Чужая станция.

И, сказав это, она посмотрела на сестру и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову. Молчание длилось, наверное, пару минут. Долли думала о своем. Та униженность, которую она всегда чувствовала, особенно остро отозвалась в ней сейчас, когда о ней напомнила сестра. Она не ожидала такой жестокости от Кити и сердилась на нее. Но вдруг она услышала шорох платья и сдавленный звук рыданий, и чьи-то руки обняли ее за шею снизу. Кити стояла перед ней на коленях.

— Доленька, мне так, так плохо! — виновато прошептала она.

И заплаканное, милое лицо спряталось в складках платья Дарьи Александровны.

Словно слезы были той необходимой смазкой, без которой не мог заработать механизм взаимопонимания между сестрами, – после слез они заговорили, пусть и не о том, что занимало их больше всего, но, говоря о постороннем, они все равно понимали друг друга. Кити поняла, что ее неосторожное слово о неверности мужа и об унижении глубоко ранило бедную сестру, но что та ее прощает. Долли, в свою очередь, поняла все, что хотела знать: ее догадки оказались верны, и горе, настоящее горе Кити заключалось в том, что Левин сделал ей предложение, а она отказала, Вронский же ее обманул, и теперь она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского. Кити ни слова не сказала об этом прямо; она говорила только о своем душевном состоянии.

— У меня нет какого-то конкретного горя, — говорила она, немного успокоившись, — но ты можешь понять, что мне все стало противно, мерзко, грубо, и прежде всего я сама. Ты не представляешь, какие у меня отвратительные мысли обо всем.

— Да какие у тебя могут быть отвратительные мысли? — спросила Долли, слабо улыбаясь.

— Самые, самые мерзкие и грубые; не могу тебе сказать. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто все хорошее во мне спряталось, а осталось одно самое гадкое. Ну, как тебе объяснить? — продолжала она, видя недоумение в глазах сестры. — Папа сейчас начал говорить… мне кажется, он думает только о том, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на какой-нибудь благотворительный вечер: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня. Я знаю, что это неправда, но не могу отделаться от этих мыслей. Женихов этих так называемых я видеть не могу. Мне кажется, что они с меня мерку снимают. Раньше поехать куда-нибудь в вечернем платье для меня было просто удовольствием, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко. Ну, что поделать! Врачи… Ну…

Кити замялась; она хотела сказать, что с тех пор, как с ней произошла эта перемена, Степан Аркадьевич стал ей невыносимо неприятен, и она не может видеть его без самых грубых и безобразных представлений.

— Ну да, все мне представляется в самом грубом, мерзком виде, — продолжала она. — Это моя болезнь. Может быть, это пройдет…

— А ты не думай об этом…

— Не могу. Только с детьми мне хорошо, только у тебя.

— Жаль, что ты не можешь бывать у меня чаще.

— Нет, я приеду. У меня была ветрянка, и я уговорю маму.

Кити настояла на своем и переехала к сестре. Вскоре в городе началась эпидемия гриппа, и она ухаживала за детьми. Обе сестры благополучно выходили всех шестерых, но здоровье Кити не улучшилось, и в конце зимы Щербацкие уехали на лечение в Европу.

IV.

Петербургская элита – это, по сути, один большой круг; все друг друга знают, ходят в гости. Но и в этом кругу есть свои подразделения. У Анны Аркадьевны Карениной были друзья и тесные связи в трех разных группах. Первая – служебная, официальная среда её мужа, состоящая из его коллег и подчиненных, самым причудливым образом связанных и разъединенных карьерными обстоятельствами. Анне теперь с трудом вспоминалось то почти религиозное уважение, которое она испытывала к этим людям поначалу. Теперь она знала их всех, как знают друг друга в провинциальном городке; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какие проблемы; знала их отношения друг к другу и к начальству, кто за кого держится, кто с кем в чем сходится и расходится. Но этот мир чиновничьих, мужских интересов никогда, несмотря на увещевания Ирины Павловны, не мог её заинтересовать, и она старалась его избегать.

Второй, близкий Анне круг – тот, благодаря которому Алексей Александрович сделал карьеру. Центром этой группы была Ирина Павловна. Это был кружок пожилых, не очень привлекательных, добродетельных и набожных женщин и умных, образованных, честолюбивых мужчин. Один из этих мужчин называл его "совестью петербургского общества". Алексей Александрович очень ценил эту среду, и Анна, умевшая находить общий язык со всеми, поначалу нашла себе друзей и здесь. Но теперь, по возвращении из Москвы, этот круг стал ей невыносим. Ей казалось, что и она, и все они притворяются, и ей стало так скучно и неловко в этом обществе, что она старалась как можно реже бывать у Ирины Павловны.

Третий круг, где у неё были связи, – это, собственно, свет: вечеринки, приемы, модные наряды, мир, который одной рукой держится за власть, чтобы не опуститься до полусвета, который, как считали члены этого круга, они презирали, но вкусы у них были не только схожие, но и одинаковые. Связь с этим кругом поддерживалась через Ксению Тверскую, жену её двоюродного брата, у которой был очень высокий доход и которая с самого появления Анны в Петербурге особенно полюбила её, оказывала знаки внимания и втягивала в свой круг, посмеиваясь над кругом Ирины Павловны.

– Когда я стану старой и некрасивой, я стану такой же, – говорила Ксения, – но для тебя, молодой, красивой женщины, ещё рано в эту богадельню.

Анна поначалу избегала света Ксении Тверской, так как он требовал расходов, превышавших её возможности, да и по душе ей был первый круг; но после поездки в Москву всё изменилось. Она избегала своих "высоконравственных" друзей и ездила в свет. Там она встречала Вронского и испытывала волнующую радость при этих встречах. Особенно часто она видела Вронского у Ксении, которая была урожденной Вронской и приходилась ему родственницей. Вронский был везде, где только мог встретить Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. Она не давала ему никакого повода, но каждый раз, когда она встречалась с ним, в душе её вспыхивало то самое чувство оживления, которое охватило её в тот день в поезде, когда она впервые увидела его. Она чувствовала, что при виде его радость светится в её глазах и трогает её губы в улыбке, и она не могла скрыть это выражение радости.

Анна поначалу старалась избегать тусовки вокруг княгини Тверской, понимая, что это требует затрат, ей не по карману, да и по душе ей был более скромный круг. Но после поездки в Москву все изменилось. Она стала избегать своих прежних подруг и все чаще появлялась в высшем обществе. Там она встречала Вронского и каждый раз испытывала волнующее чувство радости. Особенно часто она видела его у Бетси, урожденной Вронской, его двоюродной сестры. Вронский был везде, где только мог встретить Анну, и при любой возможности говорил ей о своей любви. Она не давала ему никаких поводов, но каждый раз, когда она видела его, в душе ее вспыхивало то самое чувство, которое она испытала в поезде, когда впервые его увидела. Она чувствовала, что при виде его радость светится в ее глазах и трогает ее губы улыбкой, и она не могла скрыть это выражение.

Поначалу Анна искренне верила, что недовольна его настойчивым вниманием. Но вскоре, вернувшись из Москвы и приехав на вечеринку, где она надеялась его увидеть, а его там не оказалось, она с грустью осознала, что обманывала себя. Что это внимание не только не неприятно ей, но и стало главным интересом в ее жизни.

Знаменитая певица пела во второй раз, и весь бомонд был в театре. Увидев из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дожидаясь антракта, прошел к ней в ложу.

— Почему ты не приехал на ужин? — спросила она. — Удивляюсь этой интуиции влюбленных, — добавила она с улыбкой, так, чтобы слышал только он. — Она не была. Но приезжай после оперы.

Вронский вопросительно посмотрел на нее. Она слегка наклонила голову. Он улыбкой поблагодарил ее и сел рядом с ней.

— А как я вспоминаю твои насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особое удовольствие в наблюдении за развитием этой страсти. — Куда все делось? Ты попался, мой дорогой.

— Я только этого и хочу, чтобы попасться, — ответил Вронский со своей спокойной, добродушной улыбкой. — Если я и жалуюсь, то только на то, что недостаточно попался, если честно. Я начинаю терять надежду.

— На что ты можешь надеяться? — спросила Бетси, слегка задетая за свою подругу. — Entendons nous...

Но в ее глазах плясали огоньки, говорящие, что она прекрасно понимает, на что он может надеяться, так же, как и он сам.

— Ни на что, — смеясь и демонстрируя свои ровные зубы, сказал Вронский. — Виноват, — добавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись разглядывать через ее обнаженное плечо противоположный ряд лож. — Боюсь, что становлюсь смешным.

Он прекрасно знал, что в глазах Бетси и всего светского общества он не рискует выглядеть смешным. Он знал, что в глазах этих людей роль несчастного влюбленного в свободную девушку может быть смешной, но роль человека, преследующего замужнюю женщину и во что бы то ни стало стремящегося вовлечь ее в измену, эта роль имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешной. Поэтому он с гордой и веселой улыбкой, игравшей под его усами, опустил бинокль и посмотрел на кузину.

— Так почему ты не приехал на ужин? — спросила она, любуясь им.

— Это долгая история. Я был занят, и чем? Даю тебе сто к одному, тысячу к одному... не угадаешь. Я мирил мужа с обидчиком его жены. Да, правда!

— И помирил?

— Почти.

— Ты должен мне это рассказать, — сказала она, вставая. — Приходи в антракте.

— Не могу, я еду во Французский театр.

– Не могу, я в "Гоголь-центр" еду.

– На премьеру? – с ужасом спросила Бетси, которая ни за что бы не отличила постановку Серебренникова от любого стендапа.

– Что поделать? У меня там встреча, как раз по моему волонтерскому проекту.

– Блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божиими, – сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. – Ладно, садись, рассказывай, что там у тебя?

И она снова села.

V.

– Это немного нескромно, но так забавно, что ужасно хочется рассказать, – сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. – Фамилии называть не буду.

– Но я буду угадывать, так интереснее.

– Слушай: едут два веселых молодых человека...

– Разумеется, контрактники из вашей части?

– Я не говорю контрактники, просто два похмельных молодых человека...

– Переводи: перебравшие.

– Возможно. Едут на шашлыки к сослуживцу, в самом приподнятом настроении. И видят, симпатичная девушка обгоняет их на такси, оглядывается и, им по крайней мере кажется, подмигивает им и смеется. Они, разумеется, за ней. Газуют вовсю. К их удивлению, красотка останавливается у подъезда того самого дома, где живет их сослуживец. Красотка забегает на последний этаж. Они видят только накрашенные губки из-под модной маски и изящные щиколотки.

– Ты с таким воодушевлением рассказываешь, что, мне кажется, ты сам один из этих двоих.

– А что ты мне только что говорила? Ну, молодые люди поднимаются к сослуживцу, у него проводы. Там уж точно они перебирают, как всегда на проводах. И за столом расспрашивают, кто живет наверху в этом доме. Никто не знает, и только курьер хозяина на их вопрос: живут ли наверху девушки, отвечает, что там их много снимает квартиры. После проводов молодые люди идут в кабинет к хозяину и пишут сообщение неизвестной. Написали страстное сообщение, признание, и сами несут сообщение наверх, чтобы объяснить то, что в сообщении могло показаться не совсем понятным.

– Зачем ты мне такие глупости рассказываешь? Ну?

– Звонят в дверь. Выходит девушка, они передают сообщение и уверяют девушку, что оба так влюблены, что готовы умереть тут у двери. Девушка в недоумении пытается что-то сказать. Вдруг появляется мужчина с усами, как у кота, красный, как рак, заявляет, что в квартире никого не живет, кроме его жены, и выгоняет обоих.

– Почему ты знаешь, что у него усы, как у кота?

– А вот слушай. Сегодня я ездил их мирить.

– Ну, и что?

– Тут-то самое интересное. Оказывается, это счастливая пара – мелкий чиновник из мэрии и его жена. Чиновник подает жалобу, и я становлюсь переговорщиком, и каким!... Уверяю тебя, Лавров – ничто по сравнению со мной.

– В чем же сложность?

— В чем же затык?

— Да вот послушай… Мы извинились как следует: «Мы в полном отчаянии, просим простить за это досадное недоразумение». Чиновник из районной администрации, этот Венден, вроде бы начинает оттаивать, но ему тоже надо высказаться. И как только он начинает говорить, сразу заводится, хамит. И опять мне приходится включать все свои дипломатические навыки. «Я понимаю, что поступок моих офицеров некрасив, но прошу учесть недоразумение, молодость, да и ребята только после плотного завтрака. Вы же понимаете. Они искренне раскаиваются, просят прощения». Венден опять смягчается: «Я согласен, граф, и готов простить, но поймите, моя жена, честная женщина, подверглась преследованиям, оскорблениям от каких-то молокососов, мерз…» А этот молокосос тут же стоит, и мне надо их мирить. Опять я пускаю в ход дипломатию, и опять, как только дело подходит к концу, Венден заводится, краснеет, и опять я растекаюсь в дипломатических комплиментах.

— Ах, это надо тебе рассказать! — смеясь, обратилась Бетси к вошедшей в ее ложу даме. — Он меня так насмешил.

— Ну, bonne chance, — добавила она, подавая Вронскому палец, свободный от веера, и движением плеч опуская лиф платья, чтобы как следует обнажиться, когда выйдет к рампе, на свет софитов и на всеобщее обозрение.

Вронский поехал в театр, где ему действительно нужно было переговорить с замполитом, который не пропускал ни одного спектакля, чтобы обсудить свое миротворчество, занимавшее и забавлявшее его уже третий день. В этом деле были замешаны Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно прибывший, отличный парень, хороший товарищ, молодой князь Кедров. А главное, тут были затронуты интересы части.

Оба служили в роте Вронского. К замполиту приехал чиновник из районной администрации, Венден, с жалобой на офицеров, оскорбивших его жену. Молодая жена, как рассказывал Венден (они поженились полгода назад), была в храме с матерью и, почувствовав себя плохо из-за своего положения, не смогла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся такси. Тут за ней погнались офицеры, она испугалась и, почувствовав себя еще хуже, забежала домой. Венден, вернувшись с работы, услышал звонок и какие-то голоса, вышел и, увидев пьяных офицеров с какой-то запиской, вытолкал их. Он просил строгого наказания.

— Нет, как хотите, — сказал замполит Вронскому, пригласив его к себе, — Петрицкий становится невыносимым. Не проходит и недели без истории. Этот чиновник не оставит дело, он пойдет дальше.

Вронский понимал всю неприглядность ситуации, что о дуэли не может быть и речи, и нужно сделать все, чтобы смягчить этого Вендена и замять дело. Замполит призвал Вронского, зная его как порядочного и умного человека, и, главное, как человека, дорожащего честью части. Они обсудили ситуацию и решили, что Петрицкий, Кедров и Вронский должны поехать к этому Вендену извиняться. Замполит и Вронский понимали, что имя Вронского и его должность должны способствовать смягчению чиновника. И действительно, эти два фактора оказались отчасти эффективными, но результат примирения оставался сомнительным, как и рассказывал Вронский.

Вронский понимал, что дело выглядит некрасиво, и до дуэли доводить нельзя, нужно как-то уладить конфликт с этим советником. Командир полка обратился к Вронскому, зная его как человека разумного, с хорошими связями и, главное, дорожащего репутацией части. Обсудили ситуацию и решили отправить Петрицкого, Кедрова и Вронского к этому чиновнику извиняться. Командир и Вронский надеялись, что имя Вронского и его должность сыграют свою роль. И действительно, это помогло, но результат примирения оставался неясным, как Вронский и говорил.

Приехав в театр, Вронский отошел с командиром в фойе и рассказал о своих успехах и неудачах. Командир, подумав, решил замять дело, но потом, ради интереса, стал расспрашивать подробности встречи и долго смеялся, слушая, как успокоившийся было чиновник снова вспыхивал, вспоминая детали инцидента, и как Вронский, лавируя, отступал, подталкивая вперед Петрицкого.

— Да, история неприятная, но смешная. Не драться же Кедрову с этим типом! Так сильно возмущался? — смеясь, переспросил он. — А как тебе новая актриса? Просто огонь! — сказал он о французской звезде. — Сколько ни смотри, каждый раз что-то новое. Только французы так умеют.

VI.

Княгиня Бетси уехала из театра, не дождавшись конца спектакля. Едва успела войти в свою гримерку, припудрить лицо, стереть пудру, привести себя в порядок и заказать чай в гостиной, как к ее огромному дому на Большой Морской стали подъезжать машины. Гости выходили на широкое крыльцо, и охранник, читающий по утрам новости в Telegram-каналах, молча открывал дверь, пропуская прибывающих.

Почти одновременно вошли: хозяйка с посвежевшим лицом из одной двери и гости из другой – в большую гостиную с темными стенами, мягкими коврами и ярко освещенным столом, сверкавшим белизной скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного сервиза.

Хозяйка села за самовар и сняла перчатки. Незаметные официанты расставляли стулья, и гости разместились, разделившись на две группы: у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной – вокруг жены посла в черном бархатном платье и с темными бровями. Разговор в обоих кругах, как обычно вначале, был неустойчивым, прерываемый приветствиями, предложениями чая, словно искал, на чем остановиться.

— Она невероятно хороша как актриса; видно, что она изучала Тарковского, — говорил дипломат в кругу жены посла, — вы заметили, как она упала…

— Ой, пожалуйста, давайте не будем о ней! Про нее все уже сказано, — произнесла полная, румяная блондинка в старом шелковом платье. Это была княгиня Мягкая, известная своей прямотой, грубостью и прозванная "enfant terrible".

Княгиня Мягкая сидела между двумя группами и, прислушиваясь, участвовала то в одном, то в другом разговоре. — Мне сегодня три человека сказали про Тарковского, как сговорились. И фраза, не знаю почему, так им понравилась.

— Ой, ну пожалуйста, только не про эту Нильсон! Про неё уже всё, что можно, сказали, — протянула полная, румяная дама с выцветшими волосами и без нарочитой причёски, в старомодном шёлковом платье. Это была княгиня Мягкая, известная своей прямотой, даже грубостью, и заслужившая прозвище enfant terrible.

Княгиня Мягкая расположилась между двумя группами гостей и, прислушиваясь, вставляла реплики то в один, то в другой разговор. — Мне сегодня три человека повторили одну и ту же фразу про этого Каульбаха, как будто сговорились. И ведь фраза-то какая-то… не знаю, чем она им так понравилась.

Замечание прервало беседу, и нужно было срочно придумывать новую тему.

— Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, — попросила жена посла, признанная мастерица светской беседы, обращаясь к дипломату, который тоже не знал, с чего начать.

— Говорят, это очень сложно, что смешное всегда злое, — с улыбкой ответил он. — Но я попробую. Дайте тему. Вся суть в теме. Если есть тема, то дальше уже легко импровизировать. Я часто думаю, что знаменитые острословы прошлого века сейчас бы растерялись. Всё умное так приелось…

— Это уже давно сказано, — перебила его жена посла, смеясь.

Разговор начался приятно, но именно из-за этой чрезмерной приятности он снова заглох. Пришлось прибегнуть к проверенному средству – злословию.

— Вам не кажется, что в Тушкевиче есть что-то от Людовика XV? — спросил он, кивнув в сторону красивого блондина, стоявшего у стола.

— О, да! Он в одном стиле с этой гостиной, поэтому он здесь так часто и бывает.

Разговор оживился, потому что шёл намёками о том, о чём нельзя было говорить вслух в этом доме, а именно об отношениях Тушкевича с хозяйкой.

Тем временем у самовара и хозяйки разговор, поколебавшись между тремя неизбежными темами: последними новостями, театром и осуждением ближнего, тоже остановился на последней – на злословии.

— Вы слышали, Мальтищева – не дочь, а мать – шьёт себе костюм diable rose.

— Не может быть! Нет, это восхитительно!

— Я удивляюсь, как при её уме – ведь она не дура – она не видит, как смешно выглядит.

У каждого нашлось что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгорающийся костёр.

Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный коллекционер гравюр, узнав, что у жены гости, заглянул в гостиную перед тем, как ехать в клуб. Тихо, по мягкому ковру, он подошёл к княгине Мягкой.

— Ну, как вам Нильсон? — спросил он.

— Ах, можно ли так подкрадываться? Вы меня напугали, — ответила она. — Не говорите со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке. Лучше я опущусь до вашего уровня и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое сокровище вы недавно купили на барахолке?

— Хотите, я вам покажу? Но вы ничего в этом не понимаете.

— Покажите. Я научилась у этих… как их зовут… банкиров… у них прекрасные гравюры. Они нам показывали.

— Как, вы были у Шюцбургов? — спросила хозяйка от самовара.

— Были, ma chère. Они нас с мужем звали на ужин, и мне сказали, что соус на этом ужине стоил тысячу рублей, — громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все её слушают, — и соус был ужасный, что-то зелёное. Надо было их позвать к себе, и я сделала соус за восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я не умею делать соусы за тысячу рублей.

— Она неподражаема! — сказала хозяйка.

— Удивительна! — подхватил кто-то.

— Необычно! — заметил кто-то.

Эффект от речей Ирины Петровны Мягкой всегда был предсказуем. Секрет в том, что она говорила простые, понятные вещи, пусть и не всегда к месту, как сейчас. В этом кругу, где все привыкли к сложным конструкциям и недомолвкам, такая прямота воспринималась как остроумная шутка. Ирина Петровна не понимала, почему это так работает, но знала, что работает, и умело этим пользовалась.

Пока все слушали Ирину Петровну, разговор возле жены атташе затих. Хозяйка, желая объединить гостей, обратилась к ней:

— Вы точно не хотите чаю? Могли бы к нам присоединиться.

— Нет, нам и здесь прекрасно, — улыбнулась жена атташе и продолжила прерванный разговор.

Беседа шла оживленная. Обсуждали чету Карениных.

— Анна сильно изменилась после поездки в Москву. В ней появилось что-то странное, — говорила ее знакомая.

— Главное изменение в том, что она привезла с собой тень Алексея Вронского, — заметила жена атташе.

— Ну и что? У Гримма есть сказка: человек без тени – это проклятие. Я никогда не понимал, в чем наказание. Но женщине, наверное, неприятно быть без тени.

— Да, но женщины с тенью обычно плохо кончают, — сказала приятельница Анны.

— Тьфу на тебя, — вдруг выпалила Ирина Петровна, услышав эти слова. — Каренина – прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень даже.

— Почему же вы не любите Алексея Александровича? Он такой выдающийся человек, — удивилась жена атташе. — Муж говорит, что таких государственных деятелей мало во всей Европе.

— Мой муж говорит то же самое, но я не верю, — отрезала Ирина Петровна. — Если бы мужья нам не твердили, мы бы видели все как есть. Алексей Александрович, по-моему, просто дурак. Это я шепотом говорю… Разве не становится все сразу понятным? Раньше, когда мне твердили, что он умный, я все искала и находила, что это я сама дура, раз не вижу его гения. А как только я сказала: "Он дурак", но шепотом, – все сразу стало на свои места, правда?

— Какая вы сегодня злая!

— Нисколько. У меня просто нет другого выхода. Кто-то из нас двоих дурак. А про себя, как известно, такого никогда не скажешь.

— Никто не доволен своим достатком, но каждый доволен своим умом, — продекламировал дипломат французскую поговорку.

— Вот-вот, именно! — подхватила Ирина Петровна. — Но Анну я вам не отдам. Она такая чудесная, милая. Что ей делать, если все в нее влюблены и ходят за ней как тени?

— Да я и не собираюсь осуждать, — оправдывалась приятельница Анны.

— Если за нами никто не ходит как тень, это еще не значит, что мы имеем право осуждать других.

Отчитав приятельницу Анны, Ирина Петровна встала и вместе с женой атташе присоединилась к столу, где шел общий разговор о поставках дронов.

— О чем вы там судачили? — спросила Бетси.

— О Карениных. Ирина Петровна давала характеристику Алексею Александровичу, — ответила жена атташе, улыбаясь и присаживаясь к столу.