Чужая станция.

XXX.

Страшная метель бушевала между вагонами, завывая на столбах вдоль путей. Вагоны, столбы, люди – все вокруг было запорошено снегом. На мгновение буря стихала, но потом обрушивалась с новой силой, казалось, невозможно устоять. Несмотря на непогоду, по перрону бегали люди, оживленно переговариваясь, скрипя подошвами по доскам, открывая и закрывая двери вагонов. Чья-то согнутая тень промелькнула у ее ног, послышался стук молотка по металлу. "Депешу давай!" – раздался сердитый голос из бушующей темноты. "Сюда, пожалуйста! Двадцать восьмой вагон!" – кричали другие голоса, мимо пробегали укутанные в шарфы люди. Какие-то двое военных с огоньками сигарет во рту прошли совсем близко. Она снова вздохнула, пытаясь надышаться, и уже вытащила руку из кармана, чтобы взяться за поручень и вернуться в вагон, когда рядом с ней возник силуэт в военной форме, заслонив собой колеблющийся свет фонаря. Она обернулась и сразу узнала Вронского. Приложив руку к козырьку, он наклонился к ней и спросил, не нужна ли ей помощь, не может ли он чем-нибудь помочь. Она долго молча смотрела на него и, несмотря на полумрак, видела, или ей казалось, что видела, то самое выражение восхищения, которое так поразило ее вчера. Не раз она говорила себе в последние дни, да и сейчас повторяла, что Вронский – всего лишь один из сотен одинаковых молодых людей, которых можно встретить повсюду, что она не позволит себе даже думать о нем. Но сейчас, в первое мгновение встречи, ее охватило чувство радостной гордости. Ей не нужно было спрашивать, зачем он здесь. Она знала это так же наверняка, как если бы он сам сказал, что приехал, чтобы быть рядом с ней.

— Я не знала, что вы здесь. Зачем вы здесь? — спросила она, опуская руку, которой уже коснулась поручня. Неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.

— Зачем я здесь? — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Вы знаете, я здесь, чтобы быть рядом с вами, — сказал он, — я не могу иначе.

И в этот момент, словно преодолев все препятствия, ветер обрушил снег с крыш вагонов, затрепал оторванным куском железа, и впереди жалобно и мрачно взревел гудок тепловоза. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасным. Он сказал то, чего желала ее душа, но чего боялся ее разум. Она молчала, и он видел борьбу на ее лице.

— Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, — произнес он покорно.

Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и настойчиво, что она долго не могла ответить.

— Это неправильно, то, что вы говорите, и я прошу вас, если вы порядочный человек, забудьте то, что вы сказали, как и я постараюсь забыть, — наконец ответила она.

— Ни одного вашего слова, ни одного вашего движения я не забуду никогда и не смогу…

— Ни одного твоего слова, ни одного жеста я никогда не забуду, да и не смогу…

— Хватит, хватит! — воскликнула она, безуспешно пытаясь придать лицу строгое выражение, в которое он так жадно вглядывался. Схватившись за холодный поручень, она поднялась по ступенькам и быстро вошла в тамбур вагона. Но там она остановилась, прокручивая в голове произошедшее. Не вспоминая ни своих, ни его слов, она нутром чувствовала, что этот короткий разговор страшно их сблизил; и это ее одновременно пугало и радовало. Постояв несколько секунд, она вошла в вагон и села на свое место. То напряжение, которое мучило ее вначале, не только вернулось, но и усилилось, достигнув такой степени, что она боялась, как бы в ней не лопнуло что-то слишком натянутое. Она не сомкнула глаз всю ночь. Но в этом напряжении и грезах, наполнявших ее воображение, не было ничего неприятного или мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и волнующее. Под утро Анна задремала, сидя в кресле, и когда проснулась, уже рассвело, и поезд прибывал в Санкт-Петербург. Тут же мысли о доме, о муже, о сыне и заботы предстоящего дня и следующих дней обступили ее.

В Петербурге, как только поезд остановился и она вышла, первым, кто привлек ее внимание, был муж. «Боже мой! Почему у него такие уши стали?» — подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, торчавшие из-под полей круглой шляпы. Увидев ее, он пошел навстречу, сложив губы в привычную насмешливую улыбку и прямо глядя на нее большими усталыми глазами. Какое-то неприятное чувство сжало ей сердце, когда она встретила его упорный и усталый взгляд, словно она ожидала увидеть его другим. Особенно поразило ее чувство недовольства собой, которое она испытала при встрече с ним. Это было давнее, знакомое чувство, похожее на состояние притворства, которое она испытывала в отношениях с мужем; но прежде она не замечала этого чувства, а теперь она ясно и болезненно осознала его.

— Да, как видишь, любящий муж, любящий, как на второй год брака, сгорал от желания увидеть тебя, — сказал он своим медлительным, тонким голосом, тем тоном, который он почти всегда использовал с ней, тоном насмешки над тем, кто бы в самом деле так говорил.

— Сережа здоров? — спросила она.

— И это вся награда, — сказал он, — за мою пылкость? Здоров, здоров…

XXXI.

Вронский и не пытался заснуть этой ночью. Он сидел в своем кресле, то устремив взгляд прямо перед собой, то оглядывая входящих и выходящих, и если и прежде он поражал и волновал незнакомых людей своим видом непоколебимого спокойствия, то теперь он казался еще более гордым и самодостаточным. Он смотрел на людей, как на вещи. Молодой, нервный парень, работающий в районном суде, сидевший напротив него, возненавидел его за этот вид. Парень и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел на него все так же, как на фонарь, и парень кривился, чувствуя, что теряет самообладание под давлением этого непризнания его человеком.

Вронский ничего и никого не видел. Он чувствовал себя царем, не потому, что верил, что произвел впечатление на Анну, — он еще не верил в это, — а потому, что впечатление, которое она произвела на него, давало ему счастье и гордость.

Вронский не видел вокруг никого. Он ощущал себя триумфатором, не потому, что был уверен, что произвел впечатление на Анну – до этого он еще не дошел – а потому, что то впечатление, которое она произвела на него, наполняло его счастьем и гордостью.

Что из этого выйдет, он не загадывал и даже не задумывался. Он чувствовал, как все его доселе разрозненные силы собрались в единый кулак и с невероятной энергией устремились к одной заветной цели. И это его опьяняло. Он знал лишь одно: он сказал ей правду, он ехал туда, где была она, и все счастье, весь смысл его жизни теперь заключался в том, чтобы видеть и слышать ее. И когда он вышел из вагона в Твери, чтобы купить воды, и увидел Анну, первое, что сорвалось с его губ, было именно то, что он чувствовал. И он был рад, что сказал это, что она теперь знает и думает об этом. Он не сомкнул глаз всю ночь. Вернувшись в купе, он без конца прокручивал в голове все моменты, когда видел ее, все ее слова, и в его воображении, заставляя сердце замирать, возникали картины возможного будущего.

Когда в Москве он сошел с поезда, он чувствовал себя после бессонной ночи бодрым и свежим, словно после ледяного душа. Он задержался возле своего вагона, ожидая ее выхода. "Еще раз увижу, – говорил он себе, невольно улыбаясь, – увижу ее походку, ее лицо; она что-нибудь скажет, повернет голову, взглянет, может быть, улыбнется". Но прежде чем он увидел ее, он заметил ее мужа, которого начальник вокзала обходительно проводил сквозь толпу. "Ах, да! Муж!" Только сейчас Вронский впервые осознал, что муж – это реальный человек, связанный с ней. Он знал, что у нее есть муж, но не верил в его существование и поверил лишь сейчас, когда увидел его во плоти, с головой, плечами и ногами в строгом костюме. Особенно когда он увидел, как этот муж с чувством собственника спокойно взял ее под руку.

Увидев Алексея Александровича с его московским лоском и надменной уверенностью в себе, в дорогом пальто, с чуть сутулой спиной, он поверил в его реальность и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испытывает человек, измученный жаждой, добравшийся до родника и обнаруживший в нем бродячую собаку, которая уже напилась и замутила воду. Походка Алексея Александровича, с его тяжеловесными шагами, особенно раздражала Вронского. Только за собой он признавал безоговорочное право любить ее. Но она была все та же, и ее вид, по-прежнему физически волнующий, возбуждающий и наполняющий его душу счастьем, произвел на него прежнее впечатление. Он приказал подбежавшему к нему из эконом-класса таджику-носильщику взять вещи и ехать, а сам направился к ней. Он наблюдал за первой встречей мужа с женой и заметил с проницательностью влюбленного легкую скованность в ее голосе, когда она говорила с мужем. "Нет, она не любит и не может любить его", – решил он про себя.

Еще когда он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он с радостью заметил, что она почувствовала его приближение и обернулась было, но, узнав его, снова повернулась к мужу.

– Как вы доехали? – сказал он, наклоняясь перед ней и перед мужем одновременно, предоставляя Алексею Александровичу принять этот поклон на свой счет и узнать его или не узнать, как ему будет угодно.

– Спасибо, хорошо, – ответила она.

— Спасибо, очень приятно, — ответила она.

Лицо казалось уставшим, без той искры, что обычно плясала в глазах, готовая вот-вот вырваться в улыбку. Но на мгновение, когда она взглянула на него, что-то промелькнуло в ее взгляде, и, хотя этот огонек тут же погас, он был рад и этому. Она бросила взгляд на мужа, словно спрашивая, знает ли он этого человека. Алексей Александрович смотрел на Вронского с легким раздражением, пытаясь вспомнить, кто это. Уверенность Вронского натолкнулась на холодную, отстраненную самоуверенность Алексея Александровича.

— Это… Вронский, — представила Анна.

— А, кажется, знакомы, — равнодушно произнес Алексей Александрович, протягивая руку. — Вы летели туда с матерью, а обратно с сыном, — сказал он, словно отчеканивая каждое слово, как будто выдавал зарплату. — Вы, наверное, из отпуска? — спросил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к жене, переходя на свой обычный шутливый тон: — Ну что, много слез было пролито в Москве при расставании?

Этим обращением к жене он давал понять Вронскому, что хочет остаться наедине, и, повернувшись к нему, слегка прикоснулся к козырьку кепки. Но Вронский обратился к Анне Аркадьевне:

— Надеюсь, будет возможность увидеться, — сказал он.

Алексей Александрович устало посмотрел на Вронского.

— Очень рад, — холодно ответил он, — по понедельникам у нас, так сказать, приемный день. — Затем, окончательно отпустив Вронского, он сказал жене: — И как удачно, что у меня нашлось полчаса, чтобы встретить тебя и проявить свою нежность, — продолжал он тем же шутливым тоном.

— Ты слишком уж подчеркиваешь свою нежность, чтобы я ее ценила, — ответила она в том же тоне, невольно прислушиваясь к шагам Вронского, удалявшегося за ними. «Но какое мне до этого дело?» — подумала она и спросила мужа, как провел время Сережа без нее.

— О, прекрасно! Мариэтт говорит, что он был очень мил и… должен тебя огорчить… не скучал по тебе так, как твой муж. Но еще раз спасибо, дорогая, что подарила мне этот день. Наш милый «самовар» будет в восторге. (Так он называл известную волонтерку Лидию Ивановну, за то, что она всегда обо всем переживала и волновалась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если позволено советовать, тебе бы стоило к ней заехать сегодня. У нее сердце болит за всех. Сейчас она, помимо своих забот, занимается примирением семьи, где муж ушел на фронт, а жена осталась одна с детьми.

Лидия Ивановна была другом ее мужа и центром одного из волонтерских движений, с которым Анна была связана через мужа.

— Но я ей писала.

— Ей все нужно подробно. Заедь, если не устала, дорогая. Ну, тебе машину подаст Кондратий, а я еду в штаб. Опять буду обедать не один, — продолжал Алексей Александрович уже не шутливым тоном. — Ты не поверишь, как я привык…

И он, долго сжимая ей руку, с особой улыбкой посадил ее в машину.

XXXII.

Первым, кто встретил Анну дома, был сын. Он выскочил к ней на лестницу, несмотря на крики няни, и с отчаянным восторгом кричал: «Мама, мама!» Добежав до нее, он повис у нее на шее.

— Я говорил вам, что мама! — кричал он няне. — Я знал!

— Я же говорил, мама приехала! — кричал он няне. — Я знал!

И сын, как и муж, вызвал у Анны чувство, похожее на легкое разочарование. Она представляла его себе лучше, чем он был на самом деле. Ей нужно было спуститься с небес на землю, чтобы наслаждаться им таким, какой он есть. Но и таким он был очарователен: со светлыми кудряшками, голубыми глазами и крепкими ножками в обтягивающих колготках. Анна испытывала почти физическое удовольствие от его близости и ласки, и душевное спокойствие, когда встречала его простодушный, доверчивый и любящий взгляд и слышала его наивные вопросы. Анна достала подарки, которые дети Долли передали, и рассказала сыну, что в Москве есть девочка Таня, и она умеет читать и даже учит других детей.

— Что, я хуже нее? — спросил Сережа.

— Для меня ты лучше всех на свете.

— Я знаю, — сказал Сережа, улыбаясь.

Анна едва успела выпить кофе, как доложили о приезде Ирины Львовны. Ирина Львовна была высокой, полной женщиной с нездоровым цветом лица и красивыми, задумчивыми темными глазами. Анна любила ее, но сегодня словно впервые увидела все ее недостатки.

— Ну что, мой друг, принесли мир? — спросила Ирина Львовна, только что войдя в комнату.

— Да, все это закончилось, но оказалось, что все это не так важно, как мы думали, — ответила Анна. — В целом, моя золовка слишком категорична.

Но Ирина Львовна, интересовавшаяся всем, что ее не касалось, имела привычку не слушать то, что ее действительно интересовало; она перебила Анну:

— Да, в мире много горя и зла, а я сегодня так измучена.

— А что случилось? — спросила Анна, стараясь сдержать улыбку.

— Я начинаю уставать от бесплодных попыток бороться за правду и иногда совсем теряю силы. Наш волонтерский центр (это была благотворительная организация, помогающая беженцам) сначала работал прекрасно, но с этими чиновниками ничего невозможно сделать, — добавила Ирина Львовна с насмешливой покорностью судьбе. — Они ухватились за идею, исказили ее и теперь обсуждают так мелко и ничтожно. Два-три человека, ваш муж в том числе, понимают всю важность этого дела, а остальные только мешают. Вчера мне пишет Володя из-за границы...

Володя был известный блогер, поддерживающий наших ребят на фронте, и Ирина Львовна рассказала содержание его письма.

Затем Ирина Львовна рассказала еще о неприятностях и интригах против гуманитарной помощи Донбассу и уехала торопливо, так как ей в этот день нужно было еще на заседание одного фонда и в комитет помощи семьям мобилизованных.

«Ведь все это было и раньше, но почему я не замечала этого раньше?» — подумала Анна. — Или она сегодня особенно раздражена? А ведь смешно: ее цель — добро, она волонтер, а она все злится, и у нее все враги, и все враги в борьбе за добро».

После Ирины Львовны приехала подруга, жена крупного чиновника, и рассказала все городские новости. В три часа она уехала, пообещав приехать к ужину. Алексей Петрович был на совещании в правительстве. Оставшись одна, Анна до обеда провела время с сыном (он обедал отдельно) и привела в порядок свои вещи, прочитала и ответила на сообщения и письма, накопившиеся на столе.

Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала по дороге, и волнение совершенно исчезли. В привычной обстановке она снова почувствовала себя уверенной и безупречной.

Чувство неловкости, преследовавшее её по дороге, и тревога почти рассеялись. В привычной обстановке она снова ощущала уверенность и контроль над ситуацией.

Она с удивлением вспомнила вчерашнее состояние. "Что, собственно, произошло? Ничего особенного. Этот волонтёр сморозил глупость, которую легко пресечь, и я ответила как надо. Рассказывать об этом мужу ни к чему. Говорить об этом – значит, придавать значение пустяку". Она вспомнила, как когда-то рассказала мужу о знаках внимания, которые оказывал ей в Петербурге молодой сотрудник министерства, и как Алексей Петрович ответил, что, вращаясь в обществе, любая женщина может столкнуться с подобным, но он полностью доверяет её такту и никогда не опустится до ревности. "Значит, и сейчас не стоит говорить? Да, слава богу, и незачем", – решила она.

XXXIII.

Алексей Петрович вернулся из администрации в четыре часа, но, как это часто бывало, не сразу смог пройти к жене. Он задержался в кабинете, принимая посетителей и подписывая бумаги, принесённые помощником. К обеду (обычно у Карениных обедали трое гостей) приехали: дальняя родственница Алексея Петровича, начальник отдела с женой и молодой человек, которого рекомендовали Алексею Петровичу для работы в администрации. Анна вышла в гостиную, чтобы развлечь гостей. Ровно в пять часов, бронзовые часы "Пётр I" ещё не успели пробить пятый удар, как Алексей Петрович вышел в белой рубашке и пиджаке с двумя планками, так как сразу после обеда ему нужно было ехать на совещание. Каждая минута жизни Алексея Петровича была расписана и спланирована. Чтобы успевать делать всё, что ему предстояло каждый день, он придерживался строжайшей дисциплины. "Без спешки, но и без отдыха", – мог бы быть его девиз. Он вошёл в зал, поклонился всем и поспешно сел, улыбаясь жене.

– Да, закончилось моё уединение. Ты не поверишь, как неуютно (он сделал акцент на слове "неуютно") обедать одному.

— Да, закончился мой отпуск, — сказал Алексей, входя в столовую. — Ты не поверишь, как странно обедать одному.

За обедом он поговорил с женой о московских новостях, с легкой иронией расспрашивал о Степане Аркадьевиче, но в основном разговор шел о петербургских делах, о работе и общественной жизни. После обеда он уделил полчаса гостям и, снова с улыбкой пожав руку жене, уехал в свой офис. Анна в этот раз не поехала ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее на вечер, ни в театр, где у нее была ложа. Главным образом потому, что платье, на которое она рассчитывала, еще не было готово. Вообще, занявшись после отъезда гостей своим гардеробом, Анна была очень раздражена. Перед поездкой в Москву она, обычно не тратившая много денег на одежду, отдала швее три платья на переделку. Нужно было так их изменить, чтобы они выглядели совершенно новыми, и они должны были быть готовы еще три дня назад. Оказалось, что два платья еще даже не начинали шить, а одно переделано совсем не так, как хотела Анна. Швея приехала объясняться, уверяя, что так будет лучше, и Анна так вспылила, что ей потом было стыдно вспоминать. Чтобы успокоиться, она пошла в детскую и весь вечер провела с сыном, сама уложила его спать, перекрестила и укрыла его одеялом. Она была рада, что никуда не поехала и так хорошо провела этот вечер. Ей было так легко и спокойно, так ясно она видела, что все, что ей казалось таким важным в поезде, было лишь обычным эпизодом светской жизни и что ей нечего стыдиться ни перед кем, ни перед собой. Анна села у камина с электронной книгой и ждала мужа. Ровно в половине десятого раздался звонок в дверь, и он вошел в комнату.

— Наконец-то ты! — сказала она, протягивая ему руку.

Он поцеловал ее руку и сел рядом.

— В целом, я вижу, что твоя поездка удалась, — сказал он ей.

— Да, очень, — ответила она и стала рассказывать ему все сначала: о своей попутчице, о приезде, о случае на вокзале. Потом рассказала о своих чувствах к брату и Долли.

— Я не думаю, что можно оправдать такое поведение, даже если это твой брат, — строго сказал Алексей Александрович.

Анна улыбнулась. Она знала, что он сказал это именно для того, чтобы показать, что родственные связи не помешают ему высказать свое искреннее мнение. Она знала эту черту своего мужа и любила ее.

— Я рад, что все хорошо закончилось и ты вернулась, — продолжал он. — Ну, что там говорят о поправках в закон, которые я провел в комитете?

Анна ничего не слышала об этих поправках, и ей стало стыдно, что она так легко забыла о том, что для него было так важно.

— Здесь, наоборот, это вызвало большой резонанс, — сказал он с довольной улыбкой.

Она видела, что Алексей Александрович хочет рассказать ей что-то приятное о своем успехе, и она вопросами подтолкнула его к рассказу. Он с той же довольной улыбкой рассказал о похвалах, которые он получил благодаря этим поправкам.

— Я был очень рад. Это доказывает, что у нас наконец-то начинает формироваться разумный и взвешенный взгляд на ситуацию.

Допив со сливками и печеньем свою вторую чашку чая, Алексей Александрович встал и пошел в свой кабинет.

— А ты никуда не выходила? Наверное, тебе было скучно? — сказал он.

— О, нет! — ответила она, вставая и провожая его через гостиную в кабинет. — Что ты сейчас читаешь? — спросила она.

– Да ладно тебе, – ответила Анна, поднимаясь следом и провожая его через гостиную в кабинет. – Что сейчас читаешь?

– Сейчас? – переспросил он. – Читаю… "Поэзию ада" Дюка де Лиля. Весьма примечательная вещь.

Анна улыбнулась, как улыбаются слабостям близких, и, взяв его под руку, проводила до двери кабинета. Она знала, что у него есть привычка, ставшая необходимостью, – читать по вечерам. Знала, что, несмотря на служебные обязанности, отнимающие почти всё время, он считает своим долгом следить за всем новым и значимым в интеллектуальной сфере. Ей было известно, что его по-настоящему интересуют книги о политике, философии и религии, а искусство ему чуждо. Но, несмотря на это, или, скорее, именно поэтому, Алексей Александрович не пропускал ничего, что вызывало шум в этой области, и считал своим долгом всё прочитать. В политике, философии и религии он сомневался и искал ответы, но в вопросах искусства и поэзии, особенно музыки, в которой совершенно не разбирался, у него были самые определенные и твердые мнения. Он любил рассуждать о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых направлений в поэзии и музыке, и все они были четко рассортированы в его голове.

– Ну, и Бог с тобой, – сказала она у двери кабинета, где уже были приготовлены абажур на лампе и графин воды у кресла. – А я напишу в Москву.

Он пожал ей руку и снова поцеловал.

"Всё-таки он хороший человек, честный, добрый и выдающийся в своей области, – подумала Анна, возвращаясь к себе, словно защищая его перед кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя любить. – Но что это у него уши так странно торчат? Или он подстригся?"

Ровно в двенадцать, когда Анна еще сидела за письменным столом, заканчивая письмо Долли, послышались ровные шаги в тапочках, и Алексей Александрович, вымытый и причесанный, с книгой под мышкой, подошел к ней.

– Пора, пора, – сказал он, особенно приветливо улыбаясь, и прошел в спальню.

"И какое право он имел так на него смотреть?" – подумала Анна, вспоминая взгляд Вронского на Алексея Александровича.

Раздевшись, она вошла в спальню, но на ее лице не было и следа того оживления, которое так и искрилось в ее глазах и улыбке в Москве. Напротив, огонь, казалось, погас или был спрятан где-то очень глубоко.

***

Уезжая из Петербурга, Вронский оставил свою просторную квартиру на Морской улице другу и любимому товарищу Петрицкому.

Петрицкий был молодым поручиком, не особенно знатным и совсем не богатым, а по уши в долгах. К вечеру он обычно был пьян и часто попадал на гауптвахту из-за разных смешных и не очень приличных историй, но его любили и товарищи, и начальство. Подъезжая около полуночи от вокзала к своему дому, Вронский увидел у подъезда знакомую машину такси. Еще до звонка он услышал из-за двери мужской хохот, женский лепет и крик Петрицкого: "Если кто из врагов – не пускать!" Вронский велел водителю не объявлять о себе и тихо вошел в первую комнату. Баронесса Шильтон, подруга Петрицкого, блистая лиловым атласом платья и румяным белокурым личиком, и, словно канарейка, наполняя всю комнату своим парижским говором, сидела за круглым столом и варила кофе. Петрицкий в куртке и ротмистр Камеровский в полной форме, вероятно, прямо со службы, сидели вокруг нее.

Петрицкий был молодой лейтенант, не из видных семей и совсем не богатый, скорее, по уши в долгах. К вечеру – завсегдатай в баре, и часто из-за разных смешных и дурацких выходок попадал в комендатуру, но его любили и сослуживцы, и начальство. Подъезжая около полуночи от вокзала к своей съемной квартире, Вронский увидел у подъезда знакомый внедорожник. Еще до звонка он услышал за дверью мужской хохот, женский смех и крик Петрицкого: «Если кто из чужих, не пускать!» Вронский велел водителю не объявлять о себе и тихо вошел в прихожую.

Некая мадам Шильтон, подруга Петрицкого, сияя платьем цвета фуксии и нарумяненным личиком, как канарейка, заполняла всю комнату своим московским говором. Она сидела за журнальным столиком, помешивая кофе. Петрицкий в толстовке и майор Камеровский в форме, вероятно, после дежурства, сидели вокруг нее.