Чужая станция.

«Кто? – спросила она себя. – Все или кто-то один?» И, не помогая мучившемуся парню, с которым она танцевала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог подхватить, и внешне подчиняясь весело-громким командам Корсунского, то бросающего всех в общий круг, то в перестроения, она наблюдала, и сердце её сжималось всё больше и больше. «Нет, это не восхищение толпы опьянило её, а восхищение одного. И этот один… неужели это он?» Каждый раз, когда он говорил с Анной, в глазах её вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала её румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой проявлялись на её лице. «Но что он?» Кити посмотрела на него и ужаснулась. То, что Кити так ясно видела в отражении лица Анны, она увидела на нём. Куда делась его всегда спокойная, уверенная манера и беззаботно-спокойное выражение лица? Нет, теперь он, каждый раз, когда обращался к ней, слегка наклонял голову, как бы желая пасть перед ней, и во взгляде его было одно выражение покорности и трепета. «Я не обидеть хочу, – каждый раз как будто говорил его взгляд, – но спасти себя хочу, и не знаю как». На лице его было такое выражение, которого она никогда не видела прежде.

— Кто? — прошептала она, глядя в зеркало. — Все они, или только один?

Она вяло поддерживала разговор с волонтером, с которым танцевала, тот явно потерял нить беседы и пытался ее восстановить. В то же время, краем глаза она следила за происходящим, стараясь не выказывать своих чувств. Корсунский, как всегда, командовал парадом: то зазывал всех в общий круг, то в кадриль. Сердце Киры сжималось все сильнее. "Нет, дело не во всеобщем внимании, а в восхищении одного человека. И этот человек… неужели это он?" Каждый раз, когда он говорил с Аней, в ее глазах вспыхивал радостный огонек, и улыбка счастья трогала ее губы. Она словно сдерживала себя, чтобы не показывать свою радость, но это все равно отражалось на ее лице. "Но что он?" Кира посмотрела на него и похолодела. То, что она так отчетливо видела в отражении Ани, теперь проявилось и в нем. Куда делась его обычная уверенность, его спокойствие? Теперь, каждый раз, когда он обращался к Ане, он слегка наклонял голову, словно желая преклониться перед ней, и во взгляде его читалась покорность и… страх. "Я не хочу тебя обидеть, — словно говорил его взгляд, — я просто хочу спастись, но не знаю, как". На его лице было выражение, которого Кира никогда раньше не видела.

Они говорили о каких-то общих знакомых, вели ничего не значащую болтовню, но Кире казалось, что каждое их слово решает их судьбу, и ее собственную. И странно, что, хотя они обсуждали, как смешно выглядит Иван Иванович со своим французским, и что для Елецкой можно было бы найти более подходящую партию, эти слова имели для них какое-то скрытое значение, и они чувствовали это так же, как и Кира. Весь этот вечер, все эти люди, все вокруг словно заволокло туманом в душе Киры. Только строгое воспитание, полученное ею, помогало ей держаться и делать то, что от нее требовалось: танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться. Но перед началом медленного танца, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары потянулись из маленькой комнаты в большой зал, на Киру накатила волна отчаяния и ужаса. Она отказала уже нескольким парням и теперь осталась без пары. И не было даже надежды, что ее пригласят, именно потому, что она всегда пользовалась успехом, и никому не приходило в голову, что она может быть свободна. Нужно было сказать матери, что она плохо себя чувствует, и уехать домой, но у нее не было сил. Она чувствовала себя раздавленной.

Она отошла вглубь небольшой гостиной и опустилась в кресло. Легкая юбка платья взметнулась облаком вокруг ее тонкой талии; одна обнаженная, худая, нежная девичья рука бессильно утонула в складках розовой ткани; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо. Но, вопреки этому образу бабочки, только что уцепившейся за травинку и готовой вот-вот вспорхнуть и расправить свои радужные крылья, страшное отчаяние сжимало ее сердце.

"А может быть, я ошибаюсь? Может быть, ничего этого не было?" И она снова и снова прокручивала в голове все, что видела.

— Кира, что случилось? — спросила тетя Лена, бесшумно подойдя к ней по ковру. — Я ничего не понимаю.

У Киры задрожала нижняя губа; она быстро встала.

— Кира, ты не танцуешь?

— Нет, нет, — сказала Кира дрожащим от слез голосом.

— Он при мне пригласил ее, — сказала Лена, зная, что Кира поймет, о ком речь. — Она ответила: "Разве вы не танцуете с Кирой?"

— Ах, мне все равно! — ответила Кира.

— Да плевать! — огрызнулась Кити.

Никто, кроме нее, не понимал, что творится у нее в душе. Никто не знал, что вчера она отшила парня, к которому, возможно, еще испытывала чувства, и все из-за веры в другого.

Графиня Нордстон выцепила Корсунского, с которым танцевала, и скомандовала ему пригласить Кити на медленный танец.

Кити танцевала в первой паре, и, к счастью, не нужно было поддерживать разговор. Корсунский, как заводной, носился вокруг, разруливая организационные вопросы. Вронский и Анна сидели почти напротив. Кити видела их, как на ладони, и вблизи, когда их пары пересекались. И чем больше она на них смотрела, тем сильнее убеждалась: ее личная катастрофа свершилась. Они были словно в своем мире, несмотря на толпу вокруг. На лице Вронского, обычно таком уверенном и независимом, застыло то самое поразившее ее выражение растерянности и покорности, как у умной собаки, знающей, что натворила.

Анна улыбалась, и эта улыбка передавалась Вронскому. Она задумывалась, и он становился серьезным. Какая-то невидимая сила приковывала взгляд Кити к Анне. Она была великолепна в своем простом черном платье, прекрасны ее полные руки с браслетами, изящная шея с ниткой жемчуга, чуть растрепавшиеся локоны, грациозные движения рук и ног, красивое, оживленное лицо. Но в этой красоте было что-то пугающее, даже жестокое.

Кити любовалась ею еще больше, чем раньше, и страдала еще сильнее. Она чувствовала себя раздавленной, и это отражалось на ее лице. Когда Вронский столкнулся с ней в танце, он не сразу ее узнал – так она изменилась.

— Отличная вечеринка, — сказал он, просто чтобы что-то сказать.

— Да, — ответила она.

В середине танца, повторяя сложную фигуру, придуманную Корсунским, Анна вышла в центр круга, взяла двух кавалеров, подозвала к себе одну даму и Кити. Кити испуганно смотрела на нее, приближаясь. Анна прищурилась, посмотрела на нее и улыбнулась, пожав руку. Но, увидев в глазах Кити только отчаяние и удивление, отвернулась и весело заговорила с другой дамой.

«Да, в ней есть что-то чуждое, демоническое и прекрасное», – подумала Кити.

Анна не хотела оставаться на ужин, но хозяин стал уговаривать.

— Ну что вы, Анна Аркадьевна, — заговорил Корсунский, беря ее обнаженную руку под рукав пиджака. — У меня такая идея для конкурса! Просто бомба!

И он, понемногу двигаясь, пытался увлечь ее за собой. Хозяин одобрительно улыбался.

— Нет, я не останусь, — ответила Анна с улыбкой. Но, несмотря на улыбку, и Корсунский, и хозяин поняли по ее решительному тону, что она не передумает.

— Нет, я сегодня у вас натанцевалась больше, чем за всю зиму в Питере, — сказала Анна, бросив взгляд на стоявшего рядом Вронского. — Нужно отдохнуть перед дорогой.

— Вы точно уезжаете завтра? — спросил Вронский.

— Да, думаю, — ответила Анна, словно удивляясь его смелости. Но неудержимый, дрожащий блеск в ее глазах и улыбка обожгли его, когда она это говорила.

Анна Аркадьевна не осталась на ужин и уехала.

XXIV.

"Да, есть во мне что-то неприятное, отталкивающее," – думал Лёвин, выйдя от Щербацких и пешком направляясь к брату. "Не гожусь я для общения. Говорят, гордость. Нет, у меня и гордости-то нет. Иначе не оказался бы в таком дурацком положении." Он представил себе какого-нибудь успешного волонтера, собранного, уверенного, который никогда не испытывал подобной душевной муки. "Да, она, наверное, выбрала бы его. Так и должно быть, и жаловаться не на что. Сам виноват. С чего я взял, что она захочет связать жизнь со мной? Кто я такой? Что я из себя представляю? Никчемный человек, никому не нужный." И он вспомнил о брате Николае и с облегчением переключился на эти мысли. "Прав ли он, что в мире столько мерзости? И справедливо ли мы судим о Николае? Конечно, с точки зрения какого-нибудь чиновника, видевшего его пьяным и оборванным, он – пропащий человек. Но я-то знаю его другим. Я знаю его душу, и мы с ним похожи. А я, вместо того чтобы поехать к нему, поехал ужинать..." Лёвин подошел к уличному фонарю, достал из бумажника адрес брата и поймал такси.

Всю дорогу к брату Лёвин вспоминал разные эпизоды из его жизни. Как Николай в университете, несмотря на насмешки сокурсников, жил как отшельник, строго соблюдая религиозные обряды, посты, избегая развлечений, особенно женщин. А потом вдруг сорвался, связался с сомнительными личностями и пустился во все тяжкие. Вспоминал историю с парнем из Донбасса, которого он взял под опеку, чтобы помочь адаптироваться, но в порыве гнева сорвался и накричал на него, так что пришлось извиняться. Вспоминал, как проиграл деньги в карты, влез в долги, а потом пытался доказать, что его обманули. (Это были деньги, которые дал Сергей Иванович.) Потом – ночь в отделении за мелкое хулиганство. Вспоминал скандальный спор с братом Сергеем Ивановичем из-за наследства матери; и последнее – службу по контракту, где он получил дисциплинарное взыскание за нарушение устава.

Всё это было отвратительно, но Лёвину казалось не таким уж ужасным, как могло бы показаться тем, кто не знал Николая, его историю, его душу. Лёвин помнил, как в период религиозного фанатизма, когда Николай искал в вере опору, никто его не поддержал, а только смеялись. Дразнили его "монахом", а когда он сломался, все отвернулись с отвращением.

Лёвин чувствовал, что в глубине души, несмотря на все ошибки, брат Николай не хуже тех, кто его презирает. Он не виноват, что родился с таким неуправляемым характером и сложным складом ума. Но он всегда хотел быть лучше. "Всё ему расскажу, всё выслушаю, покажу, что люблю и понимаю его," – решил Лёвин, подъезжая около одиннадцати вечера к хостелу, указанному в адресе.

Лёвин чувствовал: брат Николай, несмотря на весь ужас своей жизни, в самой глубине души не был хуже тех, кто его презирал. Не его вина, что он родился с таким неукротимым характером и сложным умом. Он ведь всегда хотел быть лучше. "Всё ему скажу, всё вытащу из него, покажу, что люблю и потому понимаю", – решил Лёвин, подъезжая около одиннадцати к гостинице, адрес которой ему дали.

– Наверху, двенадцатый и тринадцатый, – ответил швейцар на вопрос Лёвина.

– Он там?

– Должен быть.

Дверь двенадцатого номера была приоткрыта, оттуда валил густой дым дешёвых сигарет, слышался незнакомый голос. Но Лёвин сразу понял: брат здесь, он услышал его кашель.

Войдя, Лёвин услышал, как незнакомый голос говорил:

– Всё зависит от того, насколько грамотно и осознанно подойдём к делу.

Константин Лёвин заглянул в комнату и увидел молодого человека в толстовке с копной волос, а на диване сидела молодая женщина с рябым лицом, в шерстяном платье без рукавов и воротника. Брата не было видно. Сердце у Константина сжалось от мысли, в каком окружении живёт его брат. Никто его не заметил, и Константин, снимая берцы, прислушался к разговору. Говорили о каком-то проекте.

– Да чтоб их черти взяли, эти привилегированные! – прокашлялся голос брата. – Маша, принеси что-нибудь поужинать и вина, если осталось, или сгоняй.

Женщина встала, вышла из-за перегородки и увидела Константина.

– Там какой-то мужчина, Николай Дмитриевич, – сказала она.

– Кого надо? – сердито спросил Николай Лёвин.

– Это я, – ответил Константин Лёвин, выходя на свет.

– Кто я? – ещё сердитее повторил Николай. Было слышно, как он резко встал, зацепившись за что-то. И Лёвин увидел в дверях знакомую и всё же поражающую своей дикостью и болезненностью огромную, худую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.

Он исхудал ещё больше, чем три года назад, когда Константин Лёвин видел его в последний раз. На нём был короткий пиджак. Руки и широкие кости казались ещё больше. Волосы поредели, те же прямые усы висели над губой, те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.

– А, Костя! – вдруг произнёс он, узнав брата, и глаза его засветились радостью. Но тут же он оглянулся на молодого человека и сделал знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, словно воротник давил, и совсем другое, дикое, страдальческое и злое выражение застыло на его исхудалом лице.

– Я писал и тебе, и Сергею Ивановичу, что не знаю вас и знать не хочу. Что тебе, что вам нужно?

Он был совсем не таким, каким представлял его Константин. Самое тяжёлое и неприятное в его характере, то, что так затрудняло общение, было забыто Константином Лёвиным, когда он думал о нём. И теперь, увидев его лицо, особенно это судорожное поворачивание головы, он всё вспомнил.

– Мне ничего не нужно от тебя, – робко ответил он. – Я просто приехал повидаться.

Робость брата, видимо, смягчила Николая. Уголки его губ дрогнули.

Брат, казалось, смутился, и Николая это немного разрядило. Он дернул уголком губ.

— А, вот как? — сказал он. — Ну, проходи, присаживайся. Ужинать будешь? Маша, три порции. Стой. Ты знаешь, кто это? — обратился он к брату, указывая на мужчину в толстовке. — Это Кирилл, мой товарищ еще с Майдана, принципиальный человек. Его, конечно, сейчас прессуют, потому что он не хочет быть как все.

И он оглядел всех присутствующих, как у него было заведено. Заметив, что женщина в дверях собирается уйти, он крикнул: "Стой, я сказал!" И с той же неловкостью, сбивчивостью, которые Константин так хорошо знал, он, снова оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Кирилла: как его отчислили из университета за то, что он организовал волонтерскую группу помощи переселенцам и проводил бесплатные курсы украинского языка, как потом он пошел преподавать в школу для детей из Донбасса, и как его оттуда тоже уволили, а потом еще и судили за что-то.

— Вы из Киевского университета? — спросил Константин у Кирилла, чтобы разрядить повисшее молчание.

— Да, был, — угрюмо ответил Кирилл.

— А это, — перебил Николай, указывая на женщину, — моя близкая подруга, Мария Николаевна. Я вытащил ее из передряги, — и он дернул шеей, произнося это. — Но я ее люблю и уважаю, и всех, кто хочет со мной общаться, — добавил он, повысив голос и нахмурившись, — прошу любить и уважать ее. Она мне как жена, понимаете? Так что знай, с кем имеешь дело. И если думаешь, что это тебя как-то запятнает, то вот Бог, вот порог.

И снова его глаза вопросительно обежали всех.

— Почему это должно меня запятнать, я не понимаю.

— Так, Маша, неси ужин: три порции, водки и вина... Нет, погоди... Ладно, не надо... Иди.

XXV.

— Ну, вот, видишь, — продолжал Николай, с усилием морща лоб и подергиваясь. Ему явно было трудно собраться с мыслями. — Видишь ли... — Он указал на какие-то железные уголки, связанные проволокой, в углу комнаты. — Видишь? Это начало нового проекта, которым мы занимаемся. Это производственный кооператив...

Константин почти не слушал. Он смотрел на его болезненное, изможденное лицо, и ему становилось все жальче брата, и он не мог заставить себя вслушиваться в его рассказ о кооперативе. Он понимал, что этот кооператив — всего лишь попытка спастись от презрения к самому себе. Николай продолжал говорить: — Ты же знаешь, как капитал давит на простого человека, как наши работяги, мужики, тянут на себе всю тяжесть жизни и находятся в таком положении, что сколько бы ни вкалывали, не могут вырваться из нищеты. Вся прибыль, которую они могли бы использовать, чтобы улучшить свою жизнь, получить образование, все излишки зарплаты — забирают себе капиталисты. И так устроено общество, что чем больше они работают, тем больше наживаются барыги, землевладельцы, а они так и остаются скотами, рабами. И этот порядок нужно менять, — закончил он и вопросительно посмотрел на брата.

— Да, конечно, — ответил Константин, глядя на румянец, выступивший на скулах брата.

— И мы вот организуем слесарную мастерскую, где все производство, вся прибыль и основные средства производства будут общими.

— А где будет мастерская? — спросил Константин.

— В селе Воздрем Казанской области.

— А почему в селе? В селах, мне кажется, и так дел хватает. Зачем в селе слесарная мастерская?

— Почему именно в селе? В деревнях и так работы хватает. Зачем там слесарная артель?

— А затем, что мужики сейчас те же крепостные, как и раньше. И вас с Сергеем Иванычем это раздражает, что их хотят из этого рабства вытащить, — ответил Николай Левин, раздражённый.

Константин Левин вздохнул, оглядывая мрачную и неуютную комнату. Этот вздох, казалось, ещё больше разозлил Николая.

— Знаю ваши с Сергеем Иванычем аристократические взгляды. Знаю, что он весь свой ум тратит на то, чтобы оправдать существующую несправедливость.

— Да при чём тут Сергей Иваныч? — улыбаясь, возразил Левин.

— Сергей Иваныч? А вот при чём! — вдруг выкрикнул Николай Левин, услышав это имя. — Да что говорить? Одно скажу... Зачем ты ко мне приехал? Ты это презираешь, и отлично, так иди с Богом, иди! — закричал он, вставая со стула. — Иди, иди!

— Я ничего не презираю, — робко сказал Константин Левин. — Я даже не спорю.

В этот момент вернулась Марья Николаевна. Николай Левин сердито посмотрел на неё. Она быстро подошла и что-то прошептала ему.

— Я нездоров, стал раздражительным, — проговорил Николай Левин, успокаиваясь и тяжело дыша. — И потом, ты мне про Сергея Иваныча и его статью... Это же чушь, враньё, самообман. Что может писать о справедливости человек, который её не знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому, снова садясь за стол и сдвигая с него наполовину насыпанные сигареты, чтобы освободить место.

— Не читал, — мрачно ответил Крицкий, явно не желая вступать в разговор.

— Почему? — с раздражением спросил Николай Левин.

— Потому что не считаю нужным тратить на это время.

— Позвольте, почему вы знаете, что потеряете время? Многим эта статья недоступна, то есть выше их понимания. Но я другое дело, я вижу его мысли насквозь и знаю, почему это слабо.

Все замолчали. Крицкий медленно встал и взял шапку.

— Ужинать не будете? Ну, прощайте. Завтра приходите со слесарем.

Как только Крицкий вышел, Николай Левин улыбнулся и подмигнул.

— Тоже не в порядке, — проговорил он. — Я же вижу...

Но в этот момент Крицкий позвал его из коридора.

— Что ещё? — сказал он и вышел к нему.

Оставшись наедине с Марьей Николаевной, Левин спросил:

— Вы давно с братом?

— Уже второй год. Здоровье у него совсем плохое. Пьёт много, — ответила она.

— Как пьёт?

— Водку пьёт, а ему нельзя.

— Много? — прошептал Левин.

— Да, — сказала она, робко оглядываясь на дверь, в которой появился Николай Левин.

— О чём говорили? — спросил он, хмурясь и испуганно переводя взгляд с одного на другого. — О чём?

— Ни о чём, — смущённо ответил Константин.

— Не хотите говорить, как хотите. Только нечего тебе с ней разговаривать. Она простая, а ты барин, — проговорил он, подёргивая шеей.

— Ты, я вижу, всё понял и оценил, и с сожалением относишься к моим заблуждениям, — заговорил он снова, повышая голос.

— Николай Дмитриевич, Николай Дмитриевич, — прошептала Марья Николаевна, приближаясь к нему.

— Ладно, ладно! Да где же ужин? А, вот и он, — проговорил он, увидев официанта с подносом. — Сюда, сюда ставь, — сказал он сердито и тут же взял водку, налил рюмку и жадно выпил. — Выпей, хочешь? — обратился он к брату, тут же повеселев.

– Ладно, ладно!... А где же ужин? А, вот и он, – проговорил он, увидев официанта с подносом. – Сюда, сюда ставь, – сказал он сердито и тут же схватил бутылку водки, налил рюмку и жадно выпил. – Выпьешь? – обратился он к брату, тут же повеселев.

– Ну, хватит о Сергее Ивановиче. Я всё-таки рад тебя видеть. Что ни говори, а всё-таки родные. Ну, выпей же. Расскажи, чем занимаешься? – продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая еще одну рюмку. – Как вообще живёшь?

– Живу один в деревне, как и раньше, занимаюсь хозяйством, – ответил Константин, с ужасом глядя на то, как жадно брат пьёт и ест, и стараясь скрыть своё внимание.

– Почему ты не женишься?

– Не случилось, – покраснев, ответил Константин.

– Почему? У меня – всё кончено! Я свою жизнь сломал. Я это говорил и скажу, что если бы мне тогда дали мою долю наследства, когда она мне нужна была, вся моя жизнь сложилась бы иначе.

Константин Дмитриевич поспешил сменить тему.

– А ты знаешь, что твой Ванюшка у меня в Покровском работает, в офисе? – сказал он.

Николай дернул головой и задумался.

– Да расскажи мне, что там в Покровском? Дом всё стоит, и берёзы, и наша старая школа? А Филипп, садовник, неужели ещё жив? Как я помню беседку и диван! Слушай, ничего не меняй в доме, но лучше женись и верни всё, как было. Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хорошей.

– Да приезжай сейчас ко мне, – сказал Лёвин. – Как бы мы хорошо устроились!

– Я бы приехал к тебе, если бы знал, что не встречу Сергея Ивановича.

– Ты его не встретишь. Я живу совершенно независимо от него.

– Да, но, как ни крути, ты должен выбрать между мной и им, – сказал он, робко глядя в глаза брату. Эта робость тронула Константина.

– Если хочешь знать моё мнение по этому поводу, я скажу тебе, что в вашей ссоре с Сергеем Ивановичем я не принимаю ничью сторону. Вы оба не правы. Ты не прав больше внешне, а он – внутренне.

– А, а! Ты понял это, ты понял это? – радостно воскликнул Николай.

– Но я, лично, если тебе интересно, больше ценю дружбу с тобой, потому что...

– Почему, почему?

Константин не мог сказать, что он ценит его дружбу, потому что Николай несчастен и нуждается в поддержке. Но Николай понял, что он хотел сказать именно это, и, нахмурившись, снова потянулся к водке.

– Хватит, Николай Дмитриевич! – сказала Марья Николаевна, протягивая пухлую руку к бутылке.

– Отстань! Не трогай! Ударю! – крикнул он.

Марья Николаевна улыбнулась кроткой и доброй улыбкой, которая передалась и Николаю, и взяла бутылку.

– Ты думаешь, она ничего не понимает? – сказал Николай. – Она всё понимает лучше всех нас. Правда, в ней есть что-то хорошее, милое?

– Вы никогда раньше не были в Москве? – спросил её Константин, чтобы хоть что-то сказать.

– Не говори ей "вы". Она этого боится. Ей никто, кроме судьи, когда её судили за то, что она хотела уйти из притона, никто не говорил "вы". Боже мой, что за бред творится в мире! – вдруг воскликнул он. – Эти новые веяния, эти суды, эти волонтёры, что это за безобразие!

И он начал рассказывать о своих столкновениях с новыми порядками.

Константин Лёвин слушал его, и то отрицание смысла во всех общественных инициативах, которое он разделял с ним и часто высказывал, теперь было ему неприятно слышать из уст брата.

– На том свете всё поймём, – сказал он шутя.

— Там, наверху, всё поймём, — сказал он, пытаясь пошутить.

— Там наверху? Ох, не люблю я это "там наверху"! Не люблю, — произнёс он, задержав испуганный взгляд на лице брата. — И ведь, кажется, уйти бы от всей этой мерзости, неразберихи, чужой и своей, хорошо бы было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь. — Он передёрнулся. — Да выпей что-нибудь. Хочешь шампанского? Или поедем куда-нибудь? В караоке, что ли? Знаешь, я что-то подсел на русские песни.

Язык у него заплетался, и он начал перескакивать с одной темы на другую. Константин, с помощью Маши, уговорил его никуда не ехать и уложил спать совершенно пьяного.

Маша обещала писать Константину, если что-то случится, и уговаривать Николая Левина переехать жить к брату.

XXVI

Утром Константин Левин выехал из Москвы и к вечеру был уже дома. По дороге, в поезде, он разговаривал с попутчиками о политике, о новых логистических цепочках, и, как и в Москве, его одолевала какая-то путаница в мыслях, недовольство собой, стыд перед чем-то. Но когда он вышел на своей станции, увидел знакомого водителя дядю Петю в куртке-аляске, когда в тусклом свете из окон станции разглядел свой видавший виды "Соболь", своих коней под капотом, когда дядя Петя, пока укладывали вещи, рассказал ему местные новости – о приезде каких-то волонтёров и о том, что у коровы отёк вымя, – он почувствовал, что путаница постепенно рассеивается, а стыд и недовольство собой отступают. Это он почувствовал, просто увидев дядю Петю и машину. Но когда он надел привезённый ему пуховик, уселся, закутавшись, в салон и поехал, размышляя о предстоящих делах в хозяйстве и поглядывая на дорогу, он совершенно иначе стал понимать то, что с ним произошло. Он чувствовал себя собой и другим быть не хотел. Он хотел теперь быть только лучше, чем был прежде. Во-первых, с этого дня он решил, что больше не будет надеяться на какое-то невероятное счастье, которое, как ему казалось, должна была принести женитьба, и, следовательно, не будет так пренебрегать настоящим. Во-вторых, он больше никогда не позволит себе увлечься той гадкой страстью, воспоминание о которой так мучило его, когда он собирался сделать предложение. Потом, вспоминая брата Николая, он решил для себя, что никогда больше не позволит себе забыть его, будет следить за ним и не упустит его из виду, чтобы быть готовым помочь, когда ему будет плохо. А это случится скоро, он чувствовал. Потом и разговор брата о каких-то новых экономических моделях, к которому тогда он отнёсся так легко, теперь заставил его задуматься. Он считал переделку экономических отношений ерундой, но всегда чувствовал несправедливость своего достатка по сравнению с бедностью многих людей, и теперь решил про себя, что, для того чтобы чувствовать себя полностью правым, он, хотя и раньше много работал и жил скромно, теперь будет работать ещё больше и ещё меньше позволит себе излишеств. И всё это казалось ему таким простым, что всю дорогу он провёл в самых приятных мечтах. С бодрым чувством надежды на новую, лучшую жизнь он в девятом часу вечера подъехал к своему дому.