Аристотель. Метафизика: Аналитика

Различие между τὸ τί ἐστι и τὸ τί ἦν εἶναι заслуживает особого внимания. Первое — это вопрос «что это есть?» (τί ἐστι;), ответ на который дает определение через род и видовое отличие, включающее иногда и материю. Второе — уникальная аристотелевская неология, буквально означающая «то, чем [нечто] было быть». Имперфект ἦν здесь имеет принципиальное значение. Он указывает на некое идеальное предшествование: сущность есть то, чем вещь уже всегда была, прежде чем она налично существует. Это не временное предшествование (в хронологическом смысле), а логико-онтологическое: форма логически предшествует материи, цель предшествует процессу. Немецкая философская традиция, от Гегеля до Хайдеггера, пыталась передать этот оттенок через das Gewesen (то, что было) в выражении das Wesen (сущность). Хайдеггеровская этимологизация Wesen как «пребывания» (weilen) и «длящегося бытия» углубляет, но одновременно и модифицирует исходный аристотелевский смысл.

Швеглер в своих филологических экскурсах разбирает значение датива в формуле τῷ ἑνὶ εἶναι. Это так называемый dativus possessivus (датив принадлежности): «для единого быть — значит...» или «бытие-для-единого». Такая конструкция, отсутствующая в большинстве новых языков, позволяет Аристотелю представить бытие как бы полученным, сообщенным, а не просто принадлежащим субъекту. Платоновское Единое, согласно Аристотелю, не обладает таким «бытием-для-себя» — оно есть лишь мера, существующая только в отношении к измеряемому множеству.

§ 3. Категории как отражение грамматической структуры языка.

Фундаментальный вопрос, который лингвофилософская традиция (от Эмиля Бенвениста до наших дней) ставит перед аристотелевским учением о категориях: являются ли категории отражением структур самого бытия или проекцией грамматической структуры греческого языка на онтологию? Бенвенист, анализируя категории Аристотеля, показал, что десять категорий (сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, претерпевание) в значительной степени соответствуют грамматическим возможностям греческого языка для выражения различных типов предикации.

Однако сам Аристотель не был бы удовлетворен редукцией онтологии к грамматике. Для него языковые структуры — не произвольные условности, а следы (следствия) реальных различений в самом бытии. Человеческий язык, будучи продуктом разумной души, способен улавливать и выражать онтологические различия именно потому, что эти различия реальны. Но при этом Аристотель отдает себе отчет в том, что язык может вводить в заблуждение: наличие отдельного имени для какого-либо свойства не означает, что этому свойству соответствует отдельная сущность. Именно в этом пункте его критика платоновских идей становится одновременно и грамматической терапией: Платон принял грамматическую форму (существительное «справедливость») за указание на онтологическую самостоятельность (существование «самой-по-себе-справедливости»).

Синтаксическая структура греческого предложения — подлежащее (ὑποκείμενον, буквально «под-лежащее») и сказуемое (κατηγορούμενον, «то, что сказывается») — служит для Аристотеля моделью отношения субстанции и акциденции. Ὑποκείμενον — это то, что «лежит в основании», о чем нечто сказывается, но само ни о чем не сказывается. Эта грамматическая функция прямо переносится в онтологию: первая сущность есть то, что не сказывается о субстрате и не находится в субстрате.

§ 4. Аспектуальность греческого глагола и учение о потенции и акте.

Греческий глагол располагает богатой системой времен, в особенности различением аориста (точечное, завершенное действие) и имперфекта (длящееся, незавершенное действие в прошлом). Аристотель использует это различие для своего учения о движении (κίνησις) и деятельности (ἐνέργεια). Движение — это незавершенная актуальность, процесс, который еще не достиг своей цели. Грамматически он передается через имперфект или презенс длящегося действия. Деятельность в собственном смысле — это завершенная актуальность, цель которой совпадает с самим действием. Грамматически она передается через перфект (завершенное действие с результатом в настоящем) или через презенс, который эквивалентен перфекту: «видит» (ὁρᾷ) одновременно означает «увидел» (ἑώρακε).

Это грамматическое наблюдение имеет далеко идущие философские последствия. Счастье (εὐδαιμονία) не есть процесс становления (который можно было бы передать имперфектом или презенсом длящегося действия), а есть деятельность, завершенная в каждый момент своего присутствия — она грамматически выражается презенсом, который по своему значению равен перфекту. Это различение позволяет Аристотелю провести границу между процессами, имеющими внешнюю цель (κινήσεις), и деятельностями, цель которых внутренняя (ἐνέργειαι).

§ 5. Синтаксис и логика: анаколуфы и стиль мысли.

Текст «Метафизики» пестрит синтаксическими аномалиями — анаколуфами, эллипсисами, вставными конструкциями, нарушением согласования. Бониц и Швеглер в своих комментариях показали, что это не просто небрежности или ошибки переписчиков, а отражение живого, устного по своему происхождению стиля аристотелевского мышления.

Анаколуф (от ἀνα- и ἀκόλουθος — «не следующий») — это разрыв грамматической конструкции, когда начало предложения не находит своего грамматического завершения. У Аристотеля такие разрывы особенно часты после вводных придаточных с ἐπεί («поскольку», «так как»). Автор начинает придаточное предложение, затем вставляет пояснение, отступление, возражение возможного оппонента, и, возвращаясь к основной мысли, уже не может грамматически правильно завершить начатую конструкцию. Вместо этого он использует δέ или δή для перехода к главному предложению или присоединяет его через ὥστε («так что»).

Этот синтаксический феномен глубоко показателен. Он демонстрирует, что логическая связь для Аристотеля важнее грамматической. Мысль течет диалектически, учитывая возражения, возвращаясь к ранее сказанному, делая необходимые оговорки. Геометрически безупречное изложение (по образцу Евклида) было бы для «Метафизики» невозможным, поскольку предмет здесь не допускает такой формализации. Анаколуф — это грамматический след «апоретического» метода: философ не излагает готовую истину, а ищет ее, и его синтаксис отражает этот поиск.

Другой важный феномен — constructio ad sensum (согласование по смыслу), когда подлежащее в форме множественного числа среднего рода (πάντα — «все вещи») согласуется со сказуемым во множественном числе, хотя грамматически средний род множественного числа требует единственного числа сказуемого. Аристотель часто рассматривает «все вещи» именно как множественность отдельных сущностей, а не как единый коллектив. Это лингвистически отражает его антиплатоновскую позицию: общее не существует отдельно, а есть лишь то, что сказывается о многом.

§ 6. Семантическое поле ключевых терминов и проблема перевода.

Каждый центральный термин «Метафизики» имеет в греческом языке семантическое поле, которое в других языках распределяется между несколькими словами.

Λόγος — один из самых трудных для перевода терминов. В разных контекстах он означает: слово, речь, определение, понятие, разум, основание, пропорцию, соотношение. Аристотель сознательно использует эту многозначность: λόγος есть одновременно то, что говорится о вещи (ее определение), и то, что находится в душе (понятие), и то, чем обладает разумная душа в отличие от неразумной (λόγον ἔχον — «обладающее логосом»). Русский перевод вынужден варьировать: «определение», «понятие», «разум», «речь». Латинская традиция часто сохраняет ratio, что передает рациональный аспект, но утрачивает лингвистический (слово, речь). Немецкий Begriff (понятие) и Vernunft (разум) также не покрывают всего спектра. Французский raison и discours пытаются разделить, но это разделение искусственное.

Αἰτία — термин, традиционно переводимый как «причина». Однако современное понятие причины (причинно-следственная связь, механическая детерминация) уже в значительной степени сформировано новоевропейской наукой и отличается от аристотелевского αἰτία. У Аристотеля αἰτία ближе к «объяснению», «основанию», «тому, что дает ответ на вопрос "почему?"». Четыре причины — это четыре способа ответить на вопрос «почему?»: из чего? (материя), что это такое? (форма), откуда начало движения? (движущее), ради чего? (цель). Латинское causa, а вслед за ним и новоевропейские языки, сузило это значение.

Συμβεβηκός (привходящее, акциденция) происходит от глагола συμβαίνειν — «сходиться вместе», «случаться». Этимологически это «совпадение» — то, что приходит вместе с сущностью, не будучи с ней необходимым образом связанным. Аристотель различает два типа συμβεβηκός: чисто случайное (например, бледность человека) и существенное привходящее (συμβεβηκὸς καθ’ αὑτό) — свойства, которые необходимым образом вытекают из сущности, но не входят в ее определение (например, сумма углов треугольника равна двум прямым). Это различение закладывает основание для теории научного доказательства: предметом аподиктической науки является именно συμβεβηκὸς καθ’ αὑτό. Без этого различения всякое научное знание оказалось бы невозможным или было бы сведено к голой дефиниции.

§ 7. Имперфект и аорист в аргументации: темпоральность и вневременность.

Греческий язык различает аорист (совершенный вид, часто передающий однократное или точечное действие в прошлом) и имперфект (несовершенный вид, передающий длящееся или повторяющееся действие в прошлом). Аристотель использует имперфект в нефинитных формах, в частности в τὸ τί ἦν εἶναι, для выражения вневременного предшествования формы материи. Имперфект здесь указывает на нечто, что «уже было» прежде, чем вещь налично существует, но не во временном, а в онтологическом смысле.

В аргументации от причин (книга II) Аристотель использует аорист для фиксации завершенных шагов в цепи причин. Цепь не может быть бесконечной, потому что тогда не было бы первого члена, который дал бы начало всей последовательности. Грамматически это выражается в том, что каждое звено цепи описывается как завершенное действие, а отсутствие первого звена делает невозможным и само понятие причины.

Время глагола в греческом несет не только темпоральную, но и аспектуальную (видовую) нагрузку. Русский язык, имея развитую систему видов (совершенный/несовершенный), может относительно адекватно передать эти различия, но при этом утрачивается темпоральный компонент (прошедшее время в имперфекте). Латинский язык, не имея такого богатого видо-временного аппарата, вынужден прибегать к описательным конструкциям или жертвовать аспектуальным значением.

§ 8. Отрицание (ἀπόφασις) и лишение (στέρησις) как логико-лингвистические категории.

Различение между ἀπόφασις (отрицание) и στέρησις (лишение) — одно из самых тонких в аристотелевской логике. Ἀπόφασις — это простое логическое отрицание, не предполагающее никакого субъекта. «Не-видящим» можно назвать и камень, и стену, и человека с закрытыми глазами. Στέρησις — это определенное отрицание, предполагающее субъект, который по своей природе должен обладать отрицаемым свойством, но в данный момент его лишен. «Слепым» можно назвать только живое существо, способное видеть, в тот период жизни, когда оно должно обладать зрением.

Грамматически это различение выражается в том, что στέρησις требует наличия подразумеваемого субъекта (ὑποκείμενον), который не выражен, но всегда присутствует в мысли. В русском языке это различие часто не передается: «слепой» и «незрячий» почти синонимичны, хотя «незрячий» может быть ближе к ἀπόφασις, а «слепой» — к στέρησις. Немецкий язык располагает парой blind (слепой, лишенный зрения) и nicht-sehend (не-видящий), что позволяет более точно передать это различение.

Онтологически это различение имеет огромное значение. Στέρησις — это не просто отсутствие, а отсутствие формы у определенной материи, которая по природе предназначена эту форму иметь. Именно στέρησις вместе с формой и материей образует три принципа изменения. Материя сама по себе безразлична к форме, но лишенность — это уже материя, не имеющая формы, которую она должна иметь. Это создает «напряжение», которое разрешается в процессе изменения. Так грамматическая категория (вид отрицания) превращается в онтологический принцип.

§ 9. Предлоги как онтологические маркеры:

κατά, πρός, ἐκ, ἐν.

Система греческих предлогов, особенно с указанием падежа (родительный, дательный, винительный), позволяет Аристотелю выражать тонкие онтологические различении.

Κατά с винительным падежом означает «согласно», «в отношении», «по». Отсюда καθ’ αὑτό — «само по себе» (по собственной сущности), противопоставленное κατὰ συμβεβηκός — «по совпадению» (акцидентально). Κατά с родительным падежом может означать «против», что используется для обозначения противоположностей.

Πρός с винительным («к», «по направлению к») лежит в основе знаменитого принципа πρὸς ἕν — «отнесенность к одному». Это не просто отношение, а онтологическая зависимость: все значения бытия отсылают к единому центру — сущности. Πρός с дательным означает «рядом с», «при», а с родительным — «от», «исходя от».

Ἐκ («из») — один из ключевых предлогов для выражения причинности в смысле материальной причины («из чего»). Аристотель различает ἐξ οὗ как материальную причину (статуя из меди) и ἀφ’ οὗ как движущую причину (движение от чего-то). В русском языке оба значения часто передаются предлогом «из», и различие приходится восстанавливать из контекста.

Ἐν («в») — предлог, указывающий на местопребывание формы в материи, а также на место акциденции в субстанции. Форма находится ἐν τῇ ὕλῃ (в материи), акциденция — ἐν τῇ οὐσίᾳ (в сущности). Это «в» не пространственное, а онтологическое, и его передача на другие языки сопряжена с трудностями.

§ 10. Частицы как индикаторы логического движения.

Греческий язык располагает богатой системой частиц, которые не имеют прямых эквивалентов в большинстве новых языков. Аристотель активно использует эти частицы для маркировки логических переходов.

Μέν... δέ — основная структура для противопоставления. Μέν вводит первый член (часто переводится как «с одной стороны», «правда», или не переводится вовсе), а δέ вводит второй член («с другой стороны», «но», «однако»). В русском переводе эта тонкая антитеза часто теряется.

Γάρ — частица обоснования («ибо», «ведь»), вводящая причину или объяснение. Частота употребления γάρ в «Метафизике» огромна, что свидетельствует о стремлении Аристотеля к постоянному обоснованию каждого шага.

Ἄρα — частица вывода («итак», «следовательно»), вводящая заключение. В диалектических рассуждениях ἄρα отмечает момент, когда из посылок следует необходимый вывод, часто неожиданный.

Δή — усилительная частица, часто подчеркивающая очевидность или важность высказывания. В сочетании с μέν или δέ (μὲν δή, δὲ δή) она усиливает противопоставление.

Πέρ (в составе εἴπερ, καίπερ и др.) — частица уступительная или ограничительная, вносящая оттенок условности или уступки. Εἴπερ («если действительно») подчеркивает, что предположение может быть и неверным, но в рамках данного рассуждения оно принимается.

Без учета этих частиц русский перевод становится более плоским и теряет динамику аристотелевского мышления. Переводчик вынужден либо вводить дополнительные слова, либо жертвовать оттенками смысла. Немецкий язык, имеющий развитую систему модальных частиц (ja, doch, eben, halt), может передать эти оттенки точнее.

§ 11. Причастия как выражение состояния и действования.

Греческое причастие, обладая и глагольными (время, залог, иногда наклонение), и именными (род, число, падеж) свойствами, позволяет Аристотелю выражать тонкие оттенки состояния и процесса. Причастие настоящего времени (активного и медиального/пассивного залога) выражает длящееся действие или состояние. Причастие аориста — действие однократное или завершенное. Причастие перфекта — состояние как результат предшествующего действия.

Особого внимания заслуживает причастие τὸ ὄν («сущее») — субстантивированное причастие настоящего времени от глагола εἶναι. Оно обозначает не просто «то, что есть», а «то, что пребывает в бытии, в акте своего бытия». Причастие будущего времени (τὸ ἐσόμενον) указывает на то, что будет, но только в порядке потенции или необходимости. Причастие аориста (τὸ γενόμενον) — на то, что возникло однажды и существует как результат возникновения.

Эта система причастных форм создает возможность для временной и аспектуальной дифференциации внутри онтологических категорий. Сущность, которую выражает τὸ τί ἦν εἶναι (с имперфектом, т.е. прошедшим временем несовершенного вида), отличается от простого τὸ τί ἐστι (настоящее время) именно своей временной формой: она «уже была» прежде, чем вещь возникла.

§ 12. Артикль и его субстантивирующая функция.

Определенный артикль (ὁ, ἡ, τό) в греческом языке выполняет не только роль, аналогичную английскому the или немецкому der/die/das, но и субстантивирует любую часть речи: прилагательное (τὸ λευκόν — «белое», т.е. «белизна»), инфинитив (τὸ εἶναι — «бытие»), наречие (τὸ εὖ — «благо», буквально «хорошо»), предложную фразу (τὸ διὰ τί — «почему», т.е. «причина»). Эта способность делает греческий язык уникально приспособленным для абстрактного философствования.

Аристотель широко использует эту функцию. Τὸ τί ἦν εἶναι — это субстантивированное вопросительное предложение с имперфектом: «то, чем было быть». Латинский перевод quod quid erat esse пытается передать эту конструкцию, но теряет субстантивирующую силу артикля. Русский язык, не имея артикля, вынужден вводить абстрактные существительные («чтойность», «суть бытия»), которые, однако, не передают оттенок временного предшествования.

Отсутствие артикля в русском языке создает постоянную проблему для переводчика: различие между τι («нечто», неопределенное «что-то») и τὸ τί («то, что», определенная «чтойность») может быть передано только контекстом или описательно. Точно так же различие между сущностным употреблением имени (с артиклем, обозначающим вид как таковой: ὁ ἄνθρωπος — «человек вообще») и акцидентальным (без артикля: ἄνθρωπος — «какой-то человек») в русском языке почти неразличимо.

§ 13. Сравнительная степень как выражение онтологической иерархии.

Аристотель часто использует сравнительную степень прилагательных и наречий для выражения онтологического приоритета: πρότερον («более раннее» по бытию), κυριώτερον («более главное», «более авторитетное»), τιμιώτερον («более ценное»), γνωριμώτερον («более познаваемое»). Эти сравнительные степени не всегда указывают на количественное сравнение; часто они выражают качественную иерархию, не поддающуюся градуированию.

Πρότερον и ὕστερον (раньше и позже) — одна из центральных категорий аристотелевской метафизики. Она применяется к: 1) времени (хронологически раньше); 2) порядку (в ряду); 3) познанию (более известное для нас); 4) бытию (онтологически первичное). Аристотель различает эти смыслы и применяет их в зависимости от контекста. Например, единица по числу — это одно, а единица как мера — это другое. В русском переводе все эти смыслы часто передаются словом «первее», что может привести к двусмысленности.

Κυριώτατον (наиболее главное, авторитетное) — превосходная степень от κύριος (господин, владыка). Аристотель называет первую философию κυριωτάτη (наиболее главной) потому, что она исследует первые причины, от которых зависят все остальные науки. Эта терминология имеет политические коннотации (отношение господина и раба), которые в русском переводе частично утрачиваются.

§ 14. Неологизмы и их мотивация.

Аристотель создает множество неологизмов, необходимых для выражения новых понятий. Среди них:

Ἐνέργεια (действительность, деятельность) — от ἐν (в) и ἔργον (дело, работа). Буквально: «пребывание-в-деле», «в-действии-бытие». Это слово, возможно, создано самим Аристотелем для противопоставления δύναμις (возможность). Его этимологическая прозрачность в греческом языке (связь с ἔργον) важна для понимания: действительность — это не статичное состояние, а деятельность, работа, процесс.

Ἐντελέχεια (осуществленность, энтелехия) — от ἐντελής (завершенный, законченный) и ἔχειν (иметь, обладать). Буквально: «обладание завершенностью». В отличие от ἐνέργεια, которая подчеркивает деятельность как процесс, ἐντελέχεια подчеркивает достигнутое состояние завершенности. Однако Аристотель часто использует эти термины как синонимы, и различие между ними не всегда отчетливо. Позднейшая традиция (например, Фома Аквинский) провела более строгое различие, но сам Аристотель был, вероятно, менее строг.

Ἐπαγωγή (индукция, наведение) — буквально «приведение» или «наведение». Противопоставляется дедукции (συλλογισμός). Для Аристотеля индукция — это путь от частного к общему, но не простое перечисление, а усмотрение общего в частном через активную работу ума.

Ἀφαίρεσις (абстракция, отвлечение) — буквально «отнятие», «отделение». Это метод математика, который мысленно отделяет форму от материи, количество от качества. Математический объект не существует отдельно от вещи, но может быть мысленно отделен (χωρίσαι τῇ διανοίᾳ). В русской философской традиции этот термин часто переводится как «абстракция», но этимологическая связь с ἀφαιρέω (отнимаю) при этом утрачивается.

§ 15. Проблема передачи греческих философских терминов в русском переводе.

История переводов «Метафизики» на русский язык — это история поиска адекватных эквивалентов для ключевых греческих терминов. Перевод В.И. Стеллецкого (конец XIX в.) еще отличается терминологической нестабильностью. Перевод А.В. Кубицкого (1934) под редакцией В.Ф. Асмуса стал классическим и установил многие стандарты: «сущность» для οὐσία, «суть бытия» для τὸ τί ἦν εἶναι, «возможность» и «действительность» для δύναμις и ἐνέργεια, «перводвигатель» для τὸ πρῶτον κινοῦν.

Перевод А.Ф. Лосева (1993–2002) внес ряд уточнений: «чтойность» для τὸ τί ἦν εἶναι, «потенция» и «акт» для δύναμις и ἐνέργεια, «эйдос» для εἶδος (оставляя греческое слово, поскольку русское «вид» слишком узко). Лосев, будучи не только переводчиком, но и крупнейшим знатоком античной философии, стремился передать не только букву, но и дух аристотелевского мышления, его внутреннюю диалектику.

Проблема передачи εἶδος особенно показательна. В разных контекстах Аристотель использует это слово для обозначения: 1) видимой формы, внешнего облика; 2) сущности, эссенции; 3) вида в логическом смысле (в отличие от рода); 4) платоновской идеи (в критическом контексте). Русское «вид» передает логический аспект, но упускает онтологический. «Форма» передает онтологический аспект, но может быть смешана с μορφή. Лосевское «эйдос» (транслитерация) сохраняет единство термина, но требует от читателя знания греческого контекста.