Чужая станция.

Из окон комнаты Агафьи Михайловны, старой няни, исполнявшей в его доме роль домоправительницы, падал свет на снег перед домом. Она ещё не спала. Кузьма, разбуженный ею, сонный и босиком выбежал на крыльцо. Дворняга Ласка, чуть не сбив с ног Кузьму, выскочила тоже и визжала, тёрлась о его ноги, поднималась и хотела, но не решалась положить передние лапы ему на грудь.

Из окон комнаты Агафьи Михайловны, старой няни, которая теперь за домом присматривала, свет падал на заснеженный двор. Она еще не спала. Кузьма, которого она разбудила, сонный, в одних носках, выбежал на крыльцо. Овчарка Ласка, чуть не сбив Кузьму с ног, выскочила следом и, повизгивая, терлась о его ноги, пыталась запрыгнуть, но не решалась.

– Скоро же, батюшка, вернулись, – сказала Агафья Михайловна.

– Соскучился, Агафья Михайловна. В гостях хорошо, а дома лучше, – ответил он и прошел в кабинет.

В кабинете медленно разгорался свет от принесенной свечи. Проступили знакомые детали: рога лося на стене, полки с книгами, зеркало над камином, который давно пора почистить, старый диван отца, большой стол, на столе открытая книга, сломанная пепельница, блокнот с его записями. Когда он все это увидел, на мгновение засомневался, сможет ли он построить ту новую жизнь, о которой мечтал в дороге. Все эти вещи, свидетели его прошлой жизни, словно говорили: «Нет, ты не уйдешь от нас, не изменишься. Ты останешься таким же: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправиться, падениями и вечным ожиданием счастья, которое тебе не дано».

Но это говорили вещи, а другой голос в душе твердил, что не нужно подчиняться прошлому, что все в его руках. И, прислушиваясь к этому голосу, он подошел к углу, где стояли две гири по шестнадцать килограмм, и начал поднимать их, стараясь взбодриться. За дверью послышались шаги. Он поспешно поставил гири на пол.

Вошел управляющий и доложил, что все, слава Богу, в порядке, но гречка в новой сушилке подгорела. Эта новость разозлила Левина. Новая сушилка была построена и частично придумана им самим. Управляющий всегда был против этой сушилки и теперь с плохо скрываемым торжеством сообщал о неудаче. Левин был уверен, что если гречка и подгорела, то только потому, что не были приняты те меры, о которых он сотни раз говорил. Ему стало досадно, и он сделал управляющему выговор. Но была и радостная новость: отелилась Пава, лучшая, дорогая корова, купленная на выставке.

– Кузьма, дай куртку. А вы велите взять фонарь, я пойду посмотрю, – сказал он управляющему.

Коровник для дорогих коров находился сразу за домом. Пройдя через двор мимо сугроба у сирени, он подошел к коровнику. Пахнуло навозом и теплым паром, когда открылась примерзшая дверь, и коровы, удивленные непривычным светом фонаря, зашевелились на свежей соломе. Мелькнула гладкая, черно-пестрая спина голштинской коровы. Бык Беркут лежал, и, казалось, хотел встать, но передумал и только фыркнул пару раз, когда они проходили мимо. Красная красавица, громадная, как бегемот, Пава, повернувшись задом, заслоняла от входящих теленка и обнюхивала его.

Левин вошел в стойло, оглядел Паву и поднял красно-пестрого теленка на его шаткие, длинные ноги. Взволнованная Пава замычала было, но успокоилась, когда Левин подвинул к ней телку, и, тяжело вздохнув, стала лизать ее шершавым языком. Телка, отыскивая вымя, тыкалась носом под живот матери и крутила хвостиком.

– Да сюда посвети, Федор, сюда фонарь, – говорил Левин, осматривая телку. – В мать! Даром что мастью в отца. Очень хороша. Длинная и широкая. Василий Федорович, ведь хороша? – обратился он к управляющему, совершенно примиряясь с ним из-за гречки под влиянием радости за телку.

— Сюда свети, Фёдор, фонарь сюда, — говорил Лёвин, осматривая тёлку. — В мать вся! Хоть мастью в отца. Очень хороша. Длинная и сбитая. Василий Фёдорович, ведь хороша? — обратился он к приказчику, совершенно примиряясь с ним после спора о гречке под влиянием радости за тёлку.

— А как же ей дурной быть? А Семён-снабженец на другой день после твоего отъезда приходил. Надо будет с ним поторговаться, Константин Дмитриевич, — сказал приказчик. — Я тебе раньше докладывал про машину.

Один этот вопрос ввёл Лёвина во все детали хозяйства, которое было большое и сложное, и он прямо из коровника пошёл в контору и, поговорив с приказчиком и с Семёном-снабженцем, вернулся домой и сразу поднялся наверх в гостиную.

XXVII

Дом был большой, старинный, и Лёвин, хотя жил один, топил и занимал весь дом. Он знал, что это глупо, знал, что это даже неправильно и противоречит его теперешним новым планам, но дом этот был целым миром для Лёвина. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили той жизнью, которая для Лёвина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить со своей женой, со своей семьёй.

Лёвин едва помнил свою мать. Воспоминания о ней были для него священными; и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прекрасного, святого идеала женщины, каким была для него мать.

Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он сначала представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью. Его представления о женитьбе поэтому не были похожи на представления большинства его знакомых, для которых женитьба была одним из многих житейских дел; для Лёвина это было главным делом жизни, от которого зависело всё его счастье. И теперь от этого нужно было отказаться!

Когда он вошёл в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся в своём кресле с книгой, а Агафья Михайловна принесла ему чай и со своим обычным: «А я посижу, батюшка», села на стул у окна, он почувствовал, что, как ни странно это было, он не расстался со своими мечтами и что он без них жить не может. С ней ли, с другой ли, он это будет. Он читал книгу, думал о том, что читал, останавливаясь, чтобы слушать Агафью Михайловну, которая без устали болтала; и вместе с тем разные картины хозяйства и будущей семейной жизни без связи представлялись его воображению. Он чувствовал, что в глубине его души что-то устанавливалось, успокаивалось и укладывалось.

Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор Бога забыл, и на те деньги, что ему подарил Лёвин, чтобы квадрокоптер купить, пьёт беспробудно и жену измучил; он слушал и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыслей, вызванных чтением. Это была статья о новых агротехнологиях. Он вспоминал свои сомнения в эффективности этих технологий и вдруг всплывала радостная мысль: «Через два года у меня в стаде будет два десятка коров новой породы, да ещё если получится закупить списанные дроны-опрыскиватели — чудо!» Он опять взялся за книгу.

Он слушал, как Агафья Михайловна рассказывала, что Прохор совсем Бога забыл: деньги, что Лёвин дал на лошадь, пропивает, жену избил чуть не до смерти. Слушал и читал книгу, вспоминая ход своих мыслей, вызванных чтением. Книга была о тепловизорах. Он вспомнил, как критиковал их за то, что они слишком хвастаются своими разработками, а философского взгляда им не хватает. И вдруг радостная мысль: "Через два года у меня в стаде будут две голландские коровы, может, и Пава еще жива будет, двенадцать молодых дочерей от Беркута, да еще к ним трех из племзавода – вот это будет чудо!" Он снова взялся за книгу.

"Ну хорошо, тепло и электроника – одно и то же; но можно ли в уравнении одну величину заменить другой? Нет. И что? Связь между всеми технологиями и так чувствуется инстинктом... Особенно приятно будет, когда дочь Павы станет красно-пестрой коровой, и все стадо, куда этих трех добавить... Отлично! Выйти с женой и гостями встречать стадо... Жена скажет: мы с Костей эту телочку, как ребенка, выхаживали. Как это может вас так интересовать? – спросит гость. Все, что его интересует, интересует и меня. Но кто она? – И он вспомнил то, что произошло в Москве... – Ну что же делать?.. Я не виноват. Но теперь все пойдет по-новому. Глупости, что жизнь не допустит, что прошлое не допустит. Надо бороться, чтобы жить лучше, гораздо лучше..." Он поднял голову и задумался. Старая Ласка, еще не совсем оправившаяся от радости его приезда и бегавшая лаять во двор, вернулась, виляя хвостом и принося с собой запах свежего воздуха, подошла к нему, подсунула голову под руку, жалобно поскуливая и требуя ласки.

– Только не говорит, – сказала Агафья Михайловна. – А пес... Ведь понимает же, что хозяин приехал, и ему скучно.

– Почему же скучно?

– Да разве я не вижу, батюшка? Пора мне господ знать. Сызмальства при господах выросла. Ничего, батюшка. Было бы здоровье, да совесть чиста.

Лёвин пристально смотрел на нее, удивляясь, как она поняла его мысли.

– Что ж, принести еще чайку? – сказала она и, взяв чашку, вышла.

Ласка все подсовывала голову под его руку. Он погладил ее, и она тут же у его ног свернулась кольцом, положив голову на высунутую заднюю лапу. И в знак того, что теперь все хорошо и благополучно, она слегка приоткрыла рот, поцокала губами и, удобнее устроив около старых зубов липкие губы, затихла в блаженном спокойствии. Лёвин внимательно следил за этим последним ее движением.

"Вот так и я! – сказал он себе. – Вот так и я! Ничего... Все хорошо".

XXVIII.

После бала, рано утром, Анна Аркадьевна отправила мужу сообщение о своем выезде из Москвы в тот же день.

– Нет, мне надо, надо ехать, – объясняла она невестке перемену своего решения таким тоном, будто вспомнила столько дел, что не перечислить, – нет, уж лучше сегодня!

Степан Аркадьич не обедал дома, но обещал приехать проводить сестру в семь часов вечера.

Степан Аркадьевич обещал заскочить вечером, проводить сестру на вокзал, около семи.

Кити тоже не приехала, прислала сообщение, что мигрень. Долли и Анна обедали с детьми и гувернанткой. То ли дети такие переменчивые, то ли почувствовали, что Анна сегодня совсем другая, не такая, как в тот день, когда она им так понравилась, – как будто она уже не с ними, не вовлечена в их игры. В общем, они вдруг потеряли интерес к тете, и их совершенно не волновал ее отъезд. Анна все утро занималась сборами. Писала короткие сообщения московским подругам, разбирала счета, укладывала вещи. Долли заметила, что она не в самом спокойном расположении духа, а в той тревожной суете, которая знакома самой Долли и которая обычно возникает не просто так, а часто скрывает недовольство собой. После обеда Анна ушла переодеваться в свою комнату, и Долли пошла за ней.

– Ты сегодня какая-то странная, – сказала Долли.

– Я? Тебе кажется? Я не странная, просто... дурное настроение. Бывает. Все время хочется плакать. Глупо, конечно, но это пройдет, – быстро проговорила Анна и наклонила покрасневшее лицо к косметичке, куда складывала ночной чепчик и батистовые платочки. Глаза ее особенно блестели, и в них дрожали слезы. – Так не хотелось уезжать из Питера, а теперь отсюда не хочется.

– Ты приехала сюда и сделала доброе дело, – сказала Долли, внимательно наблюдая за ней.

Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.

– Не говори так, Долли. Я ничего не сделала и не могла сделать. Мне иногда кажется, что люди сговорились меня идеализировать. Что я сделала? Что могла сделать? У тебя просто хватило любви в сердце, чтобы простить...

– Без тебя, Бог знает, что было бы! Какая ты счастливая, Анна! – сказала Долли. – У тебя все в душе ясно и хорошо.

– У каждого свои тараканы в голове.

– Какие у тебя тараканы? У тебя все так понятно.

– Есть! – вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка тронула ее губы.

– Ну, значит, они у тебя забавные, а не мрачные, – улыбаясь, сказала Долли.

– Нет, мрачные. Знаешь, почему я уезжаю сегодня, а не завтра? Хочу тебе кое-что признаться, это меня тяготит, – сказала Анна, решительно откидываясь на спинку кресла и глядя прямо в глаза Долли.

И, к своему удивлению, Долли увидела, что Анна покраснела до ушей, до темных локонов на шее.

– Да, – продолжала Анна. – Знаешь, почему Кити не приехала обедать? Она ревнует меня. Я испортила... я стала причиной того, что тот вечер был для нее мучением, а не радостью. Но, честно, честно, я не виновата, или виновата чуть-чуть, – сказала она тонким голосом, растягивая слово "чуть-чуть".

– Ой, как ты сейчас похожа на Стиву! – смеясь, сказала Долли.

Анна обиделась.

– О нет, о нет! Я не Стива, – сказала она, нахмурившись. – Я говорю тебе это, потому что я ни на минуту не позволяю себе даже усомниться в себе, – сказала Анна.

Но в тот момент, когда она произносила эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала раньше, чем планировала, только для того, чтобы больше с ним не встречаться.

– Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он...

– Ты не представляешь, как это нелепо вышло. Я просто хотела помочь, а получилось совсем другое. Может быть, против моей воли...

Она покраснела и замолчала.

– О, они это сразу чувствуют! – сказала Долли.

— Ох, они это сейчас чувствуют! — сказала Дарья Александровна.

— Но я бы просто умерла от стыда, если бы там что-то серьезное с его стороны было, — перебила её Анна. — И я уверена, это всё забудется, и Кира перестанет меня ненавидеть.

— Знаешь, Аня, если честно, я не очень-то и хотела бы для Киры этого брака. И лучше, если всё так и закончится, если этот Вронский мог в тебя влюбиться за один вечер.

— Ах, Господи, это было бы так глупо! — сказала Анна, и опять краска удовольствия залила её лицо, когда она услышала свои мысли, произнесенные вслух. — И вот, я уезжаю, нажив себе врага в лице Киры, которую я так полюбила. Ах, какая она милая! Но ты же всё уладишь, Даша? Правда?

Дарья Александровна едва сдерживала улыбку. Она любила Анну, но ей было приятно видеть, что и у неё есть свои слабости.

— Врага? Ну что ты такое говоришь.

— Я так бы хотела, чтобы вы все меня любили, как я вас люблю; а теперь я ещё больше вас полюбила, — сказала она со слезами на глазах. — Ах, какая же я сегодня дурочка!

Она промокнула лицо салфеткой и стала одеваться.

Уже перед самым отъездом приехал запоздавший Степан Аркадьевич, с красным, довольным лицом и запахом дорогого коньяка и сигары.

Чувствительность Анны передалась и Дарье Александровне, и, когда она в последний раз обняла золовку, она прошептала:

— Помни, Аня: то, что ты для меня сделала, я никогда не забуду. И помни, что я любила и всегда буду любить тебя, как лучшую подругу!

— Я не понимаю, за что, — проговорила Анна, целуя её и скрывая слезы.

— Ты меня поняла и понимаешь. Прощай, моя дорогая!

XXIX.

«Ну, всё закончилось, и слава Богу!» — была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она в последний раз попрощалась с братом, который до третьего звонка стоял у двери вагона. Она села на своё место рядом с Анютой и огляделась в полумраке купе. «Слава Богу, завтра увижу Серёжу и Алексея Александровича, и моя жизнь, хорошая и привычная, вернется в прежнее русло».

«Ну, слава богу, всё закончилось!» – подумала Анна Аркадьевна, когда брат наконец отошёл от вагона после третьего звонка. Она села на своё место рядом с Аннушкой и огляделась в полумраке купе. «Завтра увижу Серёжу и Алексея Александровича, и жизнь вернётся в привычное русло».

С той же сосредоточенностью, что и весь день, Анна принялась устраиваться в дорогу. Быстрыми, ловкими движениями она открыла и закрыла свою красную сумочку, достала подушку, положила на колени, аккуратно укутала ноги пледом и откинулась на спинку. Пожилая женщина на верхней полке уже готовилась ко сну. Две другие пассажирки переговаривались с ней, а полная старушка кутала ноги и ворчала на отопление. Анна ответила им парой фраз, но, не увидев интереса к беседе, попросила Аннушку достать из сумки небольшой фонарик. Прикрепив его к столику, она достала из сумочки нож для бумаги и современный детектив.

Поначалу чтение не шло. Сначала мешала суета и ходьба по вагону. Потом, когда поезд тронулся, невозможно было не прислушиваться к стуку колёс. Затем внимание отвлекали снег, летящий в окно, и вид закутанного в бушлат проводника, промелькнувшего за окном. Разговоры о сильной метели за бортом тоже не способствовали сосредоточенности.

Но постепенно всё вошло в свою колею: та же тряска и стук, тот же снег за окном, те же перепады температуры от жара к холоду и обратно, те же лица в полумраке и приглушённые голоса. Анна начала читать и понимать прочитанное. Аннушка уже дремала, держа красную сумочку на коленях своими широкими руками в перчатках, на одной из которых виднелась дырка.

Анна Аркадьевна читала и понимала, но чтение не приносило удовольствия. Ей не хотелось следить за жизнью вымышленных персонажей. Ей самой хотелось жить. Читала ли она о том, как героиня ухаживает за раненым бойцом в госпитале, ей хотелось самой быть там, помогать, поддерживать. Читала ли она о том, как волонтёр собирает помощь для беженцев, ей хотелось самой организовывать сборы и отправлять гуманитарные конвои. Читала ли она о том, как девушка-оператор дрона корректирует огонь артиллерии, ей хотелось самой управлять беспилотником и защищать свою землю. Но делать было нечего, и она, перебирая в руках гладкий нож для бумаги, заставляла себя читать дальше.

Анна, с той же тревогой, что преследовала её весь день, с нарочитой собранностью готовилась к поездке. Быстро и ловко открыла и закрыла свою сумку, достала небольшую подушку, положила на колени, аккуратно укутала ноги пледом и села, стараясь выглядеть спокойной. Соседка по купе уже устраивалась спать. Две другие женщины что-то говорили ей, а полная пожилая дама ворчала о холоде в вагоне, кутая ноги. Анна ответила им парой фраз, но, не желая вступать в долгий разговор, попросила Аннушку достать из сумки пауэрбанк с фонариком, прикрепила его к столику и достала из сумки электронную книгу.

Поначалу читать не получалось. Сначала мешали шум и суета, потом, когда поезд тронулся, она невольно прислушивалась к стуку колёс. Затем внимание отвлекали снег, бьющий в окно и налипающий на стекло, и силуэт проводника в форме, проходящего по коридору. Разговоры о сильной метели за окном тоже не способствовали чтению. Но постепенно всё вошло в привычную колею: та же тряска, тот же снег за окном, те же перепады температуры от жара к холоду и обратно, те же лица в полумраке и те же голоса. Анна начала читать и понимать смысл текста. Аннушка уже дремала, держа сумку на коленях своими широкими руками в перчатках, на одной из которых была дырка. Анна читала, но ей было неприятно следить за жизнью вымышленных персонажей. Ей слишком хотелось жить самой. Читала ли она о том, как героиня ухаживает за больным, ей хотелось самой ходить неслышными шагами по палате; читала ли она о том, как депутат произносит речь, ей хотелось говорить эту речь самой; читала ли она о том, как девушка на квадроцикле гоняет по бездорожью, удивляя всех своей смелостью, ей хотелось делать это самой. Но делать было нечего, и она, перебирая пальцами гладкий корпус электронной книги, заставляла себя читать дальше.

Герой романа уже был близок к своему "европейскому счастью" – прибыльной должности и большому дому, и Анне хотелось вместе с ним наслаждаться этой жизнью, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно, и что ей самой стыдно за это желание. Но почему стыдно? "Почему мне стыдно?" – спросила она себя с удивлением. Она отложила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в руках электронную книгу. Ничего стыдного не было. Она перебрала все свои воспоминания о Москве. Все были хорошими, приятными. Вспомнила вечеринку, вспомнила взгляд одного офицера, вспомнила все свои встречи с ним: ничего стыдного. Но вместе с тем чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно сейчас, когда она вспомнила об офицере, говорил ей: "Тепло, очень тепло, горячо". "Ну и что? – сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. – Что это значит? Неужели между мной и этим молодым человеком могут быть какие-то другие отношения, кроме приятельских?" Она презрительно усмехнулась и снова взялась за книгу, но уже не могла сосредоточиться на чтении. Она провела пальцем по экрану, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть не засмеялась от радости, внезапно охватившей её. Она чувствовала, что нервы её натянуты, как струны. Ей казалось, что глаза её раскрываются всё шире и шире, что пальцы на руках и ногах нервно двигаются, что внутри что-то давит на грудь, и что все образы и звуки в этом полумраке поражают её своей яркостью. Её постоянно мучили сомнения: вперёд ли едет поезд, или назад, или вовсе стоит на месте? Аннушка ли сидит рядом с ней, или незнакомая женщина? "Что там, на столике, куртка или какое-то животное? И кто я сама здесь? Я или кто-то другой?" Ей было страшно отдаваться этому состоянию забытья. Но что-то влекло её туда, и она могла по своей воле отдаваться этому чувству или сдерживать его. Она встала, чтобы прийти в себя, откинула плед и сняла тёплую кофту. На мгновение она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужчина в длинной куртке без пуговицы – это истопник, что он смотрит на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в вагон; но потом опять всё смешалось... Мужчина принялся ковырять что-то в стене, старушка стала вытягивать ноги во всю длину вагона и заполнила его чёрным дымом; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто кого-то раздирали на части; потом красный свет ослепил глаза, и потом всё закрылось стеной. Анна почувствовала, что проваливается в бездну. Но всё это было не страшно, а весело. Голос проводника, закутанного в форму, прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции, и это был проводник. Она попросила Аннушку подать ей снятую кофту и платок, надела их и направилась к выходу.

Героиня романа уже почти достигла своего английского счастья – титула и поместья, и Алина мечтала поехать туда вместе с ним. Но вдруг ее пронзило чувство стыда, как будто ей должно быть стыдно за что-то, и ему тоже. Но за что? "За что мне должно быть стыдно?" – спросила она себя с обиженным удивлением. Она отложила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжимая в руках стилус. Ничего постыдного не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила вечеринку, вспомнила Кирилла и его влюбленный, покорный взгляд, вспомнила все их переписки и встречи: ничего постыдного. Но вместе с тем, именно в этих воспоминаниях чувство стыда усиливалось, словно какой-то внутренний голос шептал ей, когда она вспоминала о Кирилле: "Горячо, очень горячо, обжигает". "Ну и что? – сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. – Что это значит? Неужели я боюсь взглянуть правде в глаза? Неужели между мной и этим молодым добровольцем могут быть какие-то другие отношения, кроме дружеских?" Она презрительно усмехнулась и снова взялась за книгу, но уже не могла сосредоточиться на чтении. Она провела стилусом по экрану планшета, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть не рассмеялась вслух от радости, внезапно охватившей ее. Она чувствовала, что нервы ее натянуты, как струны, на какие-то невидимые колки. Ей казалось, что глаза ее раскрываются все шире, что пальцы на руках и ногах нервно подергиваются, что внутри что-то сжимает дыхание и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке кажутся необычайно яркими. Ее то и дело терзали сомнения: едет ли автобус вперед или назад, или стоит на месте. Аня ли сидит рядом с ней или незнакомая женщина? "Что там, на ручке кресла, куртка или зверь? И кто я здесь? Я сама или кто-то другой?" Ей было страшно отдаваться этому забытью. Но что-то влекло ее туда, и она могла по своему желанию погружаться в него и сопротивляться ему. Она встала, чтобы прийти в себя, откинула плед и сняла теплую кофту. На мгновение она очнулась и поняла, что вошедший худой мужчина в длинной куртке без пуговицы – водитель, что он смотрит на датчик температуры, что ветер и снег ворвались за ним в салон. Но потом все снова смешалось... Мужчина с длинной спиной принялся ковырять что-то в обшивке салона, старушка вытянула ноги во всю длину и наполнила салон черным облаком пыли, потом что-то страшно заскрипело и застучало, словно кого-то разрывали на части, потом красный свет фар ослепил глаза, и все закрылось стеной. Алина почувствовала, что падает в пропасть. Но это было не страшно, а весело. Голос человека, закутанного в шарф и засыпанного снегом, прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась: они подъехали к блокпосту, и это был военный. Она попросила Аню подать ей снятую кофту и платок, надела их и направилась к двери.

– Выходите? – спросила Аня.

– Да, нужно подышать. Здесь очень душно.

— Да, надо проветриться. Тут душно.

Она приоткрыла дверь купе. Порыв ветра с мокрым снегом тут же попытался ворваться внутрь, словно споря с ней за пространство. Ей стало как-то весело от этого напора. Она распахнула дверь шире и вышла на площадку вагона. Ветер, казалось, только и ждал ее, радостно засвистел в ушах, но она ухватилась рукой за холодный поручень и, придерживая подол куртки, спустилась на перрон и обошла вагон. На площадке ветер был сильный, но за вагоном образовался небольшой затишек. С наслаждением она вдохнула полной грудью морозный воздух, оглядывая освещенную станцию.