Сююмбике. Легенда

Весть, которую я получил от ваших людей, заставила моё сердце биться быстрее. Знаю, чего вам стоило решиться на этот шаг. Знаю и ценю.

Я не буду писать длинных речей — не люблю тратить слова попусту. Скажу прямо: если Всевышнему будет угодно вернуть меня на трон Казанский, вы не останетесь в накладе. Я помню, кто помогал мне в трудные времена, и умею быть благодарным.

Сейчас я веду переговоры с крымской знатью. Многие из них готовы поддержать меня — одни деньгами, другие людьми. К весне у меня будет достаточно сил, чтобы войти в Казань не просителем, а правителем. Но мне нужно знать точно: сколько сановников на нашей стороне? Кто колеблется, а кто мне верен? Вы знаете этих людей лучше меня.

Ещё один вопрос, который тревожит моё сердце. До меня дошли слухи о юной ханбике, что живёт сейчас в ваших покоях. О Сююмбике. Говорят, она пережила страшные дни при нынешнем хане. Если это правда, я клянусь, что, войдя в Казань, защищу её от любых обид. Ни один волос не упадёт с её головы.

Жду от вас вестей. Берегите себя. Нам ещё многое предстоит сделать.

С уважением и надеждой на скорую встречу, Сафа-Гирей

Письмо Сафа-Гирея обрадовало ханшу больше, чем она готова была признаться даже самой себе. В каждой его строке она угадывала не просто желание вернуть трон, но подлинную волю к власти, ту самую, что отличает истинных правителей от тех, кто лишь занимает место. Однако сердце её дрогнуло от иного — он вспомнил о Сююм. Вспомнил, назвал по имени, обещал защиту. И тогда в душе Гаухаршад впервые шевельнулась мысль, от которой одновременно веяло теплом и холодком: а что, если между Сафа-Гиреем и юной ханбике может возникнуть не просто политический союз, но нечто большее? Что, если эти двое, столь разные, смогут стать друг для друга опорой?

Но тут же её разум воспротивился. У Сафа-Гирея уже было четыре жены. Четыре женщины до Сююм. И Гуахаршат слишком хорошо знала, как устроены дома, где правят гаремы. Она вспомнила их разговор с Сююмбике — тот, что случился тихим вечером, когда девушка, ещё слабая после болезни, впервые открыла ей свою душу. Рассказывала об отце и матери, о том, как они смотрели друг на друга — не как правитель и наложница, а как два сердца, бьющихся в унисон. «Я такой же любви хочу, госпожа», — прошептала тогда Сююм, и в глазах её светилась такая чистая вера в любовь, что у Гаухаршад сжалось сердце.

При четырёх жёнах такая любовь невозможна. Она знала это. Знала слишком хорошо.

И всё же разум подсказывал другое. Сафа-Гирей, при всех его недостатках, был фигурой. Сильной, решительной, способной удержать власть. Но удержать её для кого? Для Москвы или для Крыма? Гаухаршад всю жизнь придерживалась промосковской политики — в этом она видела залог стабильности, торговли, мира на границах, при том что ее родная мать была женой крымского хана. Все эти годы удавалось сохранять некий баланс. Сафа-Гирей же смотрел в другую сторону, и это не могло не тревожить.

Однако были у неё и иные знания, те, что не укладывались в привычные представления о политике. Видения никогда не обманывали её. Сколько раз за свою жизнь она убеждалась в этом? И в них она видела: судьба Казанского ханства какими-то незримыми, почти мистическими нитями связана с Москвой. Что бы ни происходило, как бы ни менялись ханы, эта связь оставалась нерушимой. Но в тех же видениях она видела и другое: Сафа-Гирей во второй раз входит в ворота Казани. Народ встречает его. Он снова становится ханом.

Противоречие разрывало её. Если она пойдёт против видений — не воспротивится ли она тем самым воле Всевышнего? Если последует за ними — не предаст ли свои убеждения и, что ещё страшнее, не обречёт ли Сююм на жизнь, полную унижений и соперничества?

Ночь уже опустилась на Казань, а в покоях старшей ханбике все ещё теплился огонёк свечи. Гаухаршад все сидела у окна, положив перед собой письмо Сафа-Гирея. Она перечитывала его уже в который раз, вглядываясь в каждую букву, словно надеясь найти между строк ответы на мучившие её вопросы, одни и теже мысли кружили в её голове..

За окном снег мягко укутывал дворцовый сад. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль свечи. Но в душе у ханши этой тишины не было.

Она вспомнила, как сама когда-то была молодой, как мечтала о любви, о верности, о том, чтобы муж смотрел только на неё. Судьба распорядилась иначе. Но Сююм… Сююм она хотела другой доли.

И тут же в голову пришли другие мысли, более трезвые, более горькие.

«Но кто я такая, чтобы выбирать для неё судьбу? Разве моя жизнь была такой уж счастливой, чтобы я могла судить, что лучше?»

Гаухаршад встала и медленно прошлась по комнате. Тени плясали на стенах, и ей казалось, что в них мелькают лица прошлого — братья, муж, нерождённый сын…

Она остановилась перед маленьким сундуком, где хранила самые дорогие вещи. Открыла, достала старый, пожелтевший платок, что когда-то принадлежал её возлюбленному. Прижала к груди.

— Любимый, — прошептала она. — Как же мне поступить?

Ответа не было, только ветер за окном жалобно завыл, взметнув снежную пыль.

Она вернулась к окну, снова взглянула на письмо. Потом перевела взгляд на другую сторону комнаты, туда, где на маленьком столике лежал другой свиток — старый, почти забытый. Это было письмо из Москвы, много лет назад присланное ей от одного из княжеских бояр. Тогда она ещё надеялась, что Казань сможет жить в мире с Москвой, торговать, крепнуть…

«А теперь я сама веду переговоры с крымским ставленником», — горько усмехнулась она. — «Что бы сказал мой любимый братец, увидев меня сейчас? Мухамед-Эмин, который столько лет держался Москвы… Он бы не понял. Или понял бы?»

Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

«Но видения… Видения никогда меня не обманывали. Я видела Сафа-Гирея у ворот Казани. Видела, как народ встречает его. Значит, такова воля Всевышнего. А если такова воля Всевышнего… кто я такая, чтобы ей противиться?»

Она прижалась лбом к холодному стеклу. Снежинки кружились в темноте, падали, укрывали землю белым саваном.

— Но Сююм… — прошептала она. — Зачем же ты, Всевышний, дал мне эти видения о её счастье с ним? Или я что-то поняла не так? Или…

Она резко обернулась, словно кто-то окликнул её. Но в комнате никого не было. Только свеча догорала, отбрасывая последние трепещущие лучи.

Гаухаршад села обратно, взяла перо. Надо было писать ответ. Но рука замерла над листом.

«Если я поддержу его приход к власти, я предам свои убеждения. Если не поддержу — предам видения. А если ещё и Сююм отдам за него… Стану ли я тогда лучше тех, кто торгует людьми ради власти?»

Она отложила перо и закрыла глаза. В темноте перед ней снова возникло лицо Сююмбике — молодое, красивое, но такое печальное. И другое лицо — Сафа-Гирея.

— Союз политических соратников… Или семейные узы? — прошептала она. — А может, всё вместе? Или ничего? А как же Джан-Али, он же законный супруг. Как им развестись? Нужно все уточнить у Куш-Шарифа!

Она взяла письмо Сафа-Гирея и перечитала последние строки: «Ни один волос не упадёт с её головы».

— Слова, — тихо сказала она. — Красивые слова. Но что за ними? Гарем? Чужие дети? Соперничество?

Она сжала письмо в руке, едва не смяв его. Потом медленно разгладила.

— Нет, — решила она. — Не сейчас. Я не отвечу ему сразу. Пусть подождёт. А я… я должна узнать мысли Сююм об этом всем! Может быть, Всевышний пошлёт мне ещё одно видение. Может быть, я пойму, как совместить невозможное.

Она подошла к постели, легла, но не закрывала глаз. Взгляд её был устремлён в потолок, где сплетались тени и свет.

Свеча догорела, и комната погрузилась во тьму. Только снег продолжал падать за окном, укрывая город, укрывая тайны, укрывая сомнения старой ханбике, которая никак не могла найти покоя между долгом, верой и любовью.

На следующее утро Гаухаршад долго не решалась войти в покои «сыену». Она стояла у двери, прислушиваясь к тишине за ней, и всё никак не могла найти нужных слов. Но откладывать дальше было нельзя — время работало против неё, и чем скорее она узнает, чего хочет сама Сююмбике, тем лучше.

Она толкнула дверь и вошла.

Сююмбике сидела у окна, закутанная в тёплый халат, и смотрела на сад, где снег уже начал понемногу оседать, обнажая тёмные ветви деревьев. При звуке шагов она обернулась, и на лице её появилась лёгкая, спокойная улыбка.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, делая движение, чтобы встать.

— Сиди, сиди, — Гаухаршад жестом остановила её и села рядом. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Отдых пошёл тебе на пользу.

— Да, — кивнула Сююмбике. — Ваши покои… они будто лечат. Я чувствую себя сильнее.

Гаухаршад взяла её руку в свои, погладила тонкие пальцы. Молчание затягивалось, и девушка, чувствуя, что старшая ханбике не просто так пришла, спросила:

— Что-то случилось, госпожа? Вы какая-то… тревожная сегодня.

— Я должна поговорить с тобой, дитя моё, — начала Гаухаршад, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О том, что ждёт нас всех впереди. И о том, что касается тебя лично.

Сююмбике насторожилась, но не отвела взгляда.

— Знаешь, что я готовлю перемены в ханстве, — продолжила Гаухаршад. — Джан-Али… он не способен править. Ты сама знаешь это лучше других.

При упоминании имени мужа Сююмбике вздрогнула и отвела глаза в сторону. Её пальцы в руке Гаухаршад чуть заметно напряглись.

— Я не стану сейчас говорить о том, что он сделал с тобой, — мягко сказала старшая ханбике. — Это слишком свежая рана. Я говорю о другом. О том, кто придёт ему на смену.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Я веду переговоры с Сафа-Гиреем. Ты знаешь его?

Сююмбике подняла глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Я… слышала о нём. Он уже был ханом до Джан-Али. Его свергли, кажется, знатные люди… — она запнулась. — Я знаю его, — тронула она рукой, былой маленький шрамчик, появившимся при её встрече с Сафа — Гиреем. — Я была совсем девочкой, когда он правил.

— Он был сильным ханом, — сказала Гаухаршад. — Непокорным, своенравным, но сильным. Народ его помнит. И я думаю… я думаю, что он сможет вернуть Казани ту силу, которую она потеряла за последние годы.

Сююмбике молчала, внимательно глядя на собеседницу. Казалось, она уже начинала догадываться, куда клонит разговор.

— В его письме ко мне, — медленно продолжила Гаухаршад, — он спросил о тебе. Сказал, что защитит тебя от любых обид. Что ни один волос не упадёт с твоей головы.

— Это… — Сююмбике опустила глаза, и на щеках её выступил лёгкий румянец. — Это благородно с его стороны.

— Он проявил к тебе интерес, — сказала Гаухаршад прямо. — И я думаю… я хочу спросить тебя, готова ли ты… согласилась бы ты стать его женой, если он вернётся на трон?

Сююмбике замерла. На несколько мгновений в комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном падает снег с веток.

— Вы предлагаете мне выйти замуж, но я все еще жена Джан-Али? — тихо спросила она.

— Я не предлагаю, я спрашиваю, — поправила её Гаухаршад. — Твоя воля для меня важна, Сююм. Ты не игрушка в моих руках. Ты стала мне дорога, и я не хочу, чтобы ты снова страдала.

Сююмбике подняла на неё глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживала их из последних сил.

— Вы знаете, чего я хочу, госпожа? — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу того, что было у моих родителей. Моя мать рассказывала мне… она говорила, что отец смотрит на неё так, будто во всём свете нет ни одной другой женщины. Что они советовались друг с другом, делили и радости и горести. Что она ему не просто жена, а… друг. Самая близкая душа.

Она выдернула руку из ладоней Гаухаршад и сжала пальцы в кулак, словно пытаясь удержать эти слова, не дать им разлететься.

— А Джан-Али… — она запнулась, и голос её стал глухим. — Ему всё равно, жива я или мертва. Но я все равно закована в узы брака с ним.

Слёзы всё же потекли по её щекам, но она не вытирала их.

— Я выжила. Я здесь. И я… — она перевела дух, — я не хочу больше быть игрушкой. Я не хочу выходить замуж за человека, у которого итак уже четыре жены, потому что ему нужен союз, а не я. Потому что он смотрит на меня и видит не женщину, а выгоду.

— Сафа-Гирей сказал, что защитит тебя, — тихо произнесла Гаухаршад.

— Защитит, — горько усмехнулась Сююмбике. — Как защищают слабую? Как защищают вещь? — она содрогнулась и замолчала.

Гаухаршад обняла её, прижимая к себе, чувствуя, как сотрясается тело девушки от беззвучных рыданий.

— Тише, тише, моя родная, — шептала она, гладя её по волосам. — Я не заставляю тебя. Я только спрашиваю. Твоё слово будет решающим.

Сююмбике отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на старшую ханбике с неожиданной твёрдостью.

— Я не против выйти замуж, госпожа, — сказала она. — Я понимаю, что так устроен наш мир. Женщина должна быть за мужем, иначе она ничто. Но я… я не смогу делить мужа с другими женщинами.

Она сжала губы, словно боясь сказать лишнего, но потом всё же продолжила:

— Я уже получила свой урок. Джан-Али…— Она отвернула ворот тёплого халата, оголив шею и часть груди, — взору открылся уродливый шрам, тянущийся от самой шеи вниз.

Она посмотрела Гаухаршад прямо в глаза.

— Если Сафа-Гирей хочет взять меня в жёны, пусть берёт. Но я не буду жить в гареме, госпожа. Я не буду ждать, когда он вспомнит обо мне, стоя в очереди. Тогда я просто уеду из дворца. Я лучше останусь одна, чем снова превращусь в тень.

Гаухаршад смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается тепло. Эта девочка, такая юная, такая хрупкая, пережившая столько боли, нашла в себе силы сказать это. Сказать, что она достойна большего.

— Ты права, — тихо сказала Гаухаршад. — Ты права, Сююм. Ты не игрушка и не вещь. И я… я не допущу, чтобы ты снова оказалась в таком положении.

Она взяла её за руки и сжала их крепко-крепко.

— Я поговорю с Сафа-Гиреем. Я скажу ему, что если он хочет тебя в жёны, то ты будешь не четвёртой, не пятой, а первой и единственной, пока он этого достоин.

Сююмбике посмотрела на неё с удивлением и робкой надеждой.

— Вы можете так сказать ему?

— Я могу делать всё, что нужно для счастья тех, кто мне дорог, — твёрдо ответила Гаухаршад. — А ты мне дорога, девочка моя. Дороже, чем все политические союзы.

Она встала, поправила платье и посмотрела на Сююмбике с мягкой улыбкой.

— Отдыхай. Я скоро вернусь. И, возможно, у меня будут для тебя хорошие новости, к тому же нужно узнать про развод. В твоём положении это точно законно, я все узнаю у Кул-Шарифа.

Она направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Сююмбике всё так же сидела у окна, и в её глазах, наконец, зажглось что-то, чего Гаухаршад не видела там с того самого первого дня. Живой свет. Надежда.

— Сююм, — сказала она тихо. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И ты достойна любви. Настоящей. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Сююмбике кивнула, и на губах её заиграла едва заметная улыбка.

— Спасибо вам, госпожа. За то, что спросили. За то, что слушаете.

Гаухаршад вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, закрывая глаза. Сердце её колотилось где-то у горла.

«Теперь я должна сказать это Сафа-Гирею», — подумала она. — «Сказать, что если он хочет трон, то должен выполнить одно условие».

Она открыла глаза и решительно направилась к себе, чтобы написать письмо. Такое, какого ещё никогда не писала ни одному правителю.

От Гаухаршад, старшей ханбике Казанского ханства, — Сафа-Гирею, законному наследнику престола.

Да будет милость Всевышнего с тобой.

Письмо твоё я получила и прочла с великим вниманием. Рада, что ты не забыл землю, где правил, и готов вернуться, чтобы вновь взять на себя бремя власти. В Казани ждут перемен. Джан-Али показал себя неспособным правителем, и многие из знати готовы поддержать твоё возвращение. Булат Ширин, верный мне соратник, продолжает вести переговоры с теми, кто ещё колеблется. К весне, если Всевышнему будет угодно, ты сможешь войти в Казань.

Но есть одно дело, о котором я должна говорить с тобой не как ханбике с ханом, а как женщина с мужчиной.

Ты спрашивал в письме о юной ханбике Сюю м . Ты обещал защитить её. Слова твои благородны, и я верю, что ты искренен , расцениваю это как желание заключить брак . Но прежде чем я дам своё согласие на этот союз, я должна сказать тебе правду, которую, возможно, не всякий осмелится произнести вслух.

Сююмбике — не просто дочь ногайского бея и не просто политическая фигура, с которой можно заключить выгодный брак. Она живая душа, прошедшая через такие страдания, каких не пожелаешь и врагу. Джан-Али, тот, кто сейчас занимает твой трон, едва не убил её. Она носит на себе следы его жестокости, и только по милости Всевышнего она осталась жива.

Я обещала ей, что больше она никогда не будет игрушкой в чужих руках. И я сдержу это обещание.

Поэтому я ставлю тебе одно условие. Если ты хочешь вернуться в К а зань, ты должен взять её в жёны . Сююм — пусть она будет не четвёртой и не пятой , п усть будет единственной. Я знаю, что у тебя уже есть жёны, и я прошу тебя оставить их в Крыму. Когда Сююмбике войдёт в твой дом, она должна стать единственной , не должно быть более женщин, что разделят с тобой ложе . Ты должен смотреть на неё так, как смотрел твой отец на свою главную жену. Ты должен советоваться с ней, как советовались ханы с теми, кому доверяли. И ты не должен поднимать на неё руку, иначе я, старая женщина, найду способ напомнить тебе о данном слове.