Сююмбике. Легенда

Правителя учили разным наукам, но сам он не имел особого рвения к учёбе — стрельба из лука или скачки на лошадях нравились ему куда больше. Как и многие ханы, он рос достаточно избалованным ребёнком, практически ни в чём не зная отказа. Да и сама Гуахаршад всё время своего регентства продолжала баловать племянника: то вкусными блюдами и ароматными напитками, то красивыми рабынями в его покоях. Несмотря на свой юный возраст, у хана уже было много наложниц, большинство из которых лишь раз проходили по золотому пути. Испробовав невинность девушки на вкус, он требовал к себе лишь девственниц, пока в один из дней в его покои не попала Фидан.

Фидан и её сестра Фатима были куплены на рынке, куда попали в качестве пленниц, привезённых с земель Московского княжества. Мария и Агрипина — так назвали их родители — росли в деревне в крестьянской семье. С детства они трудились в поле и не понаслышке знали все прелести тяжёлой деревенской жизни. Девочки были очень похожи между собой, настоящие белокурые красавицы, чем и привлекли внимание главного евнуха, который выбирал новых наложниц. Девушки очень быстро поняли, что к чему в гареме, и решили во что бы то ни стало влюбить в себя повелителя и не давать никому возможности вступать на золотой путь. Очень скоро им это удалось, и Джан-Али начал приглашать в свои покои только двух фавориток, одна из которых вскоре забеременела. Пышные формы, красота и искусное поведение наложниц вскружили ему голову, и даже страсть к невинности больше не приходила ему в голову. К тому же они были достаточно умны и устраивали различные интриги, чтобы не подпускать новых рабынь к хану.

Джан-Али откинул одеяло и увидел розовые следы на простыне на уровне своих чресел.

— Значит, я выполнил свой супружеский долг, — пробормотал он с облегчением. — Хорошо, что я ничего не помню. Пусть эта Сююм более не входит в мои покои. А Гуахаршад насладится своей победой — женила меня, и более не будет стоять у меня на пути.

Он крикнул слуге, чтобы тот убрал в покоях и принёс ему немного вина — унять головную боль.

Одна из рабынь, убиравшая в комнате, была верной служанкой Гуахаршад. Она заметила следы на постели и, когда уборка закончилась, поспешила к своей госпоже рассказать об увиденном. Вскоре весь гарем шептался: жена хана была невинной, и теперь не только Фатима и Фидан будут посещать хана в покоях.

После полудня Гуахаршад отправилась к Сююм.

— Ты ещё спишь? — сказала она, присаживаясь на кровать. — Не пристало ханше спать в такое время, но я понимаю: мой племянник, наверно, всю ночь не давал тебе сомкнуть глаз.

В её голосе слышалась ласковая, но лёгкая ирония. Сююм испугалась, но, увидев положительный настрой наставницы, успокоилась и поняла: её коварный план сработал.

«О Всевышний, никто не заметил, что ночью я просто просидела в комнате супруга!» — думала она. Ей самой было очень неловко, но обратного пути уже не было.

— У меня для тебя есть подарок, — сказала регентша, протягивая красивую шкатулку. — Я хочу подарить тебе это колье. Ты теперь принадлежишь нашей великой династии. Пусть колье радует тебя и подчёркивает твою красоту. Я очень рада за тебя, моя девочка.

От этих слов у Сююм защемило сердце. Она видела, с какой любовью и теплотой ханум относится к ней, а сама обманула всех во дворце.

— Благодарю вас, моя госпожа. Мне очень приятно, что вы так беспокоитесь обо мне.

Гуахаршад обняла Сююм и поцеловала в лоб. Она прониклась к этой девочке самыми мягкими и нежными чувствами, понимая, что ввязала столь невинное создание во взрослую жизнь, где не будет пощады. Жизнь её отныне будет сопровождаться интригами, и без жёсткого, стойкого характера выжить в суровой реальности дворцовой жизни будет очень сложно.

— Сегодня я разрешу тебе поваляться в постели, — сказала Гуахаршад, — но это в первый и последний раз. Завтра ты начнёшь обучение. Я буду рассказывать и показывать тебе, как устроена жизнь в нашем ханстве. Ты должна стать верной и достойной спутницей нашему хану.

Она встала, погладила девушку по волосам и направилась к выходу.

— Да, чуть не забыла: вечером будет праздник в гареме. Музыка, танцы, много вкусного чак-чака и ароматного розового чая. Я пришлю за тобой.

Сююм осталась одна в своих роскошных покоях. Солнечный свет проникал в комнату, словно стремился пробудить юную красавицу. Его лучи, подобно дороге в новую золотую жизнь, манили её покинуть ложе и взглянуть за окно, где большие сугробы постепенно таяли в весенней сказке природы. Весёлый щебет птиц ласкал слух, воздух был наполнен неописуемой свежестью и благоуханием пробуждающейся природы.

Весь день она провела в своих покоях, наблюдая за чудесным приходом весны. Когда солнце начало клониться к закату, к ней пришли служанки и помогли принарядиться. Сююм никак не могла определиться с нарядом и причёской, поэтому времени потребовалось больше, чем изначально предполагала Гуахаршад. Хоть и с опозданием, но служанки всё же проводили молодую жену в главный зал гарема.

Там царило веселье. Играла музыка, девушки танцевали, раздавался смех. Хан сидел на троне, а возле него расположились Гуахаршад с одной стороны, а с другой — Фатима и Фидан. Настроение у всех было хорошее — пока Сююм не подошла к мужу. Как и положено, она встала на колени и поцеловала подол камзола повелителя.

Лицо хана тут же изменилось. Ещё совсем молодой и неопытный, он не знал, как себя вести. С одной стороны, жена была ему крайне неприятна. Он подозревал её в связи с регентшей и считал, что этот брак свяжет ему руки, не позволив стать единоличным правителем Казанского ханства. С другой — он понимал: теперь она его жена. И даже если ему не хочется делить с ней ложе или просто говорить, на людях и при прислуге терпеть её придётся — так же, как он терпит свою тётку, понимая, насколько глубоко та увязла в политической игре.

— Садись, жена, — улыбнулся он и сделал ещё один глоток вина. — Что-то ты опаздываешь. Праздник в самом разгаре.

— Простите, повелитель, я немного задержалась, — ответила Сююм и присела рядом с Гуахаршад.

Регентша, наблюдавшая за молодыми, не заметила холодности в их отношениях, списав всё на юный возраст и природное стеснение новобрачных. Вечер был спокойным и весёлым: все мирно беседовали и шутили. Но за этим умиротворением Фатима разглядела угрозу своему благополучию. Чтобы обратить внимание повелителя на себя, она начала инсценировать шевеление ребёнка и неудобство позы.

Джан-Али, уже немного охмелевший, призвал её к себе на трон, где она и провела остаток вечера — что нарушило все традиции казанского гарема. Гуахаршад, конечно же, заметила столь вызывающий поступок, но не стала портить всем праздник, решив отругать наложницу за наглость после торжества. Однако сделать этого не удалось: ту ночь Фатима провела в покоях хана, упиваясь его любовью.

Утром старшая ханбике отправилась к повелителю, решив навести порядок в гареме. В дверях она столкнулась с беременной наложницей, которая выходила из покоев. Та лукаво поклонилась ханбике и отправилась в свою комнату. Гуахаршад понимала, что ночь Джан-Али провёл в объятиях наложницы, а не молодой жены, и увидев Фатиму, просто пришла в ярость.

— Тебе следует более уважительно относиться к своей жене, племянник! — жёстким голосом, входя в комнату, сказала ханбике. — Ты только вчера женился, а ночи проводишь с наложницами. Тебе очень важно сейчас родить наследника от жены. Он будет благородной крови и породнит нас с Ногайским ханством. Неужели ты этого не понимаешь? — разъярённо высказывалась она, поднимая палец вверх.

Джан-Али, не выдержав напора наставлений тёти, схватил её за запястье и раздражённо ответил:

— Ты более не регент мне. Я вырос и сам могу решить, кто будет спать в моей постели. Это то место, куда твой нос более не залезет. — Он отдёрнул руку и развернулся.

— Есть традиции! И ты не простой мурза, — не унималась Гуахаршад. — Ты хан большого сильного государства. От твоих решений зависит жизнь огромного числа людей. Ты не сможешь навести порядок в государстве, если не наведёшь порядок в гареме.

— Это не твоего ума дело! — повысил голос хан. — Отныне я не позволяю тебе вмешиваться в мои дела. Мои женщины — не твоя забота. А если ты не угомонишься, я вышлю тебя из дворца.

— Хорошо, — сдержанно ответила Гуахаршад. — Но помни: жена твоя не простая рабыня, а дочь знатного ногайского бия. В твоих интересах сделать её счастливой. Если она будет лить слёзы, это вряд ли понравится её отцу и братьям.

— Не забывай, что именно ты подсунула мне её, — усмехнулся Джан-Али. — Она ещё слишком молода. Да и совсем не в моём вкусе.

— О чём ты, Джан-Али? Твоя жена — эталон красоты.

— Ну, это на твой вкус. А вообще, я думаю, ты просто мстишь мне. Раз сама семьи и детей не имеешь, хочешь отыграться на мне. Хоть ты и была замужем за Ширином, детей так и не родила — и сама же своего мужа на плаху привела. А теперь просто злишься и мстишь всем вокруг.

Слова племянника очень ранили ханбике. Её молодость и замужество хранили огромную тайну и рану на сердце, о которой она не могла никому рассказать. Свидетелей той страшной истории уже почти не осталось. Словно кинжал в самое сердце воткнул Джан-Али — настолько болезненными оказались его слова для ханум. Скупая слеза появилась на щеке женщины. Многое она могла пережить и вытерпеть, но воспоминания юности всегда печалили её. Властная, сильная, целеустремлённая, всегда знающая свою цель — она оказывалась беспомощной перед своими воспоминаниями. Даже по прошествии стольких лет боль не утихла в её сердце.

Видя, как изменилось выражение лица ханбике, Джан-Али понял, что сильно задел её, но продолжил лить яд на кровоточащую рану, хотя и не догадывался, в чём же секрет такой перемены в настроении тётки.

— Я точно знаю, как ты ненавидишь меня, — продолжал он. — Ты стала регентом лишь для того, чтобы добраться до власти. Ты наслаждаешься своим могуществом. Я положу конец твоей гордыне. Лишь я один — правитель в этом ханстве.

— Как вам будет угодно, повелитель, — с сарказмом ответила Гуахаршад. — Но я буду ждать, когда вы попросите меня о помощи в государственных делах.

Она покорно поклонилась и отправилась к себе, понимая: ни духу, ни знаний, ни терпения у Джан-Али не хватит, чтобы управлять ханством. Много размышляя, она решила не вмешиваться в жизнь родственника — по крайней мере, до тех пор, пока тот сам не осознает, что без неё ему не справиться. «Дело молодое, — подумала она, — само собой решится. Лишь время сейчас будет нам помощником».

У Сююм началась новая жизнь во дворце. Гуахаршад позаботилась об учителях, которые ежедневно давали уроки. Раз в неделю Сююм обязательно посещала многоминаретную мечеть и подолгу беседовала с Кул-Шарифом на самые разные темы. И конечно же, она была частой гостьей самой большой библиотеки в Казани.

Гуахаршад всегда брала свою юную подопечную в город, когда прогуливалась по улицам или рынку, рассказывала о некоторых делах и политической обстановке. В отличие от многих мусульманских стран, женщины в Казанском ханстве не носили чадру, полностью скрывавшую их от посторонних взглядов. Эту традицию завела ещё Нур-Султан — мать Гуахаршад, показывая стойкость, целеустремлённость и властность женщин в правящей династии Казанского ханства. Подражая правителям, женщины тоже становились более раскрепощёнными, но всё же покрытая голова, длинный рукав и длинный подол платья оставались безусловным атрибутом любой женщины.

По натуре Сююм была очень наблюдательной и доброй. Её сердце всегда трогали беды простых людей, которым она стремилась помочь. Во время прогулок по Казани она всегда старалась посмотреть, как живут простые люди. Если Гуахаршад, прогуливаясь по городу, ставила для себя цель узнать настроение народа, его пересуды, настрой и благосостояние населения, то Сююм помимо эстетического удовольствия от архитектуры города всегда наблюдала за беспризорными детьми и нищими.

Буквально спустя две недели после свадьбы, во время прогулки по городу, госпожи стали свидетелями очень неприятного случая. Несмотря на то что весна вступала в свои права и небо восхищало своей синевой всех горожан, воздух был ещё очень холодным — так что даже щёки мёрзли. Гуахаршад и Сююм решили пройти пешком до базара. По обе стороны улицы раскинулись бревенчатые дома с чудесными расписными ставнями. У многих имелись пристрои, откуда велась торговля для знатного населения, или чайханы, где мужчины за чашкой чая обсуждали насущные дела.

Из одного дома вышла роскошно одетая женщина в тёплой красивой шубке с собольим воротником. Уже совсем не молодая, она показывала свой лоск. А за ней шла женщина лет тридцати пяти, закутанная в потёртые шали, заплаканная, взывающая к милости и помощи своей старшей госпожи.

— Халим-ханым, умоляю вас, не выгоняйте меня! Как же я буду жить? — взывала она.

— Да ты уже не молода, да ещё и с животом. Больше месяца от тебя толку нет. А родишь — куда я твой приплод дену? Почему так долго скрывала? — ответила роскошная дама. — Идём на базар. Али сейчас быстро решит твою проблему.

— Это невинное дитя! Я должна дать жизнь хотя бы одному ребёнку! Али не пощадит меня — избавит от дитя и продаст на тяжёлые работы. Я долго не проживу. Я столько лет работала у вас! Сколько мужчин оставались довольными, сколько золотых монет оставляли! Были и те, кто бил, и что только не вытворяли — я всё покорно терпела. Неужели за столько лет я не заслужила и капли сострадания и сочувствия? — упав на колени, взмолилась она.

Женщины, хоть и не кричали, но их разговор отчётливо услышали ханши, которые были одеты в простую одежду, отчего прохожие не заметили среди них великих господ. Сююм от ужаса услышанного взглянула на старшую ханым.

— Мы обязаны вмешаться! Эта бедная женщина сейчас замёрзнет и вообще потеряет ребёнка.

Юную ханбике очень взволновала увиденная картина.

— Мы не можем вмешиваться, дорогая, — с отвращением сказала Гуахаршад. — Это падшая женщина.

— Как это? — удивлённо спросила Сююм. — Все мы рабы Всевышнего. Каждый заслуживает прощения и помощи.

— Это Халим-ханым, владелица дома терпимости, куда наведываются важные чины нашего города. Как бы я ни хотела прикрыть этот дом мерзости и разврата, ничего поделать не могу. Низменное начало мужчин протаптывает дорогу к греху. Я долго боролась с этими домами и нашла компромисс: оставить всего два и не более ста работниц. Все они из числа рабынь, купленных на базаре. В основном это пленницы с русских земель, — с сожалением ответила Гуахаршад.

— Я хочу купить эту женщину себе в рабыни! — воскликнула Сююм.

В этот момент Халим-ханым потянула женщину за рукав. Та стояла на коленях, моля свою госпожу, и не хотела вставать, но от напора хозяйки пошатнулась, поскользнулась и с силой упала на живот. В то же мгновение вокруг женщины образовалась лужа с примесью крови. От боли и отчаяния она взвыла, издав дикий крик.

— Вставай, Альбина, вставай! — крикнула ей хозяйка.

Но рабыня, словно испуганный и раненый котёнок, лежала на холодной земле, плача и издавая стоны от боли. Сююм не смогла вынести этого ужасного зрелища и бросилась на помощь женщине, лежавшей в луже крови. Она подала ей руку и велела стражам отвезти её во дворец.

— Сколько стоит ваша рабыня? — спросила она Халим-ханым неодобрительным тоном.

— Как вы смеете?! — возмутилась та. — Люди! Что за произвол?! Я буду жаловаться!

— Не стоит раздувать скандал, ханым, — произнёс начальник стражи Гуахаршад, подходя к ней справа и беря за руку.

Владелица непристойного заведения сразу же замолчала, понимая: непростые люди заинтересовались её рабыней, и лишние проблемы ей ни к чему. Ей и так стоило больших усилий добиться разрешения на работу своего дома. Только подкупом влиятельных вельмож — частых посетителей её заведения — она смогла получить возможность и дальше получать большой доход. Сама она никогда не была во дворце, и поэтому не видела в глаза регентшу, и сейчас её просто не узнала.

Начальник стражи дал Халим-ханым мешок монет и спросил:

— Довольно?

От испуга Халим не могла проронить ни слова и лишь кивнула.

Тем временем Сююм и Гуахаршад уже направились к своей карете, вслед за несчастной рабыней. Старшая ханым очень рассердилась на Сююм.

— Девочка, что ты творишь? Разве можно встревать в такие дела? Если нас кто-то узнает — что за пересуды потом пойдут по городу? Ещё распутниц нам в гареме не хватало! — возмущённо, шёпотом, молвила старшая ханбике.

— Я всё понимаю, но совесть моя не позволила мне остаться безучастной, — возразила Сююм.

— Жизнь очень несправедлива. Среди этих улиц много обездоленных людей, детей и стариков. Мы при всём желании не сможем всем им помочь. В праздники мы раздаём еду и по возможности пристраиваем детей, но так всегда было и будет.

— Я бы хотела изменить мир, чтобы никто не мёрз и все были сыты. Рабы — чем они хуже нас?

— Ты задаёшь интересный вопрос, но такова их судьба. Ты родилась с благородной кровью. Ты — будущее этого города, важное звено. Родишь нового хана, который будет после тебя управлять государством. А у него будет свой сын, что позже тоже сядет на трон. Без хана это государство не может существовать. Хан и его ближайшее окружение найдут способ организовать жизнь многих людей, сделать её лучше. Будут завоёваны новые земли, построены новые дома, мечети, медресе, будет развиваться наука, медицина, культура и искусство. Но чтобы этого достичь, надо закрывать глаза на некоторые вещи.

— Вы правы, моя госпожа, — расстроенно глядя на окровавленную, ледяную брусчатку, сказала Сююм. — Но когда людское горе так рядом и я знаю, что могу сделать этот мир чуточку лучше, я сделаю всё на свете, чтобы помочь.

К этому моменту они дошли до кареты, где уже лежала рабыня, и быстро отправились во дворец.

К сожалению, малыш не выжил. Его, уже мёртвого, пришлось извлечь из женщины. Альбина несколько дней не приходила в сознание, а очнувшись и узнав о гибели дочери, совсем замкнулась. Она молчала и только плакала, лёжа в лазарете гарема. Никто из слуг и наложниц не знал, какую женщину привезли госпожи в тот день, и терялся в догадках. Страже было велено молчать под страхом смертной казни.

Сююм уговорила свою покровительницу оставить рабыню во дворце и после выздоровления взять её к себе в услужение. Но, увидев, насколько милосердна и добра новая ханша, Гуахаршад решила на время приостановить прогулки Сююм по городу и запретила ей покидать дворец без надобности. Лишь мечеть и прилегающая к ней библиотека остались местами, где могла бывать молодая госпожа.

Шло время. Альбина поправилась, и Сююм поселила её в комнате для служанок, смежной с её собственной. До этого там никто не жил — юная бике изначально отказалась от личной прислуги. Теперь же, спустя более двух месяцев пребывания в гареме, у неё всё же появилась служанка. Альбина хатун была очень кроткой и ничего не говорила. Не улыбалась и вообще не проявляла практически никаких эмоций. Сююм решила не беспокоить её и дать время пережить горе, которое обрушилось на женщину. За что Альбина была очень благодарна маленькой госпоже и старалась угодить ей. Но большую часть дня всё равно сидела в своей маленькой комнате и часами смотрела на свой медальон. Каждое утро она приносила госпоже кувшин с чистой водой и помогала девушке умываться. Потом Сююм всегда подходила к окну и рассматривала, как расцветают тысячи тюльпанов в дворцовом саду.

Почти каждое утро Сююм видела, как Гуахаршад в сопровождении верных слуг спешно проходит мимо её окон, совсем не обращая ни на кого внимания. Ей стало очень интересно, куда же так торопится её покровительница. И вот в один из дней Сююм решила прогуляться утром и посмотреть, куда же она так спешит.

Она проснулась пораньше и спустилась в сад, спрятавшись за куст сирени, ещё не набравшей цвет. Погода стояла замечательная. Солнце тёплыми лучами хорошо прогрело воздух, аромат тюльпанов и только распускающейся черёмухи заполонил весь сад. Яркие краски весны радовали глаза, и настроение от этой свежести и красоты было просто великолепным. А ещё шпионские тайны очень интриговали молодую ханбике.

Как обычно, Гуахаршад спешно направлялась вдоль дворца, завернула за угол и исчезла в кустах. Сююм не могла понять, куда же она делась, и решила осмотреть заросли, в которых скрылась старшая бике.

За высокими кустами и деревьями стояла стена высотой больше одного этажа, в которой виднелся небольшой проём с дверью. Из-за густых зарослей это место было совсем не видно — Сююм ни разу не замечала его, хотя прогуливалась здесь почти каждый день. Любопытство пересилило, и она тихонько шагнула в проём, увидев очень странную картину.

Перед ней раскинулся маленький дворик, окружённый с трёх сторон глухими стенами, в том числе и деревянной стеной самой Казани, под которыми росли низкие, хорошо подстриженные ещё с прошлого года кусты. С четвёртой стороны находились маленький балкончик и два окна какой-то комнаты — скорее всего, это были чьи-то покои в гареме, и на втором этаже дворца в этом месте окон не было. Много клумб, ухоженных, но ещё не полностью набравших зелень, радовали глаз. В центре дворика стояла красивая кованая скамейка, на которой сидела Гуахаршад, а перед ней под изящным навесом виднелись две могильные плиты.

— Вам нельзя сюда, хатун, — остановил её стражник.

На звук голоса ханбике, погружённая в свои мысли, тут же повернулась в сторону прохода.

— Пусти её ко мне, — велела она стражнику.

Сююм почувствовала стеснение, понимая, что вторглась в личные чувства наставницы.

«И что же я такая любопытная», — думала она, продвигаясь по вымощенной дорожке, окружённой цветниками, навстречу старшей бике.

— Ты нашла главную тайну моей жизни, Сююм, — вздыхая, прошептала Гуахаршад. — Лишь несколько человек знают об этом месте.

— Я столько раз проходила мимо, но никогда не видела этого замечательного садика.

— Значит, мне удалось скрыть от посторонних глаз свой рай и ад на земле, — печально произнесла ханша.

В её голосе чувствовалась сильная боль. И несмотря на то что надгробья были уже не свежими — а значит, прошёл не один год с тех трагических событий, память о которых так бережно охраняла бике, — боль не утихала.

— Наверное, пришло время мне исповедоваться, — продолжила она. — Я столько лет тащу груз этой боли в себе, и не было в моей жизни человека, кому я могла бы доверить тайну моего сердца.

Слёзы заполнили глаза ханши, голос задрожал. Она начала свой рассказ, а Сююм смиренно сидела и слушала, рассматривая изящно украшенные камни перед собой.

— Я была очень юной и глупой девчонкой с массой амбиций и обид на свою мать. Мама была великой ханшей — сначала здесь, в Казани, а потом и в Крыму. Она боготворила своих сыновей, и мне всегда казалось, что я остаюсь в тени её чувств. Любви и заботы на меня ей просто не хватало. По крайней мере, мне так казалось. Я росла избалованной девчонкой, имела лучшие украшения, наряды. Мне готовили и подавали любые блюда, какие я только пожелаю. Я жила в безмятежности, в красивых покоях, окружённая поистине прекрасными, романтичными пейзажами Бахчисарая. Строптивая, с постоянно меняющимся настроением, я тогда презирала весь мир.

Но когда мне исполнилось семнадцать, неожиданно мать решила сосватать меня. Я ждала большой, страстной любви, мечтала о молодом, красивом, статном муже, а мать и мой отчим — крымский хан — выбрали мне в мужья одного из старых тучных визирей. Его связи и положение были очень выгодны для политики ханства, и меня решили отдать ему в жёны, чтобы посадить на короткий поводок. Я сильно сопротивлялась, ругалась, и было решено отправить меня на время к брату Абдул-Латифу в Казань. Он только взошёл на престол, и нахождение родни рядом было ему очень кстати в тот момент, как объяснили моему жениху, и отложили помолвку. Для моей охраны во время пути были наняты воины во главе с их начальником — Тахиром.

Мой Тахир был высоким, широким в плечах, сильным и мужественным. Я сразу же обратила на него внимание: его красивые черты лица, голос и речи не были похожи на тех слуг и охранников, что меня окружали. Но гордыня и нрав управляли мной. Как наследница великого хана Ибрагима, я не могла даже подумать о разговоре с простолюдином. Статус и моё положение делали меня высокомерной, не спускающей взор до прислуги. Но кроткие взгляды с начальником моих телохранителей будоражили моё сердце. Я не показывала этого, не понимая, что так привлекло меня в нём. От невинных прикосновений, когда он подавал мне руку при выходе из кареты, тело моё покрывалось мурашками. Чувства эти были незнакомы для меня, а я продолжала вести себя словно Чёрное море: то бурлила лавинными волнами, придираясь к каждому слову и жесту, то была спокойной, как водная гладь бескрайних вод перед закатом. Я чувствовала, что его взгляд не был похож на взгляд простого телохранителя — в его глазах я читала безусловный интерес к своей особе, и мне это было очень лестно. Там, во дворце, возле матери, я всегда терялась в её тени. Хоть и возрастом я была намного младше, но Всевышний не наградил меня той же красотой и изяществом фигуры. Люди шептались, как у столь восхитительной женщины родилась дочь, так похожая на плебейку. Эти слухи не раз доносились до моих ушей и ожесточали моё сердце, закрадывая обиду на себя и на весь мир.