Чужая станция.

– Браво, Вронский! – закричал Петрицкий, вскакивая и чуть не опрокидывая стул. – Сам хозяин! Мадам, кофе ему из новой кофемашины. Вот не ждали! Надеюсь, ты доволен украшением твоего кабинета, – сказал он, указывая на мадам Шильтон. – Вы ведь знакомы?

– Еще бы! – сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая наманикюренную ручку мадам. – Как же! Старые друзья.

– Вы прямо с поезда, – сказала мадам, – тогда я побегу. Ах, я уеду сию минуту, если помешаю.

– Вы дома там, где вы, мадам, – сказал Вронский. – Здравствуй, Камеровский, – добавил он, сухо пожимая руку майору.

– Вот вы никогда не умеете говорить такие комплименты, – обратилась мадам к Петрицкому.

– Да почему же? После третьей рюмки и я скажу не хуже.

– Да после третьей рюмки любой скажет! Ну, так я вам сделаю кофе, идите умывайтесь и переодевайтесь, – сказала мадам, снова садясь и заботливо настраивая кофемашину. – Пьер, подай кофе, – обратилась она к Петрицкому, которого называла Пьером по фамилии, не скрывая своих отношений с ним. – Я добавлю сироп.

– Испортишь.

– Нет, не испорчу! Ну, а твоя жена? – сказала вдруг мадам, перебивая разговор Вронского с товарищем. – Мы тут уже поженили вас. Привез жену?

– Нет, мадам. Я родился холостяком и умру холостяком.

– Тем лучше, тем лучше. Давай руку.

И мадам, не отпуская Вронского, стала рассказывать ему, пересыпая шутками, свои последние планы и спрашивать совета.

– Он все не хочет давать мне развод! Ну что же мне делать? (Он был ее бывший муж.) Я теперь хочу в суд подавать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, следи за кофе – ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу суд, потому что мне нужны мои деньги. Вы понимаете эту глупость, что я ему якобы изменяла, – с презрением сказала она, – и поэтому он хочет пользоваться моим имуществом.

— Он никак не хочет давать развод! Что мне делать? (Он же мой муж.) Я хочу через суд. Что посоветуете? Камеровский, где кофе? Ушел! Видите, я занята. Мне нужен развод, чтобы вернуть мои деньги. Представляете, он утверждает, что я ему изменяю, — сказала она с презрением, — и поэтому хочет моими деньгами пользоваться.

Вронский слушал этот веселый щебет красивой женщины с удовольствием, поддакивал, давал полушутливые советы и сразу перешел к привычному тону общения с такими женщинами. В его петербургском кругу люди делились на два совершенно разных типа. Первый — низший: обычные, глупые и, главное, смешные люди, которые верят, что муж должен жить с одной женой, с которой он в браке, что девушка должна быть невинной, женщина — скромной, мужчина — мужественным, сдержанным и сильным, что нужно воспитывать детей, зарабатывать на жизнь, платить по счетам — и прочие глупости. Это были старомодные и смешные люди. Но был другой тип — настоящие, к которому они все принадлежали, где главное — быть элегантным, красивым, щедрым, смелым, веселым, отдаваться страстям, не стесняясь, и над всем остальным смеяться.

Вронский сначала был ошеломлен после впечатлений совсем другого мира, привезенных из Москвы. Но тут же, как будто надел старые тапочки, вернулся в свой прежний веселый и приятный мир.

Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и убежал, что и требовалось, то есть создал шум и смех и залил дорогой ковер и платье баронессы.

— Ну, пока! А то вы никогда не умоетесь, и на моей совести будет главное преступление — нечистоплотность. Так что, советуете приставить нож к горлу?

— Обязательно, и так, чтобы ваша рука была рядом с его губами. Он поцелует вашу руку, и все закончится хорошо, — ответил Вронский.

— Тогда сегодня во Французском! — И, шурша платьем, она ушла.

Камеровский тоже поднялся, а Вронский, не дожидаясь его ухода, пожал ему руку и пошел в ванную. Пока он умывался, Петрицкий вкратце описал, как изменилась его жизнь после отъезда Вронского. Денег нет совсем. Отец сказал, что не даст и долги не заплатит. Портной грозится в суд подать, и еще один тоже. Командир полка сказал, что если скандалы не прекратятся, придется уйти из армии. Баронесса надоела хуже горькой редьки, особенно тем, что все время пытается дать денег. А есть одна, он ее Вронскому покажет, — чудо, прелесть, в восточном стиле, «genre рабыни Ребеки, понимаешь». С Беркошевым вчера тоже поругался, и тот хотел прислать секундантов, но, конечно, ничего не будет. В общем, все отлично и очень весело. И, не давая товарищу вникать в свои проблемы, Петрицкий начал рассказывать все интересные новости. Слушая знакомые рассказы Петрицкого в знакомой обстановке своей трехкомнатной квартиры, Вронский почувствовал приятное возвращение к привычной и беззаботной петербургской жизни.

— Не может быть! — закричал он, отпустив кран умывальника, которым обливал свою красную здоровую шею. — Не может быть! — закричал он, узнав, что Лора сошлась с Милеевым и бросила Фертингофа. — И он все такой же глупый и довольный? А Бузулуков что?

— Да быть не может! — заорал Вронский, отпуская кран у раковины, которой он только что окатил свою здоровенную красную шею. — Не может быть! — повторил он, услышав, что Лора закрутила с Милеевым и бросила Фертингофа. — И он так же туп и доволен? А Бузулуков что?

— О, с Бузулуковым вышла история – закачаешься! — Петрицкий аж подпрыгнул. — У него ж слабость – всякие приемы, он ни одного кремлевского не пропускает. Поперся на последний в новой форме. Ты видел новые нашивки? Крутые, легкие. Так вот, стоит он… Нет, ты слушай.

— Да слушаю я, — ответил Вронский, растираясь махровым полотенцем.

— Проходит мимо замминистра с каким-то иностранным послом, и, как назло, зашел у них разговор о новой форме. Замминистра и захотела показать, какая она… Видят, наш орел стоит. (Петрицкий изобразил, как он стоит, вытянувшись). Замминистра попросила дать ей посмотреть нашивку, а он не дает. Что такое? Ему мигают, кивают, брови хмурят. Дай! Не дает. В ступор впал. Представляешь?! Этот… как его… чуть ли не силой срывать… не дает! Вырвал, отдает замминистру. «Вот, новая», – говорит замминистра. Повернула нашивку, и, можешь себе представить, оттуда – бац! – груша, конфеты, полкило конфет! Он это набрал, голубчик!

Вронский расхохотался до слез. И потом еще долго, уже говоря о другом, давился своим здоровым смехом, сверкая крепкими ровными зубами, вспоминая про конфеты в нашивке.

Узнав все новости, Вронский с помощью денщика надел китель и поехал отметиться. После этого он собирался заехать к брату, к Бетси и сделать пару визитов, чтобы начать появляться в обществе, где он мог бы случайно встретить Каренину. Как обычно в Москве, он выехал из дома с намерением вернуться не раньше поздней ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

В конце зимы в квартире Щербацких собрался консилиум, чтобы решить, что с Кити и что делать, чтобы восстановить ее слабеющие силы. Она болела, и с приближением весны ей становилось только хуже. Участковый терапевт прописывал ей то рыбий жир, то железо, то еще какую-то ерунду, но ничего не помогало. И поскольку он советовал с наступлением тепла уехать на воды, пригласили светило. Светило, еще не старый, весьма импозантный мужчина, потребовал осмотра пациентки. Он с особым удовольствием, казалось, подчеркивал, что девичья стыдливость – это пережиток прошлого и что нет ничего более естественного, чем когда еще не старый мужчина ощупывает молодую обнаженную девушку. Он считал это естественным, потому что делал это каждый день и при этом ничего не чувствовал и не думал, как ему казалось, дурного. Поэтому стыдливость в девушке он считал не только пережитком прошлого, но и личным оскорблением.

Пришлось покориться, потому что, несмотря на то, что все врачи учились в одном институте, по одним и тем же учебникам, знали одну и ту же науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, будто этот светила – плохой врач, в семье княгини и в ее кругу почему-то считалось, что этот светила знает что-то особенное и только он может спасти Кити. После внимательного осмотра и прослушивания растерянной и смущенной до предела пациентки светила, тщательно вымыв руки, стоял в гостиной и беседовал с князем.

Пришлось согласиться, хотя все врачи учились по одним учебникам, знали одну науку, и, несмотря на то, что некоторые отзывались об этом светиле медицины нелестно, в доме княгини и в их кругу почему-то считалось, что именно этот знаменитый доктор обладает особым знанием и только он может спасти Китти. После тщательного осмотра и прослушивания смущенной и растерянной от стыда больной, знаменитый доктор, старательно вымыв руки, стоял в гостиной и беседовал с князем.

Князь хмурился, слушая доктора и прерывисто кашляя. Как человек, доживший до своих лет, неглупый и не больной, он не верил в медицину и в душе злился на весь этот спектакль, тем более, что едва ли не он один понимал истинную причину болезни Китти. "Пустозвон," – думал он, мысленно примеряя это слово из арсенала охотников к знаменитому доктору, слушая его рассуждения о симптомах болезни дочери. Доктор, в свою очередь, с трудом скрывал презрение к этому старому барину и с трудом снисходил до его примитивного понимания. Он понимал, что с этим стариком говорить не о чем и что настоящая хозяйка в доме – мать. Перед ней-то он и собирался рассыпать свой бисер. В этот момент в гостиную вошла княгиня с домашним врачом. Князь отошел в сторону, стараясь не показать, как смешна ему вся эта комедия. Княгиня была растеряна и не знала, что делать. Она чувствовала себя виноватой перед Китти.

– Ну, доктор, решайте нашу судьбу, – произнесла княгиня. – Говорите мне всё. "Есть ли надежда?" – хотела она спросить, но губы ее задрожали, и она не смогла произнести этот вопрос. – Ну что, доктор?...

– Сейчас, княгиня, переговорю с коллегой и тогда буду иметь честь доложить вам свое мнение.

– Так нам вас оставить?

– Как вам будет угодно.

Княгиня, вздохнув, вышла.

Когда доктора остались одни, домашний врач робко начал излагать свое мнение, заключавшееся в том, что есть признаки начинающегося воспалительного процесса, но... и так далее. Знаменитый доктор слушал его и в середине его речи взглянул на свои дорогие швейцарские часы.

– Так, – сказал он. – Но...

Домашний врач почтительно замолчал на полуслове.

– Определить, как вы знаете, начало воспалительного процесса мы не можем; до появления явных признаков ничего определенного нет. Но подозревать мы можем. И указания есть: плохое питание, нервное перенапряжение и прочее. Вопрос стоит так: при подозрении воспалительного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать организм?

– Но, ведь вы знаете, тут всегда скрываются психологические причины, – с тонкой улыбкой позволил себе вставить домашний доктор.

– Да, это само собой разумеется, – ответил знаменитый доктор, снова взглянув на часы. – Прошу прощения; как там с логистикой? Дороги открыты или еще нужно объезжать? – спросил он. – А! Отлично. Да, ну так я через двадцать минут могу быть свободен. Так вот, мы говорили, что вопрос стоит так: поддержать организм и успокоить нервы. Одно связано с другим, нужно действовать комплексно.

– Но поездка в санаторий? – спросил домашний доктор.

– Я не сторонник поездок в санатории. И вот почему: если есть начало воспалительного процесса, чего мы знать не можем, то поездка в санаторий не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало организм и не вредило.

И знаменитый доктор изложил свой план лечения минеральными водами, при назначении которых главная цель, очевидно, состояла в том, что они навредить не могут.

Домашний доктор внимательно и почтительно выслушал.

Домашний врач внимательно и с уважением выслушал.

— В пользу поездки за границу я бы отметил смену обстановки, удаление от всего, что вызывает тяжелые воспоминания. И потом, матери так хочется, — сказал он.

— А, ну, в таком случае, конечно, пусть едут. Только, эти немецкие знахари… Нужно, чтобы слушались советов. Ну, ладно, пусть едут.

Он снова посмотрел на часы.

— Ой, уже пора, — и направился к двери.

Знаменитый профессор посчитал своим долгом сообщить княгине, что ему необходимо еще раз осмотреть больную.

— Как, еще раз осматривать? — с испугом воскликнула мать.

— Нет-нет, мне нужны некоторые детали, княгиня.

— Милости просим.

И мать, в сопровождении профессора, вошла в гостиную к Кити. Похудевшая и с румянцем на щеках, с каким-то особенным блеском в глазах от пережитого смущения, Кити стояла посреди комнаты. Когда профессор вошел, она покраснела, и глаза ее наполнились слезами. Вся ее болезнь и лечение казались ей такой глупой, даже смешной затеей! Лечение представлялось ей таким же бессмысленным, как попытка склеить разбитую вазу. Сердце ее было разбито. Что же они хотят вылечить ее пилюлями и порошками? Но нельзя было обижать мать, тем более что мать чувствовала себя виноватой.

— Присаживайтесь, княжна, — сказал знаменитый профессор.

Он с улыбкой сел напротив нее, взял ее пульс и снова начал задавать утомительные вопросы. Она отвечала ему, но вдруг, разозлившись, встала.

— Простите, доктор, но это ни к чему не приведет. Вы одно и то же спрашиваете по три раза.

Знаменитый профессор не обиделся.

— Нервное расстройство, — сказал он княгине, когда Кити вышла. — Впрочем, я закончил…

И профессор перед княгиней, как перед исключительно умной женщиной, научно определил состояние княжны и заключил наставлением о том, как пить те воды, которые были совершенно не нужны. На вопрос, стоит ли ехать за границу, профессор глубоко задумался, словно решал сложнейшую задачу. Решение наконец было озвучено: ехать, но не доверять шарлатанам, а во всем обращаться к нему.

После отъезда профессора словно случилось что-то радостное. Мать повеселела, вернувшись к дочери, и Кити притворилась, что тоже повеселела. Ей часто, почти всегда, приходилось теперь притворяться.

— Право, я здорова, maman. Но если вы хотите ехать, поедем! — сказала она и, стараясь показать, что интересуется предстоящей поездкой, начала говорить о приготовлениях к отъезду.

II.

Вслед за профессором приехала Долли. Она знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно оправилась после родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у нее было много своих забот и горя, она, оставив грудного ребенка и заболевшую дочку, заехала узнать о судьбе Кити, которая решалась сегодня.

— Ну, что? — спросила она, входя в гостиную и не снимая шапки. — Вы все такие веселые. Значит, все хорошо?

Ей попытались рассказать, что говорил профессор, но оказалось, что, хотя профессор и говорил очень складно и долго, совершенно невозможно было передать то, что он сказал. Интересно было только то, что решено ехать за границу.

Ей попытались пересказать, что говорил врач, но оказалось, что, хотя он и говорил складно и долго, суть его слов передать невозможно. Важно было только одно: решено ехать за границу.

Долли невольно вздохнула. Ее лучшая подруга, сестра, уезжала. А ее собственная жизнь была не из легких. Отношения со Степаном Аркадьичем после примирения стали унизительными. Хрупкий мир, восстановленный Анной, снова дал трещину в том же месте. Ничего конкретного не было, но Степана Аркадьича почти никогда не было дома, денег тоже, и подозрения в неверности постоянно мучили Долли. Она старалась отгонять их, боясь испытанной боли ревности. Первый взрыв ревности, однажды пережитый, уже не мог повториться в той же мере. Даже если бы она узнала об измене, это не поразило бы ее так сильно, как в первый раз. Теперь это просто лишило бы ее семейных привычек. Она позволяла себя обманывать, презирая его и, больше всего, себя за эту слабость. К тому же, заботы о большой семье постоянно давили на нее: то у грудного ребенка проблемы с питанием, то няня ушла, то, как сейчас, заболел один из детей.

— Ну, как твои? — спросила мать.

— Ах, maman, у вас и своих забот хватает. Лили заболела, и я боюсь, что скарлатина. Я вот сейчас выехала, чтобы узнать, а то засяду дома безвылазно, если, не дай Бог, скарлатина.

Старый князь после ухода врача тоже вышел из своего кабинета и, подставив щеку Долли и поговорив с ней, обратился к жене:

— Ну что, решили, едете? А со мной что делать будете?

— Я думаю, тебе лучше остаться, Александр, — сказала жена.

— Как скажете.

— Maman, почему папа не поедет с нами? — спросила Кити. — И ему веселее, и нам.

Старый князь встал и погладил волосы Кити. Она подняла лицо и, натянуто улыбаясь, смотрела на него. Ей всегда казалось, что он лучше всех в семье понимает ее, хотя он мало говорил о ней. Она была любимицей отца, и ей казалось, что его любовь делает его проницательным. Когда ее взгляд встретился с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей показалось, что он видит ее насквозь и понимает все то нехорошее, что происходит в ее душе. Она, краснея, потянулась к нему, ожидая поцелуя, но он только потрепал ее по волосам и проговорил:

— Эти дурацкие шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а гладишь волосы мертвых женщин. Ну что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, — твой "котик" как поживает?

— Ничего, папа, — ответила Долли, понимая, что речь идет о муже. — Все ездит по командировкам, я его почти не вижу, — не удержалась она от насмешливой улыбки.

— Что, он еще не уехал в область лес продавать?

— Нет, все собирается.

— Вот как! — протянул князь. — Так и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к жене, садясь. — А ты вот что, Катя, — добавил он, обращаясь к младшей дочери, — ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и пойдем с папой опять рано утром по морозу гулять. А?

Казалось, слова отца были простыми, но Кити при этих словах смутилась и растерялась, как пойманная преступница. «Да, он все знает, все понимает и этими словами говорит мне, что, хотя и стыдно, но надо пережить этот стыд». Она не могла собраться с духом, чтобы ответить что-нибудь. Начала было говорить и вдруг расплакалась и выбежала из комнаты.

— Вот твои шуточки! — набросилась княгиня на мужа. — Ты всегда... — начала она свою укоризненную речь.

— Вот твои шуточки! — накинулась княгиня на мужа. — Ты вечно... — начала она свою привычную нотацию.

Князь довольно долго слушал упреки княгини, молча, но лицо его мрачнело с каждой минутой.

— Ей так тяжело, бедняжке, так тяжело, а ты не понимаешь, как ей больно от любого намека на причину. Ах, как же я ошиблась в людях! — сказала княгиня, и по перемене ее тона Долли и князь поняли, что она говорила о Вронском. — Я не понимаю, почему нет законов против таких мерзких, беспринципных типов.

— Ох, лучше бы не слушал! — мрачно проговорил князь, вставая с кресла и словно собираясь уйти, но остановившись в дверях. — Законы есть, матушка, и раз уж ты меня спровоцировала, я тебе скажу, кто во всем виноват: ты, и только ты. Законы против таких молодчиков всегда были и будут! Да-с, если бы не случилось того, чего не должно было случиться, я бы, старик, но вызвал бы его на дуэль, этого франта. Да, а теперь лечите ее, возите к себе этих знахарей.

Князь, казалось, хотел сказать еще многое, но как только княгиня услышала его тон, она, как это всегда бывало в серьезных спорах, тут же смирилась и раскаялась.

— Александр, Александр, — шептала она, подходя к нему, и заплакала.

Как только она заплакала, князь тоже затих. Он подошел к ней.

— Ну, будет, будет! И тебе нелегко, я знаю. Что поделаешь? Беды большой нет. Бог милостив... благодари... — говорил он, уже сам не зная, что говорит, и отвечая на мокрый поцелуй княгини, который он почувствовал на своей руке, и вышел из комнаты.

Едва Кити в слезах выбежала из комнаты, Долли, с ее материнским, семейным опытом, сразу поняла, что тут предстоит женское дело, и приготовилась его сделать. Она сняла платок и, мысленно засучив рукава, приготовилась действовать. Во время нападков матери на отца она пыталась сдерживать мать, насколько позволяла дочерняя почтительность. Во время взрыва князя она молчала; ей было стыдно за мать и жаль отца за его быстро вернувшуюся доброту; но когда отец ушел, она собралась сделать главное, что было нужно, — пойти к Кити и успокоить ее.

— Я давно хотела тебе сказать, мам: ты знаешь, что Левин хотел сделать предложение Кити, когда он был здесь в последний раз? Он говорил Степану.

— Ну и что? Я не понимаю...

— Может быть, Кити отказала ему?.. Она тебе не говорила?

— Нет, она ничего не говорила ни про того, ни про другого; она слишком гордая. Но я знаю, что все из-за этого...

— Да, представь себе, если она отказала Левину, — а она бы не отказала ему, если бы не было этого... И потом этот так ужасно ее обманул.

Княгине было слишком страшно думать, как сильно она виновата перед дочерью, и она рассердилась.

— Ах, я уже ничего не понимаю! Сейчас все хотят своим умом жить, матери ничего не говорят, а потом вот и...

— Мам, я пойду к ней.

— Иди. Разве я тебе запрещаю? — сказала мать.

***

Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую комнатку с куколками, такую же юную, розовую и веселую, какой была сама Кити еще два месяца назад, Долли вспомнила, как они вместе в прошлом году обустраивали эту комнату, с каким весельем и любовью. У нее похолодело сердце, когда она увидела Кити, сидевшую на низеньком стуле у двери и устремившую неподвижный взгляд в угол ковра. Кити взглянула на сестру, и холодное, немного суровое выражение ее лица не изменилось.

Войдя в маленькую комнату Кити, такую уютную, в пастельных тонах, с этими милыми фарфоровыми фигурками на полках, – комнату, такую же юную и беззаботную, какой Кити была еще пару месяцев назад, – Долли невольно вспомнила, как они вместе обустраивали ее в прошлом году, с каким энтузиазмом и предвкушением. Сердце сжалось, когда она увидела Кити, сидящую на краешке дивана, с устремленным в одну точку взглядом. Кити подняла глаза на сестру, и холодное, отстраненное выражение ее лица не изменилось.

– Я сейчас уеду к себе в область, буду там сидеть, и тебе ко мне нельзя будет, – сказала Дарья Александровна, присаживаясь рядом. – Мне нужно с тобой поговорить.

– О чем? – встревоженно спросила Кити, вскинув голову.

– Ну, о чем же еще, как не о твоих переживаниях?

– У меня нет никаких переживаний.

– Ну, Кити, брось. Неужели ты думаешь, я не вижу? Я все понимаю. И поверь, это не так уж страшно... Все мы через это проходили.

Кити молчала, и лицо ее оставалось непроницаемым.

– Он не стоит того, чтобы ты из-за него страдала, – продолжала Дарья Александровна, переходя прямо к делу.

– Да, потому что я ему не нужна, – дрогнувшим голосом проговорила Кити. – Не говори! Пожалуйста, не говори об этом!

– Да кто тебе такое сказал? Никто этого не говорил. Я уверена, что он был в тебя влюблен и, возможно, до сих пор... Но...

– Ах, хуже всего эти утешения! – воскликнула Кити, вдруг вспыхнув. Она резко повернулась на диване, покраснела и начала нервно теребить в руках брелок от ключей, то сжимая его в кулаке, то разжимая. Долли знала эту привычку сестры – перебирать что-то в руках, когда она волнуется; она знала, что Кити в порыве чувств может наговорить много лишнего и обидного, и Долли хотела ее успокоить, но было уже поздно.

– Что, что ты хочешь мне сказать? – выпалила Кити быстро. – Что я была влюблена в человека, которому я безразлична, и что я умираю от любви к нему? И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она сочувствует!.. Не нужны мне эти сожаления и притворство!

– Кити, это несправедливо.

– Зачем ты меня мучаешь?

– Да я, наоборот... Я вижу, что ты расстроена...

Но Кити в своем возбуждении ее не слышала.

– Мне не о чем жалеть и не в чем нуждаться в утешении. У меня достаточно гордости, чтобы никогда не позволить себе любить человека, который меня не любит.

– Да я и не говорю... Просто скажи мне правду, – проговорила Дарья Александровна, взяв ее за руку, – скажи, Левин тебе что-нибудь говорил?..

Упоминание Левина, казалось, лишило Кити последних сил; она вскочила с дивана и, бросив брелок на пол, заговорила, размахивая руками.

– При чем тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно меня мучить? Я сказала и повторяю: у меня есть гордость, и я никогда, никогда не сделаю того, что делаешь ты, – чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину. Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а я не могу!

И, произнеся эти слова, она взглянула на сестру и, увидев, что Долли молчит, печально опустив голову, Кити, вместо того чтобы выбежать из комнаты, как собиралась, села у двери и, закрыв лицо руками, заплакала. Молчание длилось пару минут. Долли думала о себе. То унижение, которое она всегда чувствовала, особенно остро отозвалось в ней, когда о нем напомнила сестра. Она не ожидала такой жестокости от Кити и злилась на нее. Но вдруг она услышала шорох платья и сдавленные рыдания, и чьи-то руки обняли ее за шею. Кити стояла перед ней на коленях.