Чужая станция.

Если бы он мог слышать, что говорили ее родители в этот вечер, если бы он мог взглянуть на ситуацию с точки зрения семьи и понять, что Кити будет несчастна, если он не женится на ней, он бы очень удивился и не поверил бы в это. Он не мог поверить, что то, что доставляет такое удовольствие ему и, главное, ей, может быть чем-то плохим. И уж тем более он не мог поверить, что должен жениться.

Женитьба для него никогда не была вариантом. Он не только не любил семейную жизнь, но и представлял себе семью, особенно мужа, как нечто чуждое, враждебное и, главное, смешное – это было общее мнение в кругу холостяков, в котором он вращался. Но хотя Вронский и не подозревал о разговоре родителей, он, уходя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная связь, которая существовала между ним и Кити, укрепилась сегодня настолько, что нужно что-то предпринять. Но что можно и что нужно было предпринять, он не мог придумать.

Женитьба для него никогда не казалась чем-то реальным. Он не то чтобы не любил семейную жизнь, просто в той среде, где он вращался, семья, особенно муж, представлялись чем-то чуждым, даже смешным. Хотя Вронский и не догадывался о разговорах родителей, он, уходя в тот вечер от Щербацких, почувствовал, что незримая связь между ним и Кити стала такой сильной, что нужно что-то предпринять. Но что именно, он не мог придумать.

"Как это прекрасно, – думал он, возвращаясь от Щербацких, с тем чувством чистоты и свежести, которое всегда возникало после общения с ними, отчасти потому, что он не курил весь вечер, и с новым чувством умиления перед ее любовью. – Как прекрасно, что мы ничего не сказали прямо, но так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и полутонов. Сегодня она яснее, чем когда-либо, показала, что любит меня. И как мило, просто и, главное, доверчиво! Я сам чувствую себя лучше, чище. Я чувствую, что у меня есть сердце, и что во мне есть много хорошего. Эти милые влюбленные глаза! Когда она сказала: "И очень..."

"Ну и что? Ну и ничего. Мне хорошо, и ей хорошо". Он задумался, где провести остаток вечера.

Он мысленно перебирал варианты. "Клуб? Партия в преферанс, коньяк с Игнатовым? Нет, не то. В какой-нибудь бар, там найду Облонского, песни, танцы. Надоело. Именно за это я и люблю Щербацких, что сам становлюсь лучше. Поеду домой". Он сразу направился в свой номер в отеле, заказал ужин и, раздевшись, едва коснулся подушки, как заснул крепким и спокойным сном.

Глава XVII

На следующий день, в одиннадцать утра, Вронский поехал на вокзал встречать мать, приезжавшую поездом из Москвы. Первым, кого он увидел на лестнице, был Облонский, ожидавший тем же поездом сестру.

– О, ваше сиятельство! – крикнул Облонский. – Кого встречаешь?

– Матушку, – улыбаясь, как все при встрече с Облонским, ответил Вронский, пожимая ему руку, и вместе с ним поднялся по лестнице. – Она сегодня приезжает из Москвы.

– А я тебя вчера до двух часов ждал. Куда ты пропал после Щербацких?

– Домой, – ответил Вронский. – Признаться, мне было так хорошо после Щербацких, что никуда не хотелось ехать.

– Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, – продекламировал Степан Аркадьевич точно так же, как прежде Левину.

Вронский улыбнулся, давая понять, что не отрицает этого, но тут же сменил тему.

– А ты кого встречаешь? – спросил он.

– Я? Я – красивую женщину, – сказал Облонский.

– Вот как!

– Не подумайте плохого! Сестру Анну.

– Ах, это Каренина? – спросил Вронский.

– Ты ее, наверное, знаешь?

– Кажется, знаю. Или нет… Право, не помню, – рассеянно ответил Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.

– Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, ты наверняка знаешь. Его все знают. Он в правительстве.

– Знаю по репутации и по новостям. Знаю, что он умный, ученый, что-то связанное с цифровизацией… Но, знаешь, это не моя тема, – сказал Вронский.

– Да, он очень интересный человек; немного консерватор, но хороший человек, – заметил Степан Аркадьевич. – Хороший человек.

— Да, он очень хороший человек; немного старомодный, но отличный парень, — заметил Степан Аркадьевич. — Отличный.

— Ну, тем лучше для него, — улыбнулся Вронский. — А, ты здесь, — обратился он к высокому пожилому охраннику матери, стоявшему у входа в VIP-зал. — Зайди.

В последнее время Вронского, помимо общей симпатии к Степану Аркадьевичу, тянуло к нему еще и потому, что тот напоминал ему о Кити.

— Ну что, в воскресенье организуем ужин для звезды Telegram? — спросил он, дружески беря Облонского под руку.

— Обязательно. Соберу донаты. Ах, ты вчера познакомился с моим приятелем Левиным? — спросил Степан Аркадьевич.

— Да, но он как-то быстро уехал.

— Он славный малый, — продолжал Облонский. — Правда?

— Не знаю, — ответил Вронский. — Почему-то во всех москвичах, разумеется, исключая тех, с кем я сейчас говорю, — шутливо добавил он, — есть что-то... колючее. Все время напряжены, злятся, как будто хотят что-то доказать...

— Есть такое, да, есть... — весело засмеялся Степан Аркадьевич.

— Что, скоро? — спросил Вронский у дежурного по вокзалу.

— Поезд прибывает, — ответил тот.

Приближение поезда все сильнее ощущалось: суета на станции, беготня грузчиков, появление сотрудников вокзальной охраны и подъезжающие машины встречающих. Сквозь морозный пар виднелись рабочие в бушлатах и валенках, переходившие пути. Слышался гудок тепловоза вдалеке и передвижение чего-то тяжелого.

— Нет, — сказал Степан Аркадьевич, которому очень хотелось рассказать Вронскому о чувствах Левина к Кити. — Нет, ты не понял моего Левина. Он очень ранимый человек и бывает резким, да, но зато иногда он очень приятный. Это такая честная, искренняя душа, с золотым сердцем. Но вчера были особые обстоятельства, — с многозначительной улыбкой продолжал Степан Аркадьевич, совершенно забывая о том искреннем сочувствии, которое он вчера испытывал к своему приятелю, и теперь испытывая такое же, только к Вронскому. — Да, была причина, по которой он мог быть либо особенно счастлив, либо особенно несчастлив.

Вронский остановился и прямо спросил:

— То есть что? Он вчера сделал предложение твоей свояченице?

— Может быть, — ответил Степан Аркадьевич. — Что-то мне вчера так показалось. Да, если он рано уехал и был не в настроении, то это так... Он давно влюблен, и мне его очень жаль.

— Вот как!... Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на партию получше, — сказал Вронский и, расправив плечи, снова зашагал. — Впрочем, я его не знаю, — добавил он. — Да, это тяжелое положение! Поэтому многие и предпочитают отношения без обязательств. Там неудача доказывает только, что у тебя не хватило денег, а здесь — твоя самооценка на весах. Однако вот и поезд.

Действительно, вдали уже гудел тепловоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, выдыхая клубы пара, прокатился локомотив, а за ним, все медленнее и сильнее сотрясая платформу, тянулся вагон с багажом и скулящей собакой; наконец, плавно останавливаясь, подошли пассажирские вагоны.

Действительно, вдалеке уже послышался гудок электрички. Через несколько минут платформа задрожала, и, плавно тормозя, к перрону подкатил современный электропоезд. Из дверей вагона высыпали пассажиры: спешащий военный в форме, оглядывающийся по сторонам; энергичный предприниматель с деловой сумкой, оживленно разговаривающий по телефону; женщина с огромной клетчатой сумкой-баулом.

Вронский, стоя рядом с Облонским, внимательно осматривал вагоны и выходящих, на мгновение забыв о матери. Вести о Кити, полученные им только что, волновали и радовали его. Он невольно расправил плечи, и глаза его заблестели. Он чувствовал себя триумфатором.

— Графиня Вронская в этом купе, — сказал молодой проводник, обращаясь к Вронскому.

Слова проводника вернули его к реальности, напомнив о матери и предстоящей встрече. Он не испытывал к матери глубокого уважения и, не признаваясь себе в этом, не питал к ней особой любви. Однако, в соответствии с нормами общества, в котором он вырос, и своим воспитанием, он не мог представить себе иного отношения к матери, кроме как предельно почтительного и послушного, особенно внешне, тем более, чем меньше он уважал и любил ее в душе.

XVIII.

Вронский последовал за проводником в вагон и, входя в купе, остановился, чтобы пропустить выходящую даму. С привычной светской проницательностью, по одному взгляду на ее облик, Вронский определил ее принадлежность к высшему обществу. Он извинился и собирался войти в купе, но почувствовал потребность еще раз взглянуть на нее – не потому, что она была ослепительно красива, а из-за изящества и сдержанной грации, сквозивших во всей ее фигуре, но потому, что в выражении ее миловидного лица, когда она проходила мимо него, было что-то необыкновенно ласковое и нежное. Когда он обернулся, она тоже повернула голову. Блестящие, казавшиеся темными из-за густых ресниц, серые глаза дружелюбно и внимательно остановились на его лице, словно узнавая его, и тут же перенеслись на приближающуюся толпу, как будто выискивая кого-то. В этом мимолетном взгляде Вронский успел заметить сдержанную живость, игравшую в ее лице и порхавшую между блестящими глазами и едва заметной улыбкой, трогавшей ее румяные губы. Казалось, избыток каких-то чувств переполнял ее, невольно проявляясь то в блеске глаз, то в улыбке. Она словно намеренно гасила свет в глазах, но он вопреки ее воле пробивался в едва уловимой улыбке.

Вронский вошел в купе. Его мать, сухонькая старушка с темными глазами и завитыми локонами, щурилась, всматриваясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной сумку, она протянула сыну маленькую сухую руку и, приподняв его голову от руки, поцеловала его в щеку.

— Телеграмму получил? Здоров? Слава Богу.

— Хорошо доехали? — спросил сын, садясь рядом с ней и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что это голос той дамы, с которой он столкнулся при входе.

— Я все-таки с вами не согласна, — говорил голос дамы.

— Петербургский взгляд, сударыня.

— Не петербургский, а просто женский, — ответила она.

— Ну-с, позвольте поцеловать вашу ручку.

– Разрешите вашу ручку поцеловать.

– До свидания, Иван Петрович. И поищите брата, скажите, чтобы зашел ко мне, – произнесла женщина у самой двери и вернулась в купе.

– Ну что, брата нашли? – спросила Вронская, обращаясь к попутчице.

Вронский тут же вспомнил, что это Каренина.

– Ваш брат здесь, – сказал он, поднимаясь. – Простите, я вас сразу не узнал, да и наше знакомство было мимолетным, – сказал Вронский, слегка кланяясь, – вы, наверное, меня и не помните.

– О, нет, – ответила она, – я бы вас узнала, потому что мы с вашей матушкой, кажется, всю дорогу только о вас и говорили, – сказала она, позволяя наконец прорваться наружу живости и улыбке. – А брата моего все нет.

– Алеша, позови его, – попросила старая графиня.

Вронский вышел на платформу и крикнул:

– Облонский! Ты здесь?

Но Каренина не стала ждать брата, а, увидев его, быстрым, уверенным шагом вышла из вагона. И, как только брат подошел, она движением, поразившим Вронского своей решительностью и грацией, обняла его левой рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не отрывая взгляда, смотрел на нее и, сам не зная почему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждет, он вернулся в купе.

– Правда, очень милая? – сказала графиня о Карениной. – Ее муж меня к ней подсадил, я очень рада. Всю дорогу проболтали. Ну, а ты, говорят... у вас там любовь-морковь. И прекрасно, мой дорогой, прекрасно.

– Я не понимаю, на что вы намекаете, мамá, – холодно ответил сын. – Ну что, мамá, пойдем?

Каренина снова вошла в купе, чтобы попрощаться с графиней.

– Вот, графиня, вы встретили сына, а я брата, – весело сказала она. – И все мои истории закончились; дальше нечего рассказывать.

– Ну нет, – возразила графиня, беря ее за руку, – я бы с вами весь мир объехала, и мне бы не было скучно. Вы одна из тех редких женщин, с которыми и поговорить, и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не переживайте; нельзя же всегда быть вместе.

Каренина стояла неподвижно, держась очень прямо, и глаза ее улыбались.

– У Анны Аркадьевны, – объяснила графиня сыну, – есть сын, лет восьми, кажется, и она никогда с ним не расставалась, и все переживает, что оставила его.

– Да, мы все время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, – сказала Каренина, и снова улыбка озарила ее лицо, улыбка ласковая, обращенная к нему.

– Вероятно, это вам очень наскучило, – сказал он, тут же, на лету, подхватывая этот мячик кокетства, который она ему бросила. Но она, видимо, не хотела продолжать разговор в этом тоне и обратилась к старой графине:

– Большое вам спасибо. Я и не заметила, как вчерашний день пролетел. До свидания, графиня.

– Прощайте, моя дорогая, – ответила графиня. – Дайте поцеловать ваше хорошенькое личико. Я просто, по-старушечьи, прямо скажу, что вы мне очень понравились.

Как ни банальна была эта фраза, Каренина, видимо, искренне поверила и обрадовалась. Она слегка покраснела, наклонилась, подставила свое лицо губам графини, снова выпрямилась и с той же улыбкой, игравшей между губами и глазами, подала руку Вронскому. Он пожал маленькую протянутую руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергичному пожатию, с которым она крепко и смело пожала его руку. Она вышла быстрой походкой, так странно легко несшей ее довольно полную фигуру.

– Очень милая, – повторила старушка.

– Очень приятная девушка, – сказала старушка.

То же самое думал её сын. Он провожал её взглядом, пока её стройная фигура не скрылась из виду, и улыбка застыла на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживлённо начала говорить, очевидно, о чём-то, не имеющем к нему, Вронскому, никакого отношения, и это показалось ему досадным.

– Ну что, maman, вы совсем в порядке? – повторил он, обращаясь к матери.

– Всё хорошо, прекрасно. Александр был очень любезен. И Мария похорошела. Она очень интересная.

И она снова начала рассказывать о том, что её больше всего интересовало: о крестинах внука, для которых она ездила в Петербург, и об особом внимании президента к старшему сыну.

– А вот и Лаврентий, – сказал Вронский, глядя в окно, – теперь пойдёмте, если хотите.

Пожилой дворецкий, сопровождавший графиню, явился в купе доложить, что всё готово, и графиня поднялась, чтобы идти.

– Пойдёмте, сейчас мало людей, – сказал Вронский.

Девушка взяла сумку и собачку, дворецкий и водитель – другие сумки. Вронский взял под руку мать, но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и дежурный по станции в своей яркой сигнальной жилетке. Очевидно, что-то случилось. Люди от поезда побежали назад.

– Что?... Что?... Где?... Бросился!.. Сбило!.. – слышалось между проходящими.

Степан Аркадьевич с сестрой под руку, тоже с испуганными лицами, вернулись и остановились у входа в вагон, избегая толпы.

Дамы вошли в вагон, а Вронский со Степаном Аркадьевичем пошли за людьми, чтобы узнать подробности происшествия.

Рабочий, то ли из-за усталости, то ли от невнимательности, не услышал маневровый тепловоз, и его сбило.

Ещё до того, как вернулись Вронский и Облонский, дамы узнали эти подробности от дворецкого.

Облонский и Вронский оба видели изуродованное тело. Облонский явно страдал. Он морщился и, казалось, готов был заплакать.

– Ах, какой ужас! Ах, Анна, если бы ты видела! Ах, какой кошмар! – причитал он.

Вронский молчал, и его красивое лицо было серьёзным, но совершенно спокойным.

– Ах, если бы вы видели, графиня, – говорил Степан Аркадьевич. – И жена его тут... Ужасно видеть её... Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил большую семью. Вот ужас!

– Нельзя ли что-нибудь сделать для неё? – взволнованным шёпотом спросила Каренина.

Вронский взглянул на неё и тут же вышел из вагона.

– Я сейчас вернусь, maman, – добавил он, обернувшись в дверях.

Когда он вернулся через несколько минут, Степан Аркадьевич уже разговаривал с графиней о новом блогере, а графиня нетерпеливо поглядывала на дверь, ожидая сына.

– Теперь пойдёмте, – сказал Вронский, входя.

Они вместе вышли. Вронский шёл впереди с матерью. Сзади шла Каренина с братом. У выхода к Вронскому подошёл догнавший его дежурный по станции.

– Вы передали моему помощнику десять тысяч рублей. Укажите, пожалуйста, кому вы их назначаете?

– Вдове, – сказал Вронский, пожимая плечами. – Не понимаю, зачем спрашивать.

– Вы дали? – крикнул сзади Облонский и, прижав руку сестры, добавил: – Очень благородно, очень благородно! Правда, молодец? Моё почтение, графиня.

И он с сестрой остановились, разыскивая её помощницу.

Когда они вышли, машина Вронских уже отъехала. Выходившие люди всё ещё переговаривались о случившемся.

– Вот смерть-то страшная! – сказал какой-то мужчина, проходя мимо. – Говорят, в фарш.

– Я думаю, наоборот, самая лёгкая, мгновенная, – заметил другой.

— Да нет, наоборот, это самое простое и быстрое решение, — возразил кто-то из них.

— Неужели никто не примет меры? — добавил третий.

Каренина села в машину, и Степан Аркадьевич с тревогой заметил, что у нее дрожат губы, и она едва сдерживает слезы.

— Что с тобой, Аня? — спросил он, когда они отъехали от вокзала.

— Плохое предчувствие, — ответила она.

— Ну что за ерунда! — отмахнулся Степан Аркадьевич. — Ты приехала, и это главное. Ты не представляешь, как я на тебя рассчитываю.

— А ты давно знаком с Вронским? — вдруг спросила она.

— Да, довольно давно. Ты же знаешь, мы надеемся, что он сделает предложение Кити.

— Вот как? — тихо произнесла Анна. — Ладно, давай лучше о тебе, — добавила она, тряхнув головой, словно отгоняя навязчивые мысли. — Рассказывай, что у тебя там. Я получила твое сообщение и сразу приехала.

— Да, вся надежда на тебя, — повторил Степан Аркадьевич.

— Ну, выкладывай все по порядку.

И Степан Аркадьевич начал рассказывать.

Подъехав к дому, Облонский помог сестре выйти из машины, вздохнул, пожал ей руку и поехал в свой офис.

XIX.

Когда Анна вошла в дом, Долли сидела в небольшой гостиной с белобрысым пухлым мальчиком, который все больше становился похож на отца, и слушала, как он читает текст по английскому языку. Мальчик читал, машинально крутя в руках и пытаясь оторвать еле держащуюся пуговицу на кофте. Мать несколько раз отнимала его руку, но пухлые пальчики снова тянулись к пуговице. В конце концов, мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.

— Гриша, успокой руки, — сказала она и снова взялась за свое вязание, старый проект, за который она всегда бралась в тяжелые моменты. Сейчас она вязала нервно, то и дело сбиваясь со счета петель. Хотя она и сказала вчера мужу, что ей все равно, приедет его сестра или нет, она все приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.

Долли была раздавлена своим горем, полностью погружена в него. Но она помнила, что Анна, жена важного чиновника из Москвы, светская дама. И, несмотря на свои слова, она не забыла о приезде золовки. "В конце концов, Анна ни в чем не виновата, – думала Долли. – Я ничего плохого о ней не знаю, только хорошее. Она всегда была добра и дружелюбна ко мне". Правда, она помнила, что ей не нравился их дом в Москве; что-то фальшивое было в их семейном укладе. "Но почему я должна ее не принять? Только бы она не начала меня утешать! – думала Долли. – Все эти утешения, увещевания и христианское всепрощение – я уже тысячу раз все это передумала, и ничего не помогает".

Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с таким грузом на душе говорить о чем-то постороннем она не могла. Она знала, что рано или поздно она все расскажет Анне, и ее то радовала мысль о том, как она это сделает, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и выслушивать заученные фразы утешения.

Она, как это часто бывает, постоянно поглядывала на часы, ожидая ее каждую минуту, и пропустила именно тот момент, когда гостья приехала, так что даже не услышала звонка в дверь.

Услышав шорох платья и легкие шаги уже в дверях, она обернулась, и на ее измученном лице невольно отразилось не радость, а удивление. Она встала и обняла золовку.

— Аня, как я рада тебя видеть! — сказала она, целуя ее.

— Долли, как, ты уже здесь?

— Долли, как я рада тебя видеть!

— Я тоже, — Долли слабо улыбнулась, пытаясь понять по лицу Анны, знает ли она. "Наверняка знает," – подумала она, заметив сочувствие в глазах Анны. – Ну, пойдем, я покажу тебе твою комнату, – продолжала она, стараясь оттянуть момент объяснений.

— Это Гриша? Боже мой, как вырос! – воскликнула Анна, поцеловав мальчика и не сводя глаз с Долли. Она остановилась и слегка покраснела. – Нет, давай никуда не пойдем пока.

Она сняла платок и шляпу, зацепив шляпой прядь своих темных, вьющихся волос, и, мотая головой, освобождала волосы.

— А ты просто сияешь от счастья и здоровья! – сказала Долли почти с завистью.

— Я? Да, – ответила Анна. – Боже мой, Таня! Ровесница моему Сереже, – добавила она, обращаясь к вбежавшей девочке. Она подхватила ее на руки и поцеловала. – Прелестная девочка, просто прелесть! Покажи мне всех.

Она называла детей по именам и помнила не только имена, но и годы рождения, месяцы, характеры, болезни каждого, и Долли не могла не оценить это.

— Ну, пойдем к ним, – предложила она. – Вася сейчас спит, жаль.

Осмотрев детей, они уселись в гостиной, уже вдвоем, перед кофе. Анна взялась за поднос, но тут же отодвинула его.

— Долли, – сказала она, – он мне говорил.

Долли холодно посмотрела на Анну. Она ожидала сейчас фальшивых сочувственных фраз, но Анна ничего такого не сказала.

— Долли, милая! – сказала она. – Я не хочу ни говорить за него, ни утешать тебя; это невозможно. Но, душенька, мне просто жаль, жаль тебя всей душой!

Из-под густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она подвинулась ближе к Долли и взяла ее руку своей энергичной маленькой рукой. Долли не отстранилась, но лицо ее оставалось сухим и напряженным. Она сказала:

— Утешить меня нельзя. Все потеряно после того, что случилось, все пропало!

И как только она это произнесла, выражение ее лица вдруг смягчилось. Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:

— Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этой ужасной ситуации? Вот о чем надо подумать.

— Все кончено, и больше ничего, – ответила Долли. – И хуже всего то, пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А жить с ним я не могу, мне мучительно видеть его.

— Долли, дорогая, он мне рассказывал, но я хочу услышать все от тебя, скажи мне все.

Долли вопросительно посмотрела на нее.

Участие и искренняя любовь были видны на лице Анны.

— Хорошо, – вдруг сказала она. – Но я начну сначала. Ты знаешь, как я вышла замуж. С воспитанием маман я была не только невинна, но и глупа. Я ничего не знала. Говорят, мужья рассказывают женам о своей прошлой жизни, но Стива... – она поправилась – Степан Аркадьевич ничего мне не говорил. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я единственная женщина, которую он знал. Так я жила восемь лет. Пойми, я не только не подозревала об измене, но считала это невозможным, и тут, представь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю мерзость... Ты пойми меня. Быть уверенной в своем счастье, и вдруг... – продолжала Долли, сдерживая рыдания, – и получить письмо... его письмо к своей любовнице, к моей гувернантке. Нет, это слишком ужасно! – Она поспешно достала платок и закрыла им лицо. – Я еще понимаю увлечение, – продолжала она, помолчав, – но обдуманно, хитро обманывать меня... с кем же?... Продолжать быть моим мужем вместе с ней... это ужасно! Ты не можешь понять...

— О, нет, я понимаю! Понимаю, милая Долли, понимаю, – говорила Анна, сжимая ее руку.

— О, да я понимаю! Понимаю, дорогая Долли, понимаю, — говорила Анна, крепко сжимая ее руку.

— И ты думаешь, он хоть немного представляет весь кошмар моей ситуации? — продолжала Долли. — Ни капли! Он ходит довольный, как будто ничего не случилось.

— О, нет! — быстро возразила Анна. — Он несчастен, его грызет совесть...

— Да способен ли он вообще на раскаяние? — перебила Долли, внимательно глядя в лицо свояченицы.

— Да, я его знаю. Мне было больно на него смотреть. Мы обе его знаем. Он добрый, но гордый, а сейчас совершенно раздавлен. Главное, что меня тронуло... — (и тут Анна угадала, что именно заденет Долли) — его мучают две вещи: стыд перед детьми и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она Долли, которая хотела возразить, — причинил тебе такую боль, сломал твою жизнь. «Нет, нет, она никогда не простит», — только и повторяет.