Сююмбике. Легенда

Сююм сидела у окна в своих покоях и, как обычно, читала книгу, взятую в библиотеке многоминаретной мечети. Локоны её длинных чёрных волос струились сквозь солнечный свет, падающий из окна. Безмятежное выражение её тёмных глаз скользило по страницам, и лишь изредка уголки губ княжны отражали настроение прочитанной истории. В комнате царили тишина и покой — то самое умиротворение, к которому так стремилась хозяйка этих покоев.

Стук в дверь нарушил тишину, и девушка соскочила с места, чтобы встретить старшую ханшу.

— Я очень рада вам, моя госпожа! — поклонившись, сказала Сююм.

— Ты хорошеешь изо дня в день, моя дорогая ханбике. Словно бутон великолепной розы, ты раскрываешься передо мной, радуя своей красотой и изяществом, — восхваляя, говорила старшая ханбике.

— Сегодня мне принесли удивительно вкусный чак-чак с кедровыми орешками. Может, вы выпьете чаю или лукума вместе со мной? — уважительно предложила юная ханбике. — Этот чак-чак делает лишь одна пекарня. Мне Альбина рассказала о ней. Изумительно вкусный, сочный чак-чак с молочными кедровыми орехами. Вот попробуйте, как же это вкусно. Альбина хатун! — обратилась она к служанке. — Принеси нам чай и чак-чак, что доставили сегодня мне во дворец.

Служанка покорно подчинилась своей хозяйке и начала накрывать на стол.

— Полно тебе суетиться. У меня есть важный разговор, — взяв за руку, сказала Гуахаршад.

— Это касается покоев Фидан, — перебила её хозяйка покоев. — Птички давно принесли мне эту новость.

— Как же быстро распространяются новости в нашем дворце. Да, это тоже часть моего разговора с тобой. Сегодня я была в покоях нашего хана. Это совсем не дело, что ты ему вовсе не жена. Так не должно быть, да и к тому же наше государство нуждается в наследнике. Ты молодая и красивая женщина и должна жить полной жизнью. Ты — жена великого хана, твой долг — быть подле него.

— Хан вовсе не увлечён мной, но сама я тоже понимаю, что так не должно быть. В день, когда умерла Фатима, я чётко поняла, что не хочу быть затворницей ханских покоев. Я хочу быть великой женой великого хана. Моё происхождение и мой характер меня к этому просто обязывают. Сейчас я стараюсь много читать, потому что хочу быть образованной и достойной нашего повелителя, и очень надеюсь, что он обратит на меня внимание. Пусть он не увидит моей красоты, но узнает и полюбит меня за мой острый ум.

— Девочка моя, — приобняв и поцеловав в лоб, сказала Гуахаршад, — насколько же ты мудра в свои годы! Ты правильно делаешь, что многому учишься. Джан-Али обязательно это оценит.

— Я помню, что в моём родном доме к нам однажды пришёл бывший хан Казанского ханства Сафа-Гирей.

В тот момент, когда Сююм начала рассказывать о высокородном госте в доме своих родителей, глаза её засияли, а на лице появилась влюблённая улыбка. Гуахаршад, обладая искромётной проницательностью, сразу заметила изменившееся выражение лица и тембр голоса невестки. Это навело её на мысль, что нежная, чистая, робкая Сююм, сидящая рядом на красивом диване, тайно питает тёплые чувства к предшественнику Джан-Али, и, возможно, это и служит причиной того, что Сююм и сама не стремится завоевать мужа. Эти мысли немного встревожили старшую ханбике, отчего она уже не вслушивалась в речи девушки о жёнах Сафа-Гирея.

— Тётушка, тётушка! — окликнула Сююм свою собеседницу. — Вы меня слышите?

— Да, да, моя хорошая, — ответила ей женщина.

— Вот я и говорю, что мне не хватает шика и самоуверенности. Его жёны сильно выигрывают по этим позициям по сравнению со мной. Ведь все четверо в тот день были возле него, и были они очень величественны. И сам Сафа-Гирей очень отличается от нашего хана. Он очень статный, мужественный, знающий, что ему нужно, мужчина.

Глаза Сююм блестели от разговора об этом человеке.

— Думаю, что со временем и Джан-Али станет опытнее и самоувереннее. Ещё прошло очень мало времени, как он полноценно вступил в свои обязанности. А власть — дело такое, здесь нужен опыт, а не только ясный ум. Образованность, стратегия, дальновидность и даже интуиция помогают правителю стать великим. Я очень надеюсь, что у моего племянника всё впереди.

— Но, как говорят, каждого сильного мужчину сильным делает умная, сильная женщина. Я хочу быть настоящей ханшей.

— Мне очень нравится твой настрой, моя девочка. Думаю, в ближайшем будущем хан позовёт тебя в свои покои. Будь с ним ласковой и нежной, и в ответ к тебе вернётся много любви и трепетных чувств. Я очень надеюсь, что спустя время этот дворец наполнится детским смехом ваших малышей.

— Спасибо, дорогая ханбике, — поцеловав руку, произнесла маленькая княжна.

Ей совсем не хотелось вести разговоров о том, что ей предстоят ночи в объятиях мужа, но раз уж судьба так распорядилась, кроме смирения, выхода у неё не было. С того момента, как она осознала, что хочет для себя нечто большего, чем просто жить в покоях и не показывать носа, она много раз представляла, как пойдёт в покои к хану и как ей придётся объяснять ему, что в первую ночь между ними ничего не было. Она представляла, как нежен он будет с ней, но каждый раз образ Джан-Али рассеивался в её воображении, а вместо законного супруга появлялся образ возлюбленного Сафа-Гирея, чувства к которому она обязана была просто утопить где-то в бездонном океане своего огромного сердца.

— У меня есть ещё один вопрос для обсуждения, — продолжила Сююм. — Неоднократно я видела много голодных людей, и в том числе маленьких детей, на улицах города. Возле базара живут дети-попрошайки. Они словно банда голодных и обездоленных рыщут в поисках еды и крова. Сколько же людей нуждаются в помощи, хотя бы в еде. Я вот подумала, что можно найти место и построить пекарню. Каждое утро там бы пекли хлеб и раздавали всем нуждающимся. Это было бы не так дорого, а деньги я готова выделить из своего содержания.

— Сколько же в тебе благородства! — восхитилась сказанным Гуахаршад. — Идея твоя мне очень нравится. Я поручу главному казначею всё рассчитать. Люди будут очень довольны такому благому делу. Нужно будет найти подходящее место и выделить деньги на строительство здания пекарни. Назовём её «Пекарня Сююм». Безусловно, твой авторитет поднимется среди горожан, и это будет твоим первым шагом в политическую жизнь нашего государства.

Утром следующего дня обе ханбике отправились на базар присматривать место для будущей пекарни. Главного архитектора дворца взяли с собой, в подробностях рассказав ему о предстоящем проекте. Долго они бродили, выбирая место. Много вариантов рассмотрели высокородные дамы и уже ближе к вечеру определились с участком.

Горожане, прослышав, что великие княжны ищут место для строительства пекарни для бедняков, очень обрадовались. Особенно новость порадовала бедных бродячих мальчишек и девчонок, оставшихся без попечения взрослых и скитающихся по тёмным переулкам города. В Сююм они увидели свою спасительницу и ласково стали называть госпожу Сююмбике. Новое имя великой ханши быстро распространилось среди народа, и у многих уже не поворачивался язык называть её иначе. Люди были воодушевлены такой милостью и заботой со стороны молодой ханбике. Её восхваляли и радовались появлению столь великодушной княжны в правящей династии.

Прослышав о строящейся пекарне, хан очень рассердился. Ему не понравилась эта идея. Более того, как маленький мальчик, он просто приревновал: народ больше говорит о жене хана, чем о нём самом. Его сильно возмущало, что строительство началось без его ведома и что помощницей Сююмбике в этом вопросе стала его ненавистная тётка. Злоба на Гуахаршад всё разгоралась в его сердце. Он никак не успевал за скоростью старшей ханбике, за её способностью быстро принимать решения и выполнять их. Вместе с тем здравый смысл подсказывал ему, что именно она много знает и умеет и в случае чего обязательно поддержит. Ведь именно она и её верный соратник, член дивана Булат Ширин, чьё мнение ханбике всегда принимала во внимание, помогли Джан-Али сесть на трон. Но злоба не давала покоя хану, и он вызвал тётушку к себе на разговор.

— Ты опять лезешь не в свои дела, дорогая ханым, — недовольно сказал Джан-Али. — Только благодаря моему доброму отношению к тебе ты ещё носишь голову, — продолжал он, набивая себе цену. — Я уже много раз говорил, чтобы ты держалась подальше от государственных дел.

— Да в чём же дело, милый племянник? — искренне недоумевая, возразила ханбике.

Конечно, она поняла, что его беспокоит строительство пекарни. Мудрая женщина предполагала, что это ударит по самолюбию хана, но отказать Сююм не могла и не хотела.

— А ты не понимаешь? Весь народ твердит о пекарне Сююмбике! Весь гарем жужжит, что моя молодая жена самовольничает!

— А ты, мой дорогой, объясни жужжащим пчёлам из своего гарема, что без твоего ведома здесь даже мухи не летают. Ты — могущественный хан! Разве ты мог не разрешить своей единственной, высокородной жене строительство благотворительного объекта? Благословляя твою жену, люди чтят и тебя, пусть и не кричат об этом во всеуслышание. Именно твоя династия совершает такие благие дела. Твоя жена молодец, что придумала такое. Думаю, ты должен отблагодарить её. А пчёлам, что так досаждают тебе, нужно срочно указать их место в улье, чтобы лишний раз они не беспокоили моего мудрого племянника.

Слова госпожи заставили повелителя немного призадуматься, но самолюбие его всё равно было задето.

— Думаю, вечером твоя жена навестит тебя, и ты сможешь её как следует отблагодарить.

— Я сам буду решать, когда ей приходить в мои покои, — дерзко огрызнулся хан.

— Я и не спорю с тобой. Просто нужно, чтобы и пчёлы видели, что ты здесь всё решаешь и в курсе всех дел, что происходят в стенах дворца и за его пределами. Все должны видеть: вы с женой сообща вынашиваете такие благородные деяния. А как же пчёлы увидят, что это твоих рук дело, если ты жену свою не видишь? К тому же Фидан давно уже поселилась в своих покоях, а ты так ни разу и не пригласил к себе Сююм. Уговор, племянник, уговор!

Спорить с тёткой хан не хотел и, понимая правоту её слов, жестом велел ей удалиться. Как бы досадно ему ни было и как бы далеко от себя он ни хотел держать жену, поддерживать связь с законной супругой всё же придётся. И это уже не просто вопрос личных отношений — тут включилась политическая игра, в которой он просто не мог потерпеть поражение.

Сююмбике узнала, что вечером хан ждёт её в своих покоях. Сердце девушки сильно забилось. Щёки стали багровыми, страх выдавали её глаза. Служанка Альбина сразу заметила перемены в настроении хозяйки, но не стала спрашивать, чтобы не смущать госпожу. Был выбран самый красивый наряд и подготовлены самые изысканные украшения. Истопили баню, куда принесли ароматные масла. Прислужницы поливали плечи девушки тёплой водой с отварами благоухающих трав. А расстроенная, печальная княжна сидела на тёплых камнях, задумчиво разглядывая пальцы ног.

Вновь страх, что раскроется её обман о первой брачной ночи, обуял её. Дворец был полон людей, а разделить душевные страдания было не с кем. Конечно, старшая ханбике поддерживала её во всех помыслах, но эту тайну рассказать она не могла. Увидев свою служанку, робко стоявшую в углу хаммама, ханша велела всем выйти, а полюбившуюся Альбину попросила подойти ближе. Та взяла пиалу и продолжила поливать свою бике целебной водой.

— Альбина-апа, — обратилась к служанке как к старшей сестре Сююм, — мне нужен твой совет. Ты ближе всех мне в этом дворце, да и опыта в людских делах у тебя много, — умоляюще говорила она.

— Что же случилось, моя госпожа? Чем вы так опечалены? — Служанка была тронута доверием хозяйки, к которой и так питала очень тёплые чувства.

Страх пересилил все чувства в юной девушке, и она рассказала всё о своей тайне.

— Да что же вы, моя госпожа, так переживаете об этом? Дело-то житейское. Хан, наоборот, будет очень доволен. Мужчины любят нетронутых девушек. В прошлый раз он был сильно пьян и ничего не помнил. Думаю, эта ночь будет волшебной. Вы оба вкусите плоды рая и унесётесь в страстях к небесам. Не говорите ему ничего. Всё пройдёт само собой. А сейчас надо вытереть слёзы и привести себя в порядок. Вашему мужу явно не понравится, если вы явитесь в покои с красными и распухшими глазами.

Женщина успокаивала свою госпожу, понимая, насколько та ещё юна и невинна.

— Спасибо тебе, Альбина-апа. Что бы я без тебя делала?

Сююм немного успокоилась и продолжила готовиться к предстоящей ночи.

Вечером слуга постучал в двери ханских покоев и доложил хану, что пришла Сююмбике. Хан по обыкновению сидел на троне, читая книгу и попивая вино. Большой кувшин с хмельным напитком, чак-чак и прочие яства стояли на столике возле него. Конечно, он знал, что законная супруга вскоре должна прийти, но каждой клеточкой тела стремился показать — и, главное, убедить себя, — что Сююм враг его величества.

— Пусть заходит! — велел он слуге.

Юная девушка предстала перед ним во всей красе. На изысканном белоснежном платье чёрные как смола волосы спадали вниз, создавая удивительный контраст. Большие, скромные глаза, ровные аристократические черты лица не могли не восхищать. Но только не хана. В его голове прочно сидела мысль о враждебности Сююм. Тем более незадолго до её прихода фаворитка Фидан посетила покои хана и слезно настраивала повелителя против жены, опасаясь за своё положение. Она говорила хану, что это злобная тётка хочет сместить его с престола, чтобы самой сесть на трон, а Сююм — лишь марионетка в руках высоковластной ханбике. Хан хоть и с трудом но верил, что Гуахаршад мечтаем сама сесть на трон Казанского ханства.

Джан-Али легко поддавался влиянию любимой наложницы, а если речь шла о троне, то любой, даже самый нелепый слух воспринимался им за чистую монету. Вот и сейчас к приходу жены он был уже воинственно настроен. Фидан приложила все усилия для этого — она сама боялась потерять положение при дворце и чувствовала большую угрозу со стороны законной жены и Гуахаршад-ханым. Принося тайком кувшины вина и плетя сплетни, она день за днём сеяла в сердце хана ненависть к тётке и жене своего господина.

На свою красивую, изящную супругу хан взглянул с ненавистью и презрением.

— Ну что, подослали тебя ко мне шпионить? — ехидно, с ухмылкой произнёс повелитель.

Видя, что хан опять пьян и не в хорошем расположении духа, Сююм ответила:

— Если моему господину угодно, я могу прийти в другой раз. Не хочу вас беспокоить.

— Я могу подумать, что ты сама невинность, моя дорогая жена. Всё я про тебя знаю.

Сююм очень испугалась слов мужа. «Неужели он знает правду о нашей первой ночи? Что же будет?» — подумала она. Щёки её раскраснелись, взгляд был полон страха. Тем временем хан долил остатки вина в бокал, разом выпил, встал с дивана и обошёл вокруг своей жены. Он остановился напротив её лица, разглядывая раскрасневшиеся щёки, и рукой дотронулся до пылающей нежной кожи.

— Ты не так уж и уродлива, как мне казалось. И если бы ты не была прислужницей моего врага, от которого я пока не могу избавиться, то, может быть, ты мне даже понравилась бы.

— Повелитель — Сююм растерянно смотрела на мужа. — Почему вы считаете меня своим врагом? В чём мой грех?

— В чём твой грех? — Джан-Али криво усмехнулся. — Ты за моей спиной мутить народ вздумала? Пекарни для бездомных строишь? Я тебе дозволение давал?

— Но это же богоугодное дело

— Молчать! — взревел хан. — Ты мой авторитет подрываешь! Унижаешь меня перед подданными!

Ярость и гнев охватили уже сильно захмелевшего хана. Он шагнул, но тут же покачнулся — хмель ударил в голову. Схватив новый кувшин, он плеснул вина в кубок и рухнул на диван.

— Раздевайся. Хочу на тебя посмотреть. В прошлый раз ты меня опоила чем-то — ничего не помню.

Сююм похолодела. Этот приказ, брошенный как собаке, этот пьяный, мутный взгляд Где же ласки, о которых шептала наставница? Где ухаживания? Она стояла перед мужем как рабыня, а он смотрел на неё как на непотребную вещь.

— Мой повелитель — голос её дрогнул. — Может, я приду в другой раз? Когда вы будете в более расположенном духе?

Тон, которым муж велел ей раздеться, больше подходил для прислуги, нежели для высокородной жены. Единственным её желанием было поскорее покинуть покои супруга.

— Раздевайся! Я не намерен дважды повторять! — рассердился хан ещё больше, хлебнув ещё глоток вина.

Сююм послушалась и медленно начала расстёгивать пуговицы платья. Слёзы появились на её глазах. Она чувствовала себя униженной и оскорблённой. Взгляд юной девушки совсем поник. Неожиданно она вспомнила себя в доме отца, где её смех наполнял комнаты, где она чувствовала себя любимой и свободной, где не было печали, обид и интриг.

— Чего ты нахмурилась? Думала, я буду нежен с тобой, восхвалять тебя и одаривать своим вниманием? Знай: предатели не получают желаемого.

— Я никогда не предавала вас, мой господин, — сквозь слёзы сказала ханша, снимая верхний слой платья.

Голос её дрожал, ноги предательски подкашивались от страха и унижения.

— На мне есть лишь один грех, и то он не связан с предательством.

Слова госпожи ещё сильнее раззадорили повелителя, и, словно с цепи сорвавшись, он вскочил с дивана и в мгновение ока оказался возле жены. Он схватил её за волосы и нагнул назад, чтобы видеть лицо.

— И в чём же твой грех? Отвечай сейчас же!

Он ещё сильнее стал тянуть её за волосы, причиняя боль — не только физическую, но и душевную. Джан-Али чувствовал сильную ярость, гнев обуял его.

— Отпустите меня, прошу вас! Я не сделала вам ничего плохого! — взмолилась ханбике.

— Отвечай же, бесстыжая! — стиснув зубы, всё больше и больше заводился хан.

Разум его одолевала злоба, вино стирало все дозволенные границы. В сапоге он всегда носил небольшой нож. И тут, рассвирепев словно дикий зверь, он вытащил нож и разорвал им оставшиеся одежды ханши. Всё ещё держа жену за волосы, он поволок её на кровать, швырнул словно какое-то отребье и сам навалился на неё. Сююм пыталась вырваться, кричала от ужаса, боли и обиды, но хана это только заводило — всё жестче и грубее он истязал свою жертву.

Вскоре Сююм перестала кричать. С силой сжимая одеяло, лицо её больше не содрогалось от каждого движения хана — она просто лежала неподвижно, и лишь текущие слёзы давали понять, что она ещё жива. Сколько мыслей пролетело в голове этой несчастной девушки — дочери великого ногайского бия, воспитанной в любви и ласке родителей, получившей хорошее образование, обладающей огромным состоянием! Ей совсем не предназначалось находиться здесь в таком унизительном положении. Почему же никто не спас её в этот момент? Не было никого рядом: ни слуг, ни старшей ханбике. Как же так получилось, что её невинность была нарушена таким жестоким образом? Как вышло, что девушка с душой ангела, лицом словно райский цветок, кожей нежнее самых дорогих шелков, в награду за всю свою добродетель получила столько боли и унижения?

Испытав сладострастие, хан привстал на колени. Перед ним неподвижно на животе лежала Сююмбике. Голова кружилась, злоба немного поутихла, но вдруг он увидел испачканную в крови жену и простынь под хатун. Ярость взыграла в нём с новой силой. Он намотал чёрные волосы девушки на руку и резко притянул её к себе. От боли она сильно взвыла, а хан приставил нож к её горлу и велел замолчать.

— Так значит, ты обманула меня, бесстыжая? В прошлый раз я так и не овладел тобой? — закричал он.

— Я не хотела никого обманывать. Всё само собой так получилось, — тихо ответила девушка.

Слёзы более не текли из её глаз. Она мечтала лишь о том, чтобы этот день поскорее закончился и она покинула покои хана — чтобы более сюда не входить. Она хотела уйти и написать письмо отцу и матери, умоляя забрать её домой: такая жизнь ей вовсе не нужна. Гордость, чувство самосохранения кричали ей скорее покинуть это злосчастное место.

Тем временем Джан-Али никак не мог успокоиться. Гневно смотрел он на жену, пытавшуюся освободить волосы из его рук, и тут сильнее нажал на нож. Лезвие поранило девушку, а он продолжал медленно вести ножом по телу, оставляя кровавый след.

— Ты на всю жизнь запомнишь, хатун, что нельзя обманывать меня. Эту ночь ты будешь помнить всю жизнь. Я одариваю тебя несмываемой наградой.

Словно дьявол вселился в хана в этот момент. С такой жестокостью он резал тело своей жены, доведя лезвие ножа до самого низа живота. Где-то порез был глубже, и кровь потекла тонким ручейком, пачкая одежды хана и постель. Довольный своими злодеяниями, он поднялся с кровати, потянул за волосы жену и вытолкнул её из покоев. Девушка — практически полностью обнажённая, оставшаяся лишь в небольших лохмотьях от красивого платья — упала на пол и потеряла сознание.

Хан закрыл свои двери, оставив юную жену на полу возле своих покоев. Слуги переглянулись: они не знали, что делать. Полуобнажённая ханша лежала перед ними без чувств, а повелитель не отдал никакого приказа. Один из слуг сказал, что нужно позвать хранителя покоев, и тут же побежал за ним. Буквально спустя пару минут в конце коридора, ведущего к ханским покоям, появился хранитель. В руках он держал покрывало, в которое закутал ханшу, и отнёс её в лазарет. Слуга же тем временем был отправлен к Альбине хатун.

В коридорах дворца было пусто — все уже спали, и эта история с истекающей кровью госпожой ещё не разнеслась по дворцу.

Сююмбике уложили на кровать. Покрывало к этому времени уже всё пропиталось кровью. Лекарша сейчас же осмотрела ханшу и с ужасом взглянула на хранителя покоев:

— Кто же это сотворил с бедной госпожой?

Но хранитель велел молчать и делать своё дело. Альбина посмотрела на свою любимую Сююм. Для неё всё сразу стало очевидно. Сердце разрывалось от боли — она не думала, что такое может произойти с великой госпожой. Не мешкая, она отправила евнуха, сторожившего лазарет, к Гуахаршад.

Старшая ханбике ещё не спала в этот поздний час. Взор её был устремлён вдаль, за стены крепости, где на небе вдоль линии горизонта виднелись столбы дыма от домов окрестных деревень, соединяющие словно мост небо и землю. В эту ночь, как и во многие другие, она вспоминала своего Тахира и мечтала, что когда придёт время, она пройдёт по этому мосту к вратам рая, где он в белоснежных одеждах будет ждать её, держа за руку их маленького сына.

Стук в дверь быстро вернул мысли ханбике из сладких грёз в холодную реальность. А услышав о случившемся, душевная боль пронзила её тело. Даже в самых страшных своих видениях она не видела такого ужаса. Опять её дар предательски не проявился в нужный момент.

— Бедная моя Сююм, — шептала она, наспех надевая кафтан, спускаясь по лестнице в коридор, что вёл в комнаты лазарета.

Все кружили над истекающей кровью девушкой, а она никак не приходила в сознание. Рана её была очень длинной. Много крови потеряла юная ханбике, поэтому лекари не давали никаких прогнозов, понимая, что девушка ещё долго будет лечиться, а шрам от пореза длиною на всё тело останется навсегда. Кровь никак не останавливалась, хотя делалось всё возможное, чтобы бедная девочка — бледная, словно простыня, с отёкшими веками от океана слёз, пролитых в покоях хана — очнулась. На раны наложили повязки с мазью из крапивы и замотали девушку в ткани.

Неожиданно губы её немного зашевелились, и она издала еле заметный стон. Старшая ханбике тут же припала к девушке, взяв её за руку. А Сююм еле слышно произнесла:

— Сафа

Женщина в ту же минуту разгадала все секреты сердца юной ханым. Она наконец поняла печаль девушки накануне свадьбы. А то, что сделал Джан-Али с молодой девушкой, вызывало в ней дичайшую боль, и ей очень хотелось вернуть время назад и всё исправить. Она воспринимала молодую ханбике как собственную дочь — настолько сильной оказалась её привязанность к ней.

В голове у старшей ханбике поселились мысли о том, как же исправить то, что она натворила. Она и подумать не могла, что племянник окажется настолько жестоким, грубым, тираничным человеком. Как же она могла воспитать такого зверя? Как не заметила, что с ней живёт столь жестокий человек? В голове были тысячи мыслей, а она пыталась найти лишь одну верную — выход из этой ситуации. Она уже поняла, что никогда не сможет найти с племянником общий язык. Нужно было думать, как сделать так, чтобы и государство было в надёжных руках, ведь от этого зависела и её жизнь, и жизнь подданных, которых она, может, и не любила, но чувствовала большую ответственность за них.