Аристотель. Метафизика: Аналитика

§ 16. Идиомы и пословицы как ключ к пониманию.

Аристотель часто использует греческие идиомы и пословицы, которые в буквальном переводе теряют смысл. Например, παροιμία (пословица) «τὶς ἂν θύρας ἁμάρτοι;» («кто же промахнется мимо дверей?») означает, что цель настолько очевидна, что промахнуться невозможно. В переводе Кубицкого она передана как «кто же не попадет в ворота [из лука]?», что требует пояснения.

Выражение «οὐκ ἔστι λόγος» буквально означает «нет (общего) смысла», «не о чем разговаривать», а в философском контексте — «невозможно рассуждение», «нет оснований для дискуссии». Аристотель использует эту фразу для характеристики тех, кто отрицает закон непротиворечия: с ними невозможно вести рациональный диалог, они уподобляются растениям (φυτόν).

Фраза «λέγεται πολλαχῶς» («говорится во многих смыслах») — методологический принцип, который Аристотель применяет к ключевым терминам: сущее, единое, благо, причина, начало и т.д. В русском переводе это часто передается как «употребляется в различных значениях», что близко, но не вполне точно, поскольку λέγεται не только «употребляется», но и «сказывается», «высказывается» в речи.

§ 17. Стилистические фигуры и их философская нагрузка.

Аристотель использует ряд стилистических фигур, которые несут не только эстетическую, но и философскую нагрузку.

Метафора — перенос значения по сходству. В «Метафизике» метафоры часто становятся терминами: ὑποκείμενον (подлежащее, субстрат) — метафора из области грамматики и пространства; στοιχεῖον (элемент, буква) — из области фонетики; ἀπόδειξις (доказательство, показывание) — из области показа, демонстрации.

Аналогия — отношение сходства между отношениями. Аристотель определяет ἀναλογία как равенство отношений: A : B = C : D. Это не просто риторическая фигура, а строгий логический инструмент. Принцип πρὸς ἕν (отнесенность к одному) — это особый вид аналогии, где все члены ряда относятся к одному центру, но не обязательно имеют равные отношения между собой.

Антитеза — противопоставление. Текст «Метафизики» построен на антитезах: возможность/действительность, материя/форма, сущность/акциденция, общее/единичное, по природе/по установлению, необходимое/случайное. Эти антитезы не всегда являются жесткими дихотомиями; часто они представляют собой полюса, между которыми располагаются промежуточные ступени.

Эллипсис — пропуск слов, восстанавливаемых из контекста. В греческом тексте «Метафизики» эллипсисы очень часты, особенно в сложных периодах. Переводчик вынужден либо восстанавливать пропущенные слова (рискуя внести неадекватную интерпретацию), либо сохранять эллипсис (рискуя сделать текст непонятным).

§ 18. Историческая эволюция терминов в латинской и новой переводной традиции.

Латинская традиция перевода «Метафизики» оказала огромное влияние на формирование философского языка Европы. Перевод Вильгельма Мёрбекского (XIII в.) установил многие стандартные эквиваленты: essentia для οὐσία, substantia (иногда для οὐσία или ὑπόστασις), potentia и actus для δύναμις и ἐνέργεια, causa для αἰτία, principium для ἀρχή, elementum для στοιχεῖον. Однако латинский язык часто не имеет той грамматической гибкости, что греческий, и вынужден использовать описательные конструкции.

Средневековая схоластика развила терминологию Мёрбекского, придав ей еще более систематический характер. Essentia и existentia стали ключевыми понятиями, которых в таком виде у Аристотеля нет. Actus purus (чистый акт) для обозначения Перводвигателя — термин, который восходит к Аристотелю, но был сформулирован уже в схоластике.

Новоевропейские языки в XIX–XX веках создали свои переводческие традиции. Немецкая традиция (Швеглер, Бониц) отличается филологической точностью и стремлением передать грамматические особенности греческого языка, вплоть до создания неологизмов (Was-gewesen-zu-sein для τὸ τί ἦν εἶναι). Английская традиция (Росс, Барнс, Ирвин) ориентируется на ясность и доступность для англоязычного читателя, часто жертвуя точностью ради плавности стиля. Французская традиция (Трико, Обенк) сохраняет связь с латинской схоластической традицией, но стремится к терминологической прозрачности.

§ 19. Особенности аристотелевского синтаксиса как отражение диалектического метода.

Синтаксис Аристотеля в «Метафизике» не подчиняется законам классической аттической прозы (как у Платона или Демосфена). Это особый, «технический» стиль, предназначенный для лекций в Ликее и не рассчитанный на широкую публику.

Характерной чертой является частое использование причастных оборотов вместо придаточных предложений. Причастие позволяет Аристотелю выразить логическую связь более компактно и одновременно более гибко, не фиксируя жестко отношения времени и причины.

Цепочки родительных падежей (γένεσις τῆς κινήσεως, ἀρχὴ τῆς μεταβολῆς и т.д.) — еще одна особенность стиля. В русском переводе это часто требует перестройки фразы или использования дополнительных слов, так как русский язык не допускает столь длинных цепочек родительного падежа без потери ясности.

Инверсия (нарушение обычного порядка слов) часто используется для выделения ключевого понятия, которое ставится в начало фразы. В переводе на языки с менее гибким порядком слов (например, на русский и английский) инверсия либо сглаживается, либо сохраняется в ущерб естественности.

Повторы — важный стилистический прием. Аристотель часто повторяет одно и то же слово или фразу для усиления, для возвращения к основной мысли после отступления, или для того, чтобы подчеркнуть тождество термина в разных контекстах. В русском переводе повторы иногда устраняются в угоду «хорошему стилю», что может привести к потере важных смысловых акцентов.

§ 20. Филологическое наследие: Швеглер, Бониц и современные издания.

Альберт Швеглер в своем четырехтомном издании «Метафизики» (Тюбинген, 1847–1848) не просто опубликовал текст, но создал фундаментальный филологический и философский комментарий. Он систематически сопоставлял рукописи (особенно кодексы Ab, E, T), анализировал свидетельства древних комментаторов (Александра Афродисийского, Асклепия, Симпликия, Сириана), предлагал конъектуры в сложных местах и давал грамматический анализ ключевых пассажей.

Швеглеровские конъектуры до сих пор обсуждаются в науке. Например, его исправление в VI книге (1026a13–15): вместо ἀκίνητα καὶ χωριστά («неподвижное и отделимое») он предложил читать ἀκίνητα, οὐ χωριστά («неподвижное, но не отделимое»), чтобы сохранить строгую логическую схему трех теоретических наук. Это исправление было принято многими последующими издателями, включая Росса.

Генрих Бониц, автор знаменитого Index Aristotelicus (указателя к изданию Беккера), внес огромный вклад в лексикографию Аристотеля. Его комментарии к отдельным местам «Метафизики» отличаются тонким пониманием как греческого языка, так и философской системы. Спор Боница со Швеглером о структуре заключительного вывода в VI книге (где Бониц отстаивал грамматическую целостность текста против швеглеровской реконструкции) демонстрирует напряжение между филологическим консерватизмом и герменевтической смелостью.

Современные издания (Оксфордское под редакцией Росса, новое Оксфордское под редакцией Примавези, издание Тарана) продолжают работу Швеглера и Боница, используя достижения современной текстологии и цифровых технологий, но их филологические комментарии во многом остаются в русле традиции, заложенной в XIX веке.

§ 21. Заключение: язык как место встречи грамматики, логики и онтологии.

«Метафизика» Аристотеля — это не просто трактат о первых началах бытия. Это текст, где греческий язык анализируется, используется и преодолевается одновременно. Аристотель анализирует грамматические структуры (способы выражения бытия, времена глагола, падежи) не как самоцель, а как путь к онтологическим различении. Он использует возможности греческого языка (субстантивацию, артикль, причастные обороты) для создания нового философского языка, способного выразить то, что ранее оставалось невыраженным. Но он и преодолевает грамматику, когда она вводит в заблуждение: существование имени не гарантирует существования вещи, грамматическое подлежащее не всегда онтологический субъект.

Каждый перевод «Метафизики» — это интерпретация, а не просто транспозиция. Переводчик вынужден выбирать между буквальной точностью (которая часто делает текст непонятным) и смысловой адекватностью (которая часто требует отхода от буквы). Филологический анализ — не роскошь, а необходимость: без понимания того, как работает греческий язык в «Метафизике», нельзя понять и саму мысль Аристотеля.

Язык «Метафизики» — это не просто инструмент, а место, где грамматика, логика и онтология встречаются и взаимно проясняют друг друга. В этом — непреходящее значение текста и вечный вызов, который он бросает своим переводчикам и интерпретаторам.

Книга I. Α (Альфа).

Мудрость и начала

«Все люди от природы стремятся к знанию». Введение в предмет первой философии, определение мудрости (σοφία) как знания первых причин и начал. Обзор учений предшественников .

Введение. Интеллектуальная карта и диалектический метод.

Первая книга «Метафизики» (Α) представляет собой не историко-философское введение в современном смысле, а диалектический пролог к собственной системе Аристотеля. Как отмечает Альберт Швеглер в своём фундаментальном комментарии (1847–1848), Аристотель измеряет учения прошлого меркой своей собственной теории четырёх причин, разработанной в «Физике» (II, 3). Цель — не просто изложить мнения предшественников, но показать, как философская мысль с внутренней необходимостью движется к аристотелевской системе. Вернер Йегер (1923) видит в этом первую в истории попытку систематической истории философии, подчинённой определённой философской цели.

Двойная задача книги Α:

Положительная: обосновать, что искомое знание — мудрость (σοφία) — есть наука о первых началах и причинах (τῶν πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν θεωρητική).

Негативная (критическая): показать, что все предшественники интуитивно, но смутно (ἀμυδρῶς) нащупывали эти причины, не доведя их до ясности и не выделив все четыре типа.

Метод: Аристотель использует «правдоподобные мнения» (ἔνδοξα) как исходный материал, выводит из них признаки мудрости, затем синтезирует определение и, наконец, проверяет его через историко-философский обзор. Как подчёркивает Джозеф Оуэнс (1951), этот подход является «апоретическим»: история выявляет затруднения (ἀπορίαι), которые собственная система Аристотеля призвана разрешить.

Часть I. Гносеологическая лестница и определение мудрости (Главы 1–2).

Глава 1. От ощущения к знанию причин.

Аристотель начинает с эмпирического факта: «Все люди по природе стремятся к знанию» (Πάντες ἄνθρωποι τοῦ εἰδέναι ὀρέγονται φύσει, 980a21). Доказательством (σημεῖον) служит бескорыстная любовь к чувственным восприятиям, особенно к зрению, которое «даёт больше всего знаний» (μάλιστα ποιεῖ γνωρίζειν) и лучше всего показывает различия (διαφοράς). Как поясняет Александр Афродисийский, зрение — главный орган познания потому, что оно наиболее абстрактно и менее всего связано с материальным контактом.

Выстраивается гносеологическая лестница (980b25–981a5). Первая ступень — ощущение (αἴσθησις), общее у всех животных. Вторая — память (μνήμη), которая возникает у некоторых животных, делая их «более разумными» (φρονιμώτερα). Третья — опыт (ἐμπειρία), возникающий из множества воспоминаний об одном и том же и присущий прежде всего человеку. Четвёртая — искусство и наука (τέχνη καὶ ἐπιστήμη), то есть знание общего (καθόλου) и причин.

Ключевое различение: знание «что» (τὸ ὅτι) — факт, принадлежит опыту; знание «почему» (τὸ διότι) — причина, принадлежит науке. Мудрец (σοφός) знает причины (981a28–30). Аристотель иллюстрирует это примером из медицины: опытный врач знает, что средство помогло Каллию, Сократу и многим другим, но только искусный врач знает, что оно помогает всем людям определённого типа, страдающим определённой болезнью.

Комментаторские акценты:

А. Швеглер: «Die Liebe zu den Sinneswahrnehmungen ist das σημεῖον, das Anzeichen jenes angeborenen Triebes». Зрение выделено как наиболее познающее, поскольку оно максимально дистанцировано от объекта.

В.Д. Росс: Различение «что» и «почему» фундаментально для всей аристотелевской философии науки. Истинное знание (ἐπιστήμη), в отличие от простого мнения, есть знание через причины (δι’ αἰτίας).

А.Ф. Лосев: «Аристотель строит целую лестницу познавательных способностей... Память есть уже нечто большее, чем простое ощущение, и она является основой для дальнейшего восхождения к опыту и искусству».

Д.В. Бугай: Указание на «бесполезность» чувств подчёркивает, что стремление к знанию (τὸ εἰδέναι) является самоценным и имманентно присущим разумной душе.

Роль слуха в познании. Аристотель отмечает, что животные, лишённые слуха (например, пчёлы), разумны инстинктивно, но неспособны к обучению (μάνθανειν). Слух — канал для восприятия речи (λόγος), которая является главным инструментом передачи знания. Поэтому глухие от рождения менее способны к φρόνησις (практической разумности), чем слепые, так как лишены основного канала усвоения культурного опыта.

Цитата Пола и различие опыта и искусства. Аристотель цитирует софиста Пола: «Опыт создал искусство, а неопытность — случайность» (ἡ μὲν ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ἡ δ’ ἀπειρία τύχην). Это изречение, построенное на антитезах (эмпейрия – апейрия, технэ – тюхэ), выражает раннее представление о генезисе знания как о переходе от хаотичного опыта к организованному искусству. Однако Аристотель, следуя Агафону, признаёт и более сложную, взаимопроникающую связь между целенаправленной деятельностью и фактором случайности.

Способность учить как критерий. Аристотель утверждает, что способность учить (τὸ δύνασθαι διδάσκειν) — ключевой критерий для различения подлинного знания от простого умения. Теоретик может учить, потому что способен выразить всеобщие принципы и причины (λόγον διδόναι), тогда как эмпирик, обладающий только опытом, не может сообщить его другим, так как не осознаёт общих принципов.

Досуг и возникновение теоретических наук. Аристотель проводит историко-культурный анализ: теоретические науки (например, математика) возникают только там, где у людей есть досуг (σχολή). Классический пример — Египет, где геометрия зародилась благодаря досугу жреческого сословия. При этом Аристотель не отрицает прагматической версии (землемерие после разливов Нила), но считает досуг необходимым условием для превращения эмпирических правил в теоретическую науку.

Глава 2. Определение мудрости через анализ общепринятых мнений.

Аристотель переходит от констатации существования искомой науки к точному определению её критериев. Метод заключается в анализе общепринятых мнений (ἔνδοξα) о мудреце (σοφός), чтобы вывести из них определение мудрости. Как отмечает В.Д. Росс, фраза «исследуем эту науку» (ζητοῦμέν τινα τὴν ἐπιστήμην ταύτην) указывает, что предмет ещё не определён строго, и процедура через «преобладающие предположения» (τὰ ὑποκείμενα) — характерный для Аристотеля диалектический метод.

Первый признак: знание всего. Мудрый человек знает, как можно больше обо всём, не обладая при этом знаниями об отдельном человеке. Как поясняет Г. Бониц, это не эмпирическое знание всех частностей, а обладание наиболее общими принципами, из которых могут быть выведены частные случаи. Уточнение «не обладая знаниями об отдельном» критически важно: мудрость (σοφία) противопоставляется здесь опыту (ἐμπειρία), который имеет дело с единичным.

Второй признак: познание трудного. Мудрым считается тот, кто способен распознать то, что человеку трудно распознать. Чувственное восприятие исключается, так как оно легко и общедоступно. Мудрость начинается там, где кончается чувственное, и имеет дело с тем, что скрыто от глаз и требует усилий разума. Наиболее общие принципы — самые трудные для познания именно потому, что они «отдалены от чувств» (ἀφωρισμένα τῶν αἰσθήσεων) и постигаются только умом.

Третий признак: точность и способность учить. Человек считается тем мудрее в каждой науке, чем точнее он исследует причины и чем лучше он способен их преподавать. Оба свойства проистекают из знания причин (αἰτίαι). Науки о более простых и абстрактных объектах (например, числа в арифметике) более точны (ἀκριβέστεραι), чем науки о сложных объектах (например, геометрия, которая рассматривает предметы как имеющие протяжённость). Арифметика превосходит геометрию в точности, так как абстрагируется от всякой материи, тогда как геометрия абстрагируется от чувственной, но сохраняет положение.

Четвёртый признак: самоценность знания. В самих науках то, чего следует желать ради самого знания, считается мудростью в более высокой степени, чем то, к чему стремятся только ради успеха. Самое познаваемое по природе (γνωριμώτατα φύσει) — это первые причины, ибо они являются основанием для познания всего остального. Поэтому стремление к знанию ради него самого естественным образом ведёт к науке о первых причинах.

Пятый признак: главенствующий характер. Мудрый должен повелевать, он не должен подчиняться другому, но менее мудрый должен подчиняться ему. Та наука, которая признаёт цель всякого действия (благо во всём, лучшее во всей природе), является самой властной из наук. Поскольку благо и цель также относятся к принципам, наука о первых причинах оказывается архитектонической.

Синтез: мудрость как наука о первых причинах. Синтез всех признаков приводит к итоговому определению: мудрость (σοφία) есть наука о первых причинах и началах (ἡ τῶν πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν ἐπιστήμη). Это определение выведено диалектически, через анализ общепринятых представлений, и является стержнем всего последующего изложения «Метафизики».

Удивление как начало философии. Аристотель вводит знаменитый тезис: именно удивление (θαυμάζειν) побуждало людей к философствованию вначале, как это происходит и сейчас. Сначала они удивлялись странным вещам, затем постепенно переходили к более значительным явлениям — изменениям луны, солнца, звёзд, происхождению Вселенной. Удивление — это чувство незнания, импульс исследовательского инстинкта. Поэтому философ также любит легенды, ведь легенда состоит из чудесного.

Свободная наука. Поскольку человек философствует, чтобы спастись от невежества, ясно, что он стремится к пониманию ради знания, а не ради какой-либо общей потребности. Когда стало доступно всё необходимое и полезное для увеличения удовольствия от жизни, люди стали искать научного понимания такого рода. Подобно тому как мы называем свободным человека, который существует ради себя самого, а не ради другого, эта наука является единственной свободной среди наук, ибо она одна существует ради себя самой.

Божественный статус первой философии. Аристотель утверждает, что эта наука может существовать только в двояком смысле: божественной является та наука, которая более всего обладает Богом, и та, которая имеет божественное в качестве своего объекта. Первая философия включает и то, и другое: с одной стороны, Богу принадлежат все принципы и фундаментальные причины, с другой — такая наука принадлежит исключительно или, по крайней мере, преимущественно Богу. Поэтому пусть все другие науки будут более необходимыми, но ни одна из них не лучше этой.

Диалектика удивления. Аристотель возвращается к теме удивления, чтобы показать его диалектику. Вначале человек изумляется тому, что это так (автоматы вызывают изумление у тех, кто ещё не понял причины, так же как солнцестояния или несоизмеримость диагонали). Но, как гласит пословица, в конце концов человек приходит к противоположному и к лучшему. Знаток геометрии не удивился бы ничему большему, чем если бы диагональ была соизмеримой. Удивление мудреца — это не изумление невежды, а восхищение разумной целесообразностью и необходимостью универсума.

Часть II. Четыре причины и исторический обзор предшественников (Главы 3–5).

Глава 3. Четыре причины и их предвосхищение у досократиков.

Аристотель впервые в «Метафизике» эксплицитно формулирует своё учение о четырёх причинах как методологический ключ к анализу всей предшествующей философии.

Четыре причины:

Сущность и суть бытия (τὸ τί ἦν εἶναι) — формальная причина. Это то, чем вещь является по своему понятию. Как отмечает А.Ф. Лосев, учение о четырёх причинах — это не просто классификация, а диалектическая структура, охватывающая все моменты бытия: от пассивной материи до активного целеполагающего ума. Формальная причина является центральной, так как выражает идеальную сущность вещи.

Материя и лежащий в основе субстрат (ὕλη) — материальная причина, то, из чего вещь состоит. Аристотель даёт классическое определение: это субстрат (ὑποκείμενον), который вечен, лежит в основе всех изменений и является их пределом.

Начало движения (ἡ ἀρχὴ τῆς κινήσεως) — движущая причина, то, откуда начало движения.

То, ради чего, и благо (τὸ οὗ ἕνεκα καὶ τἀγαθόν) — целевая причина, ибо благо есть цель всякого возникновения и движения.

Обоснование исторического экскурса. Аристотель заявляет, что хотя он исследовал эти причины с достаточной точностью в сочинениях о природе, следует привлечь и тех, кто до него обращался к исследованию сущего. Его цель — не опровергнуть предшественников, а диалектически «привлечь» (παραληψόμεθα) их учения, чтобы либо найти подтверждение своей теории, либо обнаружить упущенный тип причинности. В. Ягер видит в этом доказательство своего тезиса об эволюции мысли Аристотеля: «книги о природе» («Физика») были написаны раньше, и теперь он применяет свою зрелую теорию четырёх причин как герменевтический ключ к истории философии.

Материальная причина у первых философов. Аристотель даёт общую характеристику досократической натурфилософии: большинство первых философов полагали начала всех вещей исключительно в виде материальной причины. То, из чего все сущее состоит, и из чего как первого оно возникает, и во что как в последнее оно уничтожается, — это, по их словам, есть элемент и начало сущего. А. Швеглер замечает, что Аристотель здесь создаёт «идеальный тип» ранней философии, который не всегда точно соответствует исторической реальности, но служит целям его систематизации.

Фалес как родоначальник. Аристотель начинает с Фалеса, который утверждал, что начало есть вода. К этому предположению он пришёл, видя, что пища всех существ влажна и что само тепло возникает из влаги и ею живет. Аристотель предлагает рациональную реконструкцию возможных эмпирических наблюдений, которые могли привести к такому выводу. Он также проводит параллель между натурфилософией и мифологией, ссылаясь на древних поэтов-теологов (Гомера и Гесиода), которые видели в Океане и Тетиде прародителей мира. Как отмечает А.Ф. Лосев, Аристотель указывает на генетическую связь философии с мифом: философия возникает как рационализация мифологических интуиций о первоначале.

Другие материальные начала. Аристотель кратко перечисляет других философов, выбравших иные материальные начала: Анаксимен и Диоген Аполлонийский — воздух, Гиппас из Метапонта и Гераклит Эфесский — огонь, Эмпедокл — четыре элемента (землю, воду, воздух и огонь). Аристотель подчёркивает, что для Эмпедокла эти элементы вечны и неизменны, а все видимое возникновение и уничтожение есть лишь смешение (σύγκρισις) и разделение (διάκρισις) этих элементов.