Аристотель. Метафизика: Аналитика

Валерий Антонов

Аристотель. Метафизика: Аналитика

Философско-лингвистический анализ «Метафизики» Аристотеля.

Часть 0.

Предисловие: о полезности сравнительного анализа философских переводов.

Прежде чем перейти непосредственно к сравнению переводов «Метафизики» Аристотеля, необходимо объяснить, почему такой анализ имеет значение не только для специалистов-филологов, но и для философов, студентов и всех, кто серьёзно интересуется античной мыслью.

Перевод философского текста — это не просто замена слов одного языка словами другого. Это акт интерпретации. Каждый переводчик неизбежно решает, на каких полюсах балансировать: между буквальной точностью и литературной гладкостью, между сохранением архаичного синтаксиса оригинала и доступностью для современного читателя, между единообразием терминологии и стилистическим разнообразием. Особенно остро эти проблемы стоят при переводе Аристотеля, который создал или закрепил множество философских терминов (οὐσία, ἐνέργεια, δύναμις, ἐντελέχεια, φαντασία и десятки других), не имеющих прямых и однозначных соответствий в новых языках.

Сравнительный анализ нескольких переводов одного и того же фрагмента позволяет увидеть, как различные переводческие стратегии высвечивают разные грани оригинала. Там, где один переводчик жертвует точностью ради ясности, другой сохраняет филологическую строгость ценой удобочитаемости. Сопоставление этих решений помогает читателю понять, где в тексте находится «тёмное место», требующее особого внимания, а где — относительно простая мысль, допускающая вариативность изложения.

Кроме того, выбор переводчика имеет практические последствия. Студент, изучающий «Метафизику» по одному переводу, может вынести иное понимание ключевых понятий, чем тот, кто пользуется другим переводом. Исследователь, цитирующий Аристотеля, обязан знать, насколько его перевод соответствует оригиналу и какие смысловые оттенки могли быть внесены или утрачены при переводе. Сравнение с авторитетными переводами на другие языки — английским и немецким — даёт дополнительную точку опоры, позволяя оценить русские переводы в более широком европейском контексте. В данном анализе в качестве таких ориентиров выступают классический английский перевод У. Д. Росса (международный академический стандарт) и фундаментальный немецкий перевод Альберта Швеглера (образец европейской академической традиции XIX века, оказавший большое влияние на последующее изучение Аристотеля).

Наконец, такой анализ полезен и для понимания самого перевода как жанра. Он показывает, что перевод — это всегда диалог между эпохами, языками и традициями. Хороший перевод не стирает оригинал, а делает его доступным, сохраняя при этом его чуждость, его инаковость. Сравнивая переводы, мы учимся читать внимательнее, различать то, что принадлежит Аристотелю, и то, что добавлено переводчиком.

Предлагаемый ниже анализ первой главы «Метафизики» на материале древнегреческого оригинала, английского перевода У. Д. Росса, немецкого перевода А. Швеглера и трёх русских переводов призван продемонстрировать, как эти общие соображения работают на конкретном тексте. В качестве русских переводов рассматриваются: перевод А. В. Кубицкого (1934, 1975), признанный академическим эталоном на русском языке; перевод В. А. Антонова (издание 2024 года, ISBN 978-5-0064-8683-6, издательство Ridero), выполненный в аналитическом ключе и сопровождающийся развёрнутым комментарием, что делает его самостоятельным учебным пособием; а также перевод А. В. Маркова (2018), отличающийся современным литературным языком и стремлением к максимальной доступности для широкого читателя.

При анализе творчества В. А. Антонова необходимо учитывать одно важное обстоятельство. Помимо прямого перевода с древнегреческого, вышедшего отдельным изданием в 2024 году (ISBN 978-5-0064-8683-6), Антонов опубликовал трёхтомное собрание «Метафизики» Аристотеля, которое представляет собой не перевод с оригинала, а перевод с немецкого перевода Альберта Швеглера. Эти три тома, выпущенные издательством Ridero в 2024–2025 годах, имеют следующие характеристики.

Первый том (ISBN 978-5-0065-1172-9, 2024 год) содержит книги с 1 по 5 «Метафизики». Второй том (ISBN 978-5-0065-1686-1, 2025 год) включает углублённый анализ и текстуальную критику шестой, седьмой, восьмой, девятой и десятой книг, а также детальные толкования ключевых понятий и новый экзегетический материал. Третий том (ISBN 978-5-0065-1767-7, 2025 год) охватывает книги с 11 по 14 и дополнен предисловием об учении Аристотеля о воле и эпилогом о пантеизме и христианстве.

Это различие крайне важно для понимания места каждого из переводов Антонова в истории русской аристотелианы. Прямой перевод с древнегреческого представляет собой самостоятельную работу с оригиналом, тогда как трёхтомное издание является переводом перевода, что неизбежно вносит дополнительный интерпретаторский слой — сначала швеглеровское прочтение Аристотеля, а затем антоновское прочтение Швеглера. Оба направления работы Антонова заслуживают внимания, но для целей настоящего сравнительного анализа ключевое значение имеет его прямой перевод с древнегреческого 2024 года, поскольку именно он позволяет оценить передачу аристотелевского оригинала без посредничества другого языка и другой переводческой традиции.

Сравнительный анализ перевода «Метафизики» Аристотеля (книга I, главы 1–2).

1. Источники для анализа.

Анализ выполнен на основе шести источников. Первый — древнегреческий оригинал, предоставленный в загруженном файле, соответствующий стандартному изданию, близкому к Oxford Classical Texts под редакцией У. Д. Росса. Второй — классический английский перевод У. Д. Росса, опубликованный Oxford University Press в 1924–1928 годах. Третий — немецкий перевод Альберта Швеглера, изданный в Тюбингене в 1847–1848 годах в рамках фундаментального издания «Die Metaphysik des Aristoteles: Grundtext, Übersetzung und Commentar». Этот перевод важен как образец немецкой академической традиции XIX века, оказавший влияние на европейскую аристотелиану и использовавшийся, в частности, в философских штудиях Ленина. Четвёртый — русский перевод А. В. Кубицкого, пятый — прямой перевод В. А. Антонова с древнегреческого (издание 2024 года), шестой — перевод А. В. Маркова.

2. Первая фраза «Метафизики» (980a21–22).

Греческий текст «πάντες ἄνθρωποι τοῦ εἰδέναι ὀρέγονται φύσει» буквально означает, что все люди по природе стремятся к знанию, причём инфинитив τοῦ εἰδέναι указывает на знание как на единую способность, а не на совокупность знаний.

У. Д. Росс переводит эту фразу лаконично и точно: «All men by nature desire to know». Сохранено единственное число «знать» как инфинитив, что соответствует греческому замыслу.

Альберт Швеглер даёт вариант: «Alle Menschen streben von Natur nach Wissen». Это точный и естественный для немецкого языка перевод. Существительное «Wissen» (знание) передаёт тот же смысл единства способности знать, что и греческий инфинитив. Швеглер, как и Росс, сохраняет философскую строгость, не внося дополнительных оттенков.

Среди русских переводов А. В. Кубицкий предлагает: «Все люди от природы стремятся к знанию». Его вариант наиболее точен, поскольку сохраняет единственное число и философский смысл: Аристотель говорит о способности знать, а не о совокупности приобретённых знаний. А. В. Марков в данном случае следует той же стратегии: «Все люди от природы стремятся к знанию». Это показывает, что в простых, не терминологически насыщенных местах Марков может быть столь же точен, как и академический стандарт.

В. А. Антонов в своём прямом переводе с древнегреческого даёт вариант: «Все люди по своей природе стремятся к знаниям». Он использует множественное число «знания», что смягчает философскую строгость, но делает фразу более привычной для современного русского читателя. Это стилистическое решение, характерное для его стремления сделать текст доступным, а не ошибка перевода. В своём трёхтомном издании, представляющем собой перевод с немецкого перевода Швеглера, Антонов, естественно, следует швеглеровскому «Wissen» и переводит «к знанию» в единственном числе, что демонстрирует зависимость его терминологии от используемого языка-посредника.

3. О любви к чувствам (980a22–26).

Греческий текст говорит о признаке стремления к знанию — о любви к чувствам, которые ценятся сами по себе даже без практической пользы, и особенно зрение.

У. Д. Росс переводит: «An indication of this is our esteem for the senses; for apart from their use we esteem them for their own sake, and most of all the sense of sight». Росс выбирает слово «esteem» (уважение, признательность), что сохраняет философски нейтральный тон, хотя и смягчает греческую «любовь».

Швеглер переводит: «Ein Zeichen hierfür ist die Liebe zu den Sinneswahrnehmungen; denn ohne Rücksicht auf ihren Nutzen werden sie um ihrer selbst willen geliebt, und am meisten das Gesicht». Швеглер, в отличие от Росса, точно передаёт греческое «любовь» (Liebe) и сохраняет структуру оригинала. Это характерно для его подхода: он стремится к буквальной точности там, где это возможно без ущерба для понимания.

В. А. Антонов в прямом переводе даёт: «Об этом свидетельствует тот восторг, который мы испытываем от наших органов чувств; ведь даже помимо их пользы они любимы сами по себе, и прежде всего чувство зрения». Слово «восторг» значительно усиливает эмоциональную окраску. Это одна из отличительных черт перевода Антонова: он стремится сделать текст более живым, эмоционально насыщенным, иногда за счёт философской нейтральности оригинала. В его переводе с немецкого Швеглера эмоциональный регистр, вероятно, был бы иным, более сдержанным, следуя швеглеровской «Liebe».

А. В. Кубицкий переводит: «Признак этого — любовь к чувственным восприятиям: ведь без всякой пользы их любят сами по себе, и больше всех прочих — зрение». Он следует буквальной «любви», что точнее передаёт греческий термин. Кубицкий здесь демонстрирует свою приверженность филологической строгости.

А. В. Марков предлагает: «Доказательство тому — наше предпочтение чувств: даже без всякой пользы они ценны сами по себе, и более всего — зрение». «Предпочтение» — это компромиссный вариант: менее буквальный, чем «любовь» Кубицкого, но и менее эмоциональный, чем «восторг» Антонова. Марков стремится к нейтральной, современной речи, избегая как архаизмов, так и излишней экспрессии.

4. Различие между животными и людьми (980a27–981a3).

Это важнейший фрагмент для оценки точности перевода, так как он содержит технический термин φαντασία, который у Аристотеля означает способность удерживать образ при отсутствии предмета, а также понятия ἐμπειρία (опыт), τέχνη (искусство, ремесло, знание) и λογισμός (рассуждение, умозаключение).

У. Д. Росс переводит: «Thus the other animals live by impressions and memories, and have but a small share of experience; but the human race lives also by art and reasoning». Росс использует «impressions» для φαντασία, что является бытовым, а не техническим эквивалентом. Это один из немногих случаев, где английский перевод уступает в точности.

Швеглер передаёт этот фрагмент так: «Die übrigen Tiere nun leben mit Vorstellungen und Erinnerungen und haben nur geringen Anteil an der Erfahrung; das Menschengeschlecht aber lebt auch durch Kunst und Überlegung». Швеглер использует «Vorstellungen» для φαντασία — это точный философский эквивалент, аналогичный кубицковским «представлениям». Для λογισμός он выбирает «Überlegung» (размышление, обдумывание). В этом фрагменте немецкий перевод Швеглера оказывается точнее английского перевода Росса, приближаясь к уровню филологической строгости Кубицкого.

В. А. Антонов в прямом переводе даёт: «Животные, кроме человека, живут впечатлениями и воспоминаниями, и у них мало связного опыта; но человеческий род живет также искусством и рассуждениями». Он выбирает «впечатления» для φαντασία и добавляет слово «связного» перед «опыта», которого нет в греческом тексте. Это добавление поясняет мысль, но является интерпретацией, а не переводом. «Рассуждения» для λογισμοῖς — допустимый, но не самый строгий вариант.

А. В. Кубицкий переводит: «А прочие животные живут представлениями и воспоминаниями, и лишь в малой степени причастны опыту; человеческий же род живёт также искусством и умозаключениями». Термин «представления» наиболее точно передаёт философский смысл φαντασία. Это самое сильное место перевода Кубицкого в данном фрагменте. «Умозаключения» для λογισμοῖς также точно передаёт логический, выводной характер этого типа мышления.

А. В. Марков предлагает: «Прочие животные живут образами и воспоминаниями, и лишь немного причастны опыту; род же человеческий — еще и искусством, и рассуждением». «Образы» — допустимый вариант, близкий к кубицковским «представлениям» и швеглеровским «Vorstellungen». Однако в отличие от Кубицкого, который сохраняет «умозаключения» для λογισμοῖς, Марков выбирает более простое «рассуждение». Это делает текст легче для восприятия, но несколько нивелирует специфически логический оттенок греческого термина.

5. Различие между эмпирией и искусством (981a5–12).

Греческий текст описывает, как искусство возникает из многих опытных понятий, когда формируется одно общее суждение о сходных предметах. Ключевой термин здесь — ὑπόληψις (суждение, убеждение, принятое положение).

У. Д. Росс переводит: «Art is produced when from many notions of experience a single universal judgement is formed with regard to like objects». Он использует «judgement» для ὑπόληψις, что соответствует «суждению».

Швеглер даёт: «Die Kunst entsteht, wenn aus vielen Erfahrungsbegriffen eine einzige allgemeine Annahme über ähnliche Gegenstände gebildet wird». Он выбирает «Annahme» (допущение, предположение, принятое положение). Этот вариант близок к эпистемологическому смыслу устойчивого убеждения, хотя и менее формален, чем «суждение».

В. А. Антонов в прямом переводе переводит: «Искусство возникает тогда, когда из многих понятий, приобретенных опытом, вырабатывается одно всеобщее суждение о каком-либо классе предметов». Он также выбирает «суждение», следуя логике Росса, а не Швеглера. «Понятия» для ἐννοημάτων — это скорее модернизация, но в целом смысл передан верно.

А. В. Кубицкий даёт: «А искусство возникает тогда, когда на основе многих мыслей, полученных из опыта, образуется одно общее положение, касающееся сходных предметов». Он выбирает «положение» для ὑπόληψις. Это ближе к эпистемологическому смыслу — устойчивому убеждению или принятому тезису, который служит основой для дальнейших действий. «Мысли» для ἐννοημάτων — точный и лаконичный вариант.

А. В. Марков предлагает: «Искусство же возникает, когда из многих опытно приобретённых представлений складывается одно общее воззрение на сходные предметы». «Воззрение» — наименее точный вариант среди всех. Он вносит оттенок субъективного мнения, отсутствующий у Аристотеля. Здесь проявляется главная слабость перевода Маркова: в сложных терминологических местах он выбирает литературно-понятное, но философски неточное решение.

6. Пример с Каллием и Сократом (981a7–12) и цитата из Пола (981a4–5).

Этот фрагмент показывает различие между эмпирией (знание единичных случаев: Каллий, Сократ и другие) и искусством (знание всеобщего: все люди определённого типа).

У. Д. Росс переводит нейтрально и точно, оформляя цитату из Пола с кавычками: «for as Polus says, "experience produces art, but inexperience chance"».

Швеглер переводит аналогично, также с кавычками: «denn, wie Polus sagt, "die Erfahrung schuf die Kunst, die Unerfahrenheit den Zufall"». Он выбирает «Zufall» для греческого τύχη, что является точным нейтральным эквивалентом («случай, случайность»), в отличие от английского «chance».

В. А. Антонов в прямом переводе также использует кавычки: «ибо "опыт сделал искусство", как говорит Пол, "а неопытность — удачу"». Он переводит τύχην как «удачу», что вносит позитивный оттенок. У Аристотеля τύχη здесь означает «случайность» как противоположность закономерности искусства, а не везение. Это один из примеров, где Антонов жертвует точностью ради литературной выразительности. В его переводе с немецкого Швеглера, вероятно, был бы использован нейтральный «случай» или «случайность», следуя швеглеровскому «Zufall».

А. В. Кубицкий переводит без кавычек, что более точно соответствует греческому ὡς φησὶ (указывающему на пересказ, а не на буквальную цитату): «ведь опыт создал искусство, как говорит Пол, а неопытность — случайность». «Случайность» — точный нейтральный термин, близкий к швеглеровскому «Zufall». Это наиболее филологически строгий вариант.

А. В. Марков переводит: «ибо опыт создал искусство, как говорит Пол, а неопытность — случай». Он отказывается от кавычек, следуя стратегии Кубицкого, и выбирает нейтральное «случай». Его вариант точен и лишён той смысловой добавки, которую Антонов вносит словом «удача».

7. Сравнительная характеристика подходов.

У. Д. Росс представляет классический англо-академический подход: максимальная филологическая точность, единообразие терминологии, нейтральный стиль. Его перевод остаётся международным стандартом.

Альберт Швеглер представляет немецкую академическую традицию XIX века. Его перевод отличается высокой филологической строгостью, стремлением к буквальной точности в передаче ключевых терминов (например, «Vorstellungen» для φαντασία, «Liebe» для ἀγάπησις). Он не боится архаичных или технических оборотов, если это требуется для точности. Немецкий язык с его богатой философской традицией хорошо подходит для передачи аристотелевской терминологии. Перевод Швеглера остаётся важным ориентиром для европейской аристотелианы.

А. В. Кубицкий в русской традиции следует той же стратегии, что и Швеглер. Его перевод — эталон для научной работы на русском языке, хотя язык местами архаичен. Он наиболее строго передаёт технические термины («представления», «положение», «умозаключения», «случайность»).

В. А. Антонов занимает особое место. Его прямой перевод с древнегреческого уступает Кубицкому в строгости передачи технических терминов, но выигрывает в доступности и ясности для читателя, не знакомого с греческим. Сильные стороны Антонова — понимание крупных логических блоков, наличие развёрнутого комментария и способность сделать мысль Аристотеля понятной. Слабые стороны — эмоциональные усиления («восторг» вместо «любви», «удача» вместо «случайности»), вставки отсутствующих слов («связного опыта») и выбор бытовых эквивалентов вместо технических. Его трёхтомное издание, представляющее собой перевод с немецкого Швеглера, — это отдельная работа, важная для понимания рецепции Аристотеля через посредство немецкой философской традиции, но для оценки точности передачи древнегреческого оригинала она имеет опосредованное значение.

А. В. Марков представляет современный литературный подход. Его язык наиболее лёгок и доступен для неподготовленного читателя. Однако в ключевых терминологических местах (φαντασία как «образы» — что ещё допустимо, но ὑπόληψις как «воззрение», λογισμοῖς как «рассуждение») он жертвует философской точностью ради гладкости. Это делает его перевод пригодным для первого ознакомления, но непригодным для научного цитирования или серьёзного философского анализа.

8. Выводы о точности переводов.

Наиболее точным среди всех рассматриваемых переводов является английский перевод У. Д. Росса. Он служит международным академическим эталоном благодаря последовательной терминологии, нейтральному стилю и минимальной интерпретаторской нагрузке.

Немецкий перевод Альберта Швеглера по своей филологической строгости и точности передачи терминов сопоставим с переводом Росса, а в ряде мест (например, в передаче φαντασία) даже превосходит его. Он остаётся важным образцом европейской академической традиции и заслуживает внимания как самостоятельная ценность.

Среди русских переводов наиболее точен Кубицкий. Он строго передаёт философские термины и синтаксис оригинала. Его главный недостаток — архаичность языка, которая может затруднять чтение для современного неподготовленного читателя, но это плата за филологическую точность.

Прямой перевод Антонова с древнегреческого уступает Кубицкому в строгости, но выигрывает в доступности. Он не заменяет классический академический перевод, но служит к нему лучшим введением и комментарием. Для понимания того, что именно сказал Аристотель, Антонов часто достаточен; для понимания того, как именно он сказал и с какой терминологической строгостью, необходим Кубицкий. Трёхтомное издание Антонова (перевод с немецкого Швеглера) представляет собой отдельную работу, демонстрирующую, как аристотелевский текст преломляется через призму другой переводческой традиции.

Перевод Маркова наиболее современен и лёгок для чтения. Он хорош для самого первого знакомства с «Метафизикой» для тех, кто хочет получить общее представление о содержании без углубления в терминологию. Однако для серьёзной учебной или исследовательской работы его использование не рекомендуется из-за систематического упрощения и огрубления аристотелевских понятий.

9. Итоговая рекомендация.

Для научного исследования и цитирования следует использовать У. Д. Росса (английский) или Кубицкого (русский). Для углублённого изучения с пониманием европейского контекста крайне полезно обращение к переводу Швеглера (немецкий), который демонстрирует, как решались те же переводческие проблемы в другой академической традиции.

Для глубокого изучения с пониманием комментариев и контекста на русском языке наиболее полезен прямой перевод Антонова с древнегреческого, который следует читать после или параллельно с Кубицким. Для первого беглого ознакомления с «Метафизикой» без академических задач можно рекомендовать Маркова, но с пониманием его ограничений.

У. Д. Росс и А. Швеглер остаются международными стандартами, с которыми должны сверяться все серьёзные исследования. Трёхтомное издание Антонова (перевод с немецкого Швеглера) представляет интерес для исследователей рецепции Аристотеля в немецкой и русской философии, но не может служить основой для анализа аристотелевского оригинала.

Часть I. Грамматическая структура как онтологическая матрица.

§ 1. Проблема многозначности как лингвистическая данность.

Исходный пункт всей аристотелевской метафизики — наблюдение, что «сущее сказывается во многих смыслах» (τὸ ὂν λέγεται πολλαχῶς). Это не просто методологическая предпосылка, но констатация фундаментального факта греческого языка, который располагает грамматическими средствами для выражения различных модусов бытия. Глагол εἶναι («быть») в греческом языке не только выполняет связочную функцию, но и обладает самостоятельным экзистенциальным значением, а его причастие τὸ ὄν (сущее) субстантивируется, позволяя трактовать бытие как особого рода «предмет».

Сравнение с другими языками показывает уникальность греческой ситуации. Латынь, в отличие от греческого, не имеет артикля и вынуждена передавать субстантивированный инфинитив через инфинитив без артикля или через герундий (essendi), что уже не вполне точно. Немецкий язык благодаря своей способности образовывать сложные слова создает das Seiende (причастие, функционирующее как существительное) и das Sein (инфинитив в роли существительного) — передача более адекватная, но все же не тождественная греческой. Русский язык использует кальку «сущее» (от «существующее»), исторически восходящую к старославянскому переводу греческого причастия, но утрачивает при этом связь с глагольной парадигмой.

§ 2. Субстантивированный инфинитив и его онтологические импликации.

Одной из важнейших особенностей греческого языка, которую Аристотель использует как философский инструмент, является способность субстантивировать инфинитив с артиклем: τὸ εἶναι («бытие»), τὸ τί ἦν εἶναι («суть бытия»), τὸ εὖ εἶναι («бытие-хорошо»). Эта конструкция позволяет превращать глагольное действие или состояние в нечто предметное, доступное для предикации и анализа.