Чужая станция.

Долли задумчиво смотрела в сторону, слушая ее слова.

— Да, я понимаю, что ему сейчас ужасно; виноватому всегда хуже, чем невиновному, — сказала она, — особенно если он осознает, что все несчастья — из-за его вины. Но как простить, как мне снова стать его женой после этого? Жить с ним теперь будет мучением, именно потому, что я люблю ту, прежнюю любовь к нему...

И ее слова прервали рыдания.

Но словно нарочно, каждый раз, когда она немного успокаивалась, она снова начинала говорить о том, что ее раздражало.

— Ведь она молодая, красивая, — продолжала она. — Ты понимаешь, Анна, что мою молодость, мою красоту забрал кто? Он и его дети. Я ему отслужила, и на эту службу ушло все мое, а ему теперь, конечно, свежее, чужое существо приятнее. Они, наверное, обсуждали меня между собой, или, еще хуже, молчали, — ты понимаешь? — И снова ненависть вспыхнула в ее глазах. — И после этого он будет мне говорить... Что, я должна ему верить? Никогда. Нет, все кончено, все, что было утешением, наградой за труд, за муки... Ты поверишь? Я только что помогала Грише с уроками: раньше это была радость, а теперь мучение. Зачем я стараюсь, зачем тружусь? Зачем дети? Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась, и вместо любви, нежности у меня к нему одна злоба, да, злоба. Я бы убила его и...

— Дорогая, Долли, я понимаю, но не мучай себя. Ты так обижена, так взволнована, что многое видишь в искаженном свете.

Долли замолчала, и они несколько минут сидели в тишине.

— Что делать, подскажи, Анна, помоги. Я все передумала и ничего не вижу.

Анна не знала, что посоветовать, но ее сердце откликалось на каждое слово, на каждое выражение лица свояченицы.

— Я скажу одно, — начала Анна, — я его сестра, я знаю его характер, эту способность все, абсолютно все забывать (она провела рукой по лбу), эту способность полностью отдаваться чувствам, но зато и полностью раскаиваться. Он сейчас не верит, не понимает, как он мог совершить то, что совершил.

— Нет, он понимает, он понимал! — перебила Долли. — Но я... ты забываешь обо мне... разве мне легче?

— Постой. Когда он мне говорил, признаюсь, я еще не до конца понимала весь ужас твоего положения. Я видела только его и то, что семья рушится; мне было его жаль, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как тебя жаль! Но, Долли, дорогая, я прекрасно понимаю твои страдания, только одного я не знаю: я не знаю... я не знаю, осталось ли в твоей душе еще любви к нему. Это знаешь только ты, — достаточно ли ее, чтобы можно было простить. Если есть, то прости!

— Нет, — начала Долли, но Анна прервала ее, еще раз поцеловав ее руку.

— Нет, — начала Долли, но Анна перебила её, ещё раз целуя руку.

— Я лучше тебя знаю этот мир, — сказала она. — Я знаю этих людей, как Стиву, как они на это смотрят. Ты говоришь, он с ней говорил о тебе? Этого не было. Эти люди могут изменять, но семья и жена для них – это святое. Как-то у них эти женщины остаются в стороне и не мешают семье. Они какую-то черту проводят, непроходимую между семьей и этим. Я этого не понимаю, но это так.

— Да, но он её целовал…

— Долли, послушай, милая. Я видела Стиву, когда он был влюблён в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и говорил о тебе, и какая ты была для него поэзия и идеал, и я знаю, что чем дольше он с тобой живёт, тем выше ты для него становишься. Ведь мы смеялись над ним, что он к каждому слову добавлял: "Долли – удивительная женщина". Ты для него всегда была и осталась богиней, а это увлечение – мимолетно…

— Но если это увлечение повторится?

— Этого не может быть, как я понимаю…

— Да, но ты бы простила?

— Не знаю, не могу судить… Нет, могу, — сказала Анна, подумав. И, представив ситуацию и взвесив её, добавила: — Нет, могу, могу, могу. Да, я простила бы. Я не была бы прежней, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.

— Ну, разумеется, — быстро перебила Долли, как будто она говорила то, о чём не раз думала, — иначе это не было бы прощением. Если простить, то совсем, совсем. Ну, пойдём, я тебя провожу в твою комнату, — сказала она, вставая. По дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада, что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.

XX.

Весь этот день Анна провела дома, то есть у Облонских, и никого не принимала, так как некоторые из её знакомых, узнав о её приезде, приезжали в тот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только отправила сообщение брату, чтобы он обязательно обедал дома. "Приезжай, Бог милостив", писала она.

Облонский обедал дома; разговор был общий, и жена говорила с ним, называя его "ты", чего прежде не было. В отношениях мужа и жены оставалась та же отчуждённость, но уже не было речи о разводе, и Степан Аркадьевич видел возможность объяснения и примирения.

Сразу после обеда приехала Кити. Она знала Анну Аркадьевну, но очень мало, и ехала к сестре с некоторым страхом перед тем, как её примет эта петербургская светская дама, которую все так хвалили. Но она понравилась Анне Аркадьевне, это она увидела сразу. Анна, очевидно, любовалась её красотой и молодостью, и Кити не успела опомниться, как почувствовала себя не только под её влиянием, но и влюблённой в неё, как молодые девушки влюбляются в замужних и старших дам. Анна не походила на светскую даму или на мать восьмилетнего сына, скорее на двадцатилетнюю девушку по гибкости движений, свежести и живости, которая то и дело проявлялась в улыбке или взгляде, если бы не серьёзное, иногда грустное выражение её глаз, которое поражало и притягивало Кити. Кити чувствовала, что Анна была совершенно проста и ничего не скрывала, но в ней был какой-то другой, высший мир недоступных для неё интересов, сложных и поэтических.

После обеда, когда Долли вышла в свою комнату, Анна быстро встала и подошла к брату, который закуривал сигару.

— Стива, — сказала она ему, весело подмигивая, крестя его и указывая на дверь глазами. — Иди, и да поможет тебе Бог.

Он бросил сигару, поняв её, и скрылся за дверью.

Он затушил сигару в пепельнице, всё поняв, и вышел из комнаты.

Когда Степан Аркадьевич ушёл, Анна вернулась на диван к детям. То ли дети чувствовали её расположение, то ли сами были очарованы ею, но старшие, а за ними и младшие, облепили новую тётю ещё до обеда. Они придумали игру: сидеть как можно ближе, касаться её, держать за руку, целовать, трогать кольцо или край платья.

– Ну, как мы раньше сидели, – сказала Анна, устраиваясь на своё место.

Гриша тут же прижался головой к её платью, сияя от гордости и счастья.

– Так когда же вечеринка? – спросила она у Кити.

– На следующей неделе, и отличная вечеринка. Одна из тех, где всегда весело.

– Бывают такие, где всегда весело? – с нежной усмешкой спросила Анна.

– Странно, но да. У Бобрищевых всегда весело, у Никитиных тоже, а у Межковых – тоска. Разве ты не замечала?

– Нет, милая, для меня больше нет таких вечеринок, где весело, – сказала Анна, и Кити увидела в её глазах какую-то тайну. – Для меня есть те, на которых менее тяжело и скучно…

– Как тебе может быть скучно на вечеринке?

– А почему не может? – спросила Анна.

Кити поняла, что Анна знает, что она ответит.

– Потому что ты всегда лучше всех.

Анна покраснела и сказала:

– Во-первых, не всегда, а во-вторых, если бы и так, зачем мне это?

– Ты поедешь на эту вечеринку? – спросила Кити.

– Думаю, придётся. Вот, возьми, – сказала она Тане, снимая кольцо со своего тонкого пальца.

– Я буду очень рада, если ты приедешь. Мне бы так хотелось увидеть тебя там.

– По крайней мере, если придётся ехать, буду утешаться мыслью, что это доставит тебе удовольствие… Гриша, не дёргай, пожалуйста, они и так все растрепались, – сказала она, поправляя прядь волос, с которой играл Гриша.

– Я представляю тебя на вечеринке в лиловом.

– Почему непременно в лиловом? – улыбаясь, спросила Анна. – Ну, дети, идите, идите. Слышите? Мисс Гуль зовёт пить чай, – сказала она, отрывая от себя детей и отправляя их в столовую.

– А я знаю, почему ты зовёшь меня на вечеринку. Ты многого ждёшь от неё, и тебе хочется, чтобы все были там, все участвовали.

– Откуда ты знаешь? Да.

– О, как прекрасно твоё время, – продолжала Анна. – Помню и знаю этот голубой туман, как на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает всё в то время, когда вот-вот закончится детство, и из этого огромного, счастливого круга делается путь всё уже и уже, и весело, и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется светлой и прекрасной… Кто не проходил через это?

Кити молча улыбалась. «Как же она прошла через это? Как бы я хотела узнать всю её историю», – подумала Кити, вспоминая не слишком привлекательного Алексея Александровича, её мужа.

– Я кое-что знаю. Стива мне рассказывал, и я поздравляю тебя, он мне очень нравится, – продолжала Анна. – Я встретила Вронского на вокзале.

– Ах, он был там? – спросила Кити, покраснев. – Что же Стива тебе рассказал?

– Стива мне всё выболтал. И я была бы очень рада.

— Сти́ва мне всё вы́болтал. Я бы́ла бы о́чень ра́да.

— Я вчера́ е́хала с ма́терью Вро́нского, — продолжа́ла она́, — и ма́ть без у́молку говори́ла мне о нём; э́то её люби́мчик; я зна́ю, как ма́тери пристра́стны, но...

— Что ж ма́ть расска́зывала вам?

— Ах, мно́го! И я зна́ю, что он её люби́мец, но всё-таки ви́дно, что э́то ры́царь... Ну, наприме́р, она́ расска́зывала, что он хоте́л отда́ть всё состоя́ние бра́ту, что он в де́тстве ещё что́-то необыкнове́нное сде́лал, спа́с де́вушку из-под обстре́ла. Сло́вом, геро́й, — сказа́ла А́нна, улыба́ясь и вспоми́ная про те два́дца́ть ты́сяч, что он дал на ну́жды бе́женцев.

Но она́ не расска́зала про э́ти два́дцать ты́сяч. Почему́-то ей неприя́тно бы́ло вспомина́ть об э́том. Она́ чу́вствовала, что в э́том бы́ло что́-то каса́ющееся её и тако́е, чего́ не до́лжно бы́ло быть.

— Она́ о́чень проси́ла меня́ пое́хать к ней, — продолжа́ла А́нна, — и я ра́да пови́дать стару́шку и за́втра пое́ду к ней. О́чень ми́ло с её стороны́. Одна́ко, сла́ва Бо́гу, Сти́ва до́лго остаётся у До́лли в кабине́те, — приба́вила А́нна, меня́я разгово́р и встава́я, как показа́лось Ки́ти, чем-то недово́льная.

— Нет, я пе́рвый! Нет, я! — крича́ли де́ти, зако́нчив чай и выбега́я к тёте А́нне.

— Все вме́сте! — сказа́ла А́нна и, смея́сь, побежа́ла им навстре́чу и обняла́ и повали́ла всю э́ту ку́чу копоша́щихся и визжа́щих от восто́рга дете́й.

XXI.

К ча́ю больши́х До́лли вы́шла из свое́й ко́мнаты. Степа́н Арка́дьич не выходи́л. Он, до́лжно быть, вы́шел из ко́мнаты жены́ за́дним хо́дом.

— Я бою́сь, что тебе́ хо́лодно бу́дет наве́рху, — заме́тила До́лли, обраща́ясь к А́нне, — мне хо́чется перевести́ тебя́ вниз, и мы бли́же бу́дем.

— Ах, уж, пожа́луйста, обо мне́ не забо́тьтесь, — отвеча́ла А́нна, вгля́дываясь в лицо́ До́лли и стара́ясь поня́ть, бы́ло и́ли не́ бы́ло примире́ния.

— Тебе́ све́тло бу́дет здесь, — отвеча́ла неве́стка.

— Я тебе́ говорю́, что я сплю́ везде́ и всегда́ как суро́к.

— О чём э́то? — спроси́л Степа́н Арка́дьич, выхо́дя из кабине́та и обраща́ясь к жене́.

По то́ну его́ и Ки́ти и А́нна сра́зу поняли́, что примире́ние состоя́лось.

— Я А́нну хочу́ перевести́ вниз, но на́до жалюзи́ переве́сить. Никто́ не суме́ет сде́лать, на́до самой, — отвеча́ла До́лли, обраща́ясь к нему́.

«Бог зна́ет, вполне́ ли помири́лись?» поду́мала А́нна, услы́шав её тон, холо́дный и споко́йный.

— Ах, по́лно, До́лли, всё де́лать тру́дности, — сказа́л муж. — Ну, хо́чешь, я всё сде́лаю...

«Да, до́лжно быть, помири́лись», поду́мала А́нна.

— Зна́ю, как ты всё сде́лаешь, — отвеча́ла До́лли, — ска́жешь слесарю́ сде́лать то, чего́ нельзя́ сде́лать, а сам уе́дешь, а он всё перепу́тает, — и привы́чная насме́шливая улы́бка морщи́ла концы́ губ До́лли, когда́ она́ говори́ла э́то.

«По́лное, по́лное примире́нье, по́лное, — поду́мала А́нна, — сла́ва Бо́гу!» — и, ра́дуясь тому́, что она́ бы́ла причи́ной э́того, она́ подошла́ к До́лли и поцелова́ла её.

— Совсе́м нет, отчего́ ты так презира́ешь нас со слесаря́ми? — сказа́л Степа́н Арка́дьич, улыба́ясь чуть заме́тно и обраща́ясь к жене́.

Весь ве́чер, как всегда́, До́лли бы́ла сле́гка насме́шлива по отноше́нию к му́жу, а Степа́н Арка́дьич дово́лен и ве́сел, но насто́лько, что́бы не показа́ть, что он, бу́дучи прощён, забы́л свою́ вину́.

В полови́не деся́того осо́бенно ра́достная и прия́тная вече́рняя семе́йная бесе́да за ча́йным столо́м у Обло́нских бы́ла нару́шена са́мым, по-ви́димому, просты́м собы́тием, но э́то просто́е собы́тие почему́-то всем показа́лось стра́нным. Разговори́вшись об о́бщих ки́евских знако́мых, А́нна бы́стро вста́ла.

— Она́ у меня́ есть в альбо́ме, — сказа́ла она́, — да и кста́ти я покажу́ фото моего́ Серёжи, — приба́вила она́ с го́рдою мате́ринскою улы́бкой.

— У меня его фото в альбоме есть, — сказала Анна. — И заодно покажу вам моего Серёжу, — добавила она с гордой материнской улыбкой.

К десяти вечера, когда она обычно прощалась с сыном и часто сама, перед выездом на мероприятие, укладывала его спать, ей стало немного грустно оттого, что она так далеко от него. О чём бы ни говорили, она то и дело мысленно возвращалась к своему кудрявому Серёже. Ей захотелось взглянуть на его фотографию и поговорить о нём. Под первым же предлогом она встала и своей лёгкой, уверенной походкой пошла за альбомом. Лестница на второй этаж, в её комнату, выходила на площадку большой, просторной лестницы.

В тот момент, когда она выходила из гостиной, в прихожей раздался звонок в домофон.

— Кто бы это мог быть? — спросила Долли.

— За мной ещё рано, а к кому-то уже поздно, — заметила Кити.

— Наверное, курьер с документами, — предположил Степан Аркадьевич. И когда Анна проходила мимо лестницы, охранник уже поднимался наверх, чтобы доложить о приехавшем. Сам посетитель стоял у подсветки, что-то листал в телефоне. Анна, взглянув вниз, сразу узнала Вронского, и странное чувство радости и вместе с тем какой-то тревоги вдруг шевельнулось у неё в груди. Он стоял в куртке и что-то доставал из кармана. В тот момент, когда она поравнялась с серединой лестницы, он поднял глаза, увидел её, и в выражении его лица появилось что-то смущённое и испуганное. Она, слегка наклонив голову, прошла мимо, а вслед за ней послышался громкий голос Степана Аркадьевича, приглашавшего его войти, и тихий, мягкий и спокойный голос отказывающегося Вронского.

Когда Анна вернулась с альбомом, его уже не было. Степан Аркадьевич рассказывал, что он заезжал узнать насчёт благотворительного аукциона, который они завтра устраивали для помощи беженцам.

— И ни в какую не захотел войти. Какой-то он странный, — добавил Степан Аркадьевич.

Кити покраснела. Она думала, что она одна поняла, зачем он приезжал и почему не вошёл. «Он был у нас, — думала она, — и не застал меня, и подумал, что я здесь; но не вошёл, потому что решил, что уже поздно, и Анна здесь».

Все переглянулись, ничего не сказав, и стали смотреть альбом Анны.

Не было ничего необычного или странного в том, что человек заехал к приятелю в половине десятого вечера узнать подробности предстоящего мероприятия и не вошёл; но всем это показалось странным. Больше всех странным и неприятным это показалось Анне.

***

Аукцион только начался, когда Кити с матерью вошли в просторный холл, украшенный цветами и волонтёрами в фирменных футболках. Из зала доносился гул голосов, как в улье, и пока они в холле перед зеркалом поправляли причёски и платья, из зала послышались приглушённые звуки музыки, возвещавшей о начале мероприятия. Пожилой мужчина в штатском, поправлявший свои седые виски у другого зеркала и распространявший вокруг себя аромат дорогого парфюма, столкнулся с ними в холле и посторонился, явно любуясь незнакомой ему Кити. Молодой человек в стильном пиджаке, поправляя на ходу галстук, поклонился им и, пробежав мимо, вернулся, приглашая Кити поучаствовать в конкурсе. Военный в форме, застёгивая перчатку, стоял у входа и, поглаживая усы, смотрел на розовую Кити.

Бал только начался, когда Кити с мамой вошли в просторный холл, утопающий в цветах и огнях. Вместо лакеев в ливреях – охрана в строгих костюмах. Из банкетного зала доносился гул голосов, похожий на ровный шум пчелиного улья. Пока они в фойе, у зеркала, поправляли прически и платья, из зала донеслись первые, осторожные звуки скрипок – оркестр начинал вальс. Мужчина средних лет, в дорогом костюме, поправлявший седеющие виски у соседнего зеркала, слегка посторонился, с интересом разглядывая незнакомую Кити. Молодой человек в стильном пиджаке, из тех, кого отец Кити, старый профессор Щербацкий, называл "мажорами", поправил на ходу галстук и, пробежав мимо, вернулся, приглашая Кити на кадриль. Первый танец она уже обещала Вронскому, а этот юноша мог рассчитывать на второй. Военный в форме, застегивая перчатку, стоял у входа и, поглаживая усы, с восхищением смотрел на сияющую Кити.

Несмотря на то, что выбор наряда, прическа и все приготовления к балу отняли у Кити много времени и сил, сейчас, в своем воздушном платье из тюля на розовом чехле, она вошла в зал легко и непринужденно, словно все эти рюши, кружева и детали туалета не стоили ей и ее близким ни минуты внимания, словно она родилась в этом тюле и кружевах, с этой высокой прической, с розой в волосах.

Когда мама перед входом в зал попыталась поправить на ней съехавшую ленту пояса, Кити слегка уклонилась. Она чувствовала, что все само собой должно быть идеально и гармонично, и что поправлять ничего не нужно.

У Кити был один из тех дней, когда все складывается удачно. Платье нигде не давило, кружевная накидка не сползала, розы не помялись и не оторвались; розовые туфли на высоких каблуках не жали, а, наоборот, придавали легкость походке. Густые локоны светлых волос идеально лежали на голове. Все три кнопки на высокой перчатке застегнулись без проблем, плотно облегая руку, не меняя ее формы. Черный бархатный чокер особенно нежно подчеркивал шею. Этот чокер был просто великолепен, и дома, глядя в зеркало, Кити чувствовала, что он словно что-то говорит. Во всем остальном еще могли быть сомнения, но чокер был безупречен. Кити улыбнулась, взглянув на него в зеркало уже здесь, на балу. В обнаженных плечах и руках она ощущала приятную прохладу, ощущение, которое ей особенно нравилось. Глаза блестели, и румяные губы не могли сдержать улыбку, отражая уверенность в своей привлекательности. Едва она вошла в зал и приблизилась к толпе дам в тюле, лентах, кружевах и цветах, ожидающих приглашения на танец (Кити никогда не задерживалась в этой толпе), как ее тут же пригласили на вальс. И пригласил лучший кавалер, главный распорядитель бала, известный организатор торжеств, женатый, красивый и статный мужчина, Егор Корсунский. Только что оставив графиню Банину, с которой он танцевал первый тур вальса, он, окидывая взглядом "свое хозяйство", то есть танцующие пары, увидел входящую Кити и поспешил к ней той особенной, свойственной только организаторам балов, легкой походкой. Поклонившись, даже не спрашивая ее согласия, он протянул руку, чтобы обнять ее за тонкую талию. Она оглянулась, чтобы передать кому-нибудь веер, и хозяйка вечера, улыбаясь, взяла его.

– Как хорошо, что вы приехали вовремя, – сказал он, обнимая ее за талию, – что за манера опаздывать.

— Как хорошо, что ты вовремя, — сказал он, приобнимая её за талию, — а то что за манера опаздывать.

Она положила левую руку ему на плечо, и её лёгкие кроссовки быстро и ритмично задвигались по гладкому паркету в такт музыке.

— Отдыхаю, когда с тобой танцую, — сказал он, делая первые шаги вальса. — Какая лёгкость, точность, — говорил он то, что говорил почти всем своим знакомым.

Она улыбнулась на его комплимент и через его плечо продолжала осматривать зал. Она не была новичком, для которого все лица сливаются в одно волшебное впечатление, но и не была завсегдатаем вечеринок, которому все лица знакомы и наскучили. Она была где-то посередине — взволнована, но достаточно собрана, чтобы наблюдать. В углу зала она заметила группу самых модных людей. Там была Лида, жена Корсунского, в слишком откровенном наряде; там была хозяйка вечера; там сиял лысиной Кривин, всегда оказывавшийся там, где собирался бомонд. Молодые люди смотрели туда, не решаясь подойти. И там же она увидела Стиву, а потом и прекрасную фигуру Анны в чёрном платье. И *он* был там. Кити не видела его с того вечера, когда отказала Левину. Кити сразу узнала его и даже заметила, что он смотрит на неё.

— Что, ещё круг? Не устала? — спросил Корсунский, слегка запыхавшись.

— Нет, спасибо.

— Куда тебя отвести?

— Кажется, там Анна… Отведи меня к ней.

— Как скажешь.

И Корсунский, замедляя шаг, повёл её прямо к группе в углу зала, приговаривая: «Простите, дамы, простите, простите, дамы», и, лавируя между морем кружев и лент, резко повернул её, так что стали видны её стройные ноги в колготках, а шлейф платья коснулся колен Кривина. Корсунский поклонился, расправил плечи и подал руку, чтобы проводить её к Анне Аркадьевне. Кити, покраснев, убрала шлейф с колен Кривина и, немного закружившись, огляделась в поисках Анны. Анна была не в лиловом, как представляла себе Кити, а в чёрном платье с открытыми плечами, обнажавшем её точёные плечи и грудь, и округлые руки с тонкими запястьями. На голове у неё, в чёрных волосах, была небольшая заколка в виде анютиных глазок, такая же была на чёрной ленте пояса. Причёска её была простой. Заметны были лишь короткие завитки волос, выбивавшиеся на затылке и висках. На шее была нитка жемчуга.

Кити видела Анну каждый день, восхищалась ею и представляла её в лиловом. Но, увидев её в чёрном, она поняла, что не понимала всей её прелести. Теперь она увидела её совершенно новой и неожиданной. Теперь она поняла, что Анна не могла быть в лиловом, и что её прелесть в том, что она всегда выделялась из своего наряда, что наряд никогда не мог затмить её. И чёрное платье не бросалось в глаза; это была лишь рамка, а видна была только она — простая, естественная, изящная и вместе с тем весёлая и оживлённая.

Она стояла, как всегда, прямо, и, когда Кити подошла, разговаривала с хозяином дома, слегка повернув к нему голову.

Она стояла, как всегда, с безупречной осанкой, и когда Китти подошла к небольшой группе, разговаривала с хозяином квартиры, слегка повернув к нему голову.

— Нет, я не буду бросать камни, — отвечала она ему на что-то. — Хотя, я не понимаю… — продолжила она, пожав плечами, и тут же с нежной, покровительственной улыбкой обратилась к Китти. Быстрым женским взглядом оценив ее наряд, она сделала едва заметное, но понятное для Китти движение головой, одобряя ее вкус и красоту. — Вы и в чат заходите танцуя, — добавила она.

— Это одна из моих самых надежных волонтеров, — сказал Корсунский, кланяясь Анне Аркадьевне, с которой еще не был знаком. — Княжна помогает сделать наши сборы веселыми и эффективными. Анна Аркадьевна, может, тур вальса? — сказал он, наклоняясь к ней.

— А вы знакомы? — спросил хозяин.

— С кем мы не знакомы? Мы с женой как белые волки, нас все знают, — ответил Корсунский. — Тур вальса, Анна Аркадьевна.

— Я не танцую, когда можно не танцевать, — сказала она.

— Но сегодня нельзя, — ответил Корсунский.

В этот момент подошел Вронский.

— Ну, если сегодня нельзя не танцевать, тогда пойдемте, — сказала она, не заметив поклона Вронского, и быстро положила руку на плечо Корсунского.

«Почему она им недовольна?» — подумала Китти, заметив, что Анна намеренно не ответила на поклон Вронского. Вронский подошел к Китти, напоминая ей о первой совместной акции и выражая сожаление, что все это время не имел возможности ее видеть. Китти смотрела, любуясь, на Анну, которая уже кружилась в вальсе, и слушала его. Она ждала, что он пригласит ее на вальс, но он не пригласил, и она удивленно взглянула на него. Он покраснел и поспешно пригласил ее вальсировать, но едва он обнял ее за талию и сделал первый шаг, как музыка вдруг оборвалась. Китти посмотрела на его лицо, которое было так близко от нее, и долго потом, спустя несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда посмотрела на него и на который он не ответил, мучительным стыдом резал ей сердце.

— Pardon, pardon! Вальс, вальс! — закричал с другого конца комнаты Корсунский и, подхватив первую попавшуюся девушку, сам начал танцевать.

XXIII.

XXIII.

Вронский и Кити сделали несколько кругов вальса. После вальса Кити подошла к матери и едва успела перекинуться парой слов с Нордстон, как Вронский уже пригласил её на первую кадриль. Во время кадрили ничего особенного не произошло, разговор был прерывистым: то о супругах Корсунских, которых Вронский забавно описывал как милых детей лет сорока, то о будущем культурном центре, и лишь однажды разговор задел её за живое, когда он спросил, здесь ли Левин, и добавил, что тот ему очень понравился. Но Кити и не ждала большего от кадрили. Она с замиранием сердца ждала мазурки. Ей казалось, что в мазурке всё решится. То, что он во время кадрили не пригласил её на мазурку, её не тревожило. Она была уверена, что танцует мазурку с ним, как и на прежних вечеринках, и отказала пятерым, говоря, что уже обещала. Весь вечер до последней кадрили был для Кити волшебным сном из радостных красок, звуков и движений. Она не танцевала, только когда чувствовала себя слишком уставшей и просила передышку. Но, танцуя последнюю кадриль с одним из скучных молодых людей, которому нельзя было отказать, она оказалась напротив Вронского и Анны. Она не общалась с Анной с самого её приезда, и тут вдруг увидела её снова совершенно новой и неожиданной. Она увидела в ней столь знакомую ей самой черту – возбуждение от внимания. Она видела, что Анна опьянена вином вызываемого ею восхищения. Она знала это чувство и знала его признаки и видела их на Анне – видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку счастья и возбуждения, невольно изгибающую губы, и отчетливую грацию, уверенность и легкость движений.