Аристотель. Метафизика: Аналитика

Доказательство от мышления (ἀπὸ τοῦ νοεῖν): Мы можем мыслить сущность чего-либо даже после того, как все конкретные люди погибнут. Поскольку мысль соответствует чему-то реальному, должна существовать независимая от чувственных вещей реальность — Идея. Аристотель возражает: следуя этой логике, пришлось бы признать существование идей всех преходящих и разрушимых вещей, включая отдельные, ничтожные предметы.

Причастность как пустая метафора. Аристотель атакует само понятие «причастности» (μέθεξις). Платон, по сути, не дал ясного объяснения, каким именно образом (τρόπος) чувственные вещи связаны с идеями. Это отношение описано лишь поэтическими метафорами. Ни один из общепринятых в языке и философии способов говорить, что одно «происходит из» другого (из действующей причины, из несовершенного состояния, из частей, из противоположного), не применим к идеям. Таким образом, заявляемое платониками отношение оказывается пустым звуком, не имеющим объяснительной силы.

Идеи как образцы (παραδείγματα). Платон часто называл идеи «образцами», а чувственные вещи — их «копиями». Аристотель возражает: для создания копии нужен не только образец, но и действующий субъект (τὸ ἐργαζόμενον) — художник, который смотрит на образец и работает. Идеи сами по себе пассивны и не могут быть причиной движения или творения. Достаточно признать имманентную движущую причину, чтобы объяснить возникновение вещей. Введение трансцендентного «образца» является избыточным.

Идеи не являются причинами бытия и движения. Если бы идеи были причинами, то, будучи вечными и неизменными, они должны были бы вызывать непрерывное и постоянное существование своих копий. Однако в чувственном мире мы видим обратное: вещи возникают и уничтожаются прерывисто. Идеи не содержат в себе принципа движения, чтобы объяснить эту прерывистость. Кроме того, существуют вещи, для которых платоники не признают идей (например, артефакты: дом, кольцо), однако они прекрасно возникают и существуют благодаря своим действующим причинам. Следовательно, введение идей произвольно и не необходимо.

Критика теории идеальных чисел. Аристотель распространяет свою критику на развитую в Академии теорию, отождествлявшую идеи с числами.

Отсутствие различия: Идеальные числа, по сути, ничем не отличаются от математических чисел или чисел этого мира, кроме своего метафизического статуса («вечные» vs. «преходящие»). Одна и та же двойка остается двойкой, где бы она ни находилась. Вечность идеального числа не меняет его сущностного тождества с невечным числом и не делает его причиной.

Апория сложения: Если идеи — это числа, то по логике они должны быть способны складываться, подобно математическим числам. Но каким образом из двух эйдосов может возникнуть новый, единый эйдос? Платоники оказываются в дилемме: если складывать можно не понятия, а единицы, то возникает вопрос о природе этих единиц. Если единицы тождественны (ὁμοειδεῖς), то все числа тождественны по своей природе, что стирает качественное различие между идеями. Если же единицы различны (ἀσύμβλητοι), то их природа требует качественного определения, что противоречит их сущности как чисто количественных единиц.

Проблема порождения чисел: Платоники выводят числа из двух первоначал — Единого (τὸ ἕν) и Неопределенной Двоицы (ἡ ἀόριστος δυάς). Аристотель спрашивает: откуда берутся две единицы, содержащиеся в самой Двоице? Каждая из них, по логике системы, также должна быть порождена из Неопределенной Двоицы, что приводит к логическому кругу (petitio principii).

«Четвертый род» сущего. Аристотель указывает на онтологический статус геометрических объектов у платоников. Они не являются идеями (ибо не числа), не являются математическими объектами в аристотелевском смысле (ибо платоники их отделяют), и не являются чувственными вещами. Они образуют некий неопределённый «четвертый род» сущего, что является показателем путаницы в системе.

Гипостазирование общих понятий (ἔκθεσις). Аристотель идентифицирует коренную ошибку платонизма как «ἔκθεσις» — гипостазирование, когда понятие, существующее только в уме как обобщение (καθόλου), наделяется самостоятельным бытием (χωριστόν). Платоники, гипостазируя общее, помещая его как отдельную реальность рядом с единичными вещами, не только не приходят к истинно единому, но и не могут утверждать простейшую вещь — что все есть одно. Они помещают Само-единое (αὐτὸ τὸ ἕν) рядом с единичностями, причастными ему, и таким образом получают не единство, а лишь ещё одно единое.

Методологическая ошибка: поиск универсальных начал. Аристотель упрекает платоников в методологической ошибке: они ищут универсальные принципы (ἀρχαί), применимые ко всем родам сущего сразу. Для Стагирита же это невозможно, так как каждая категория бытия и каждая наука имеют свои собственные, специфические начала. Принципы, действующие в физике, не тождественны принципам математики или этики. Нельзя искать элементы бытия как такового; можно искать элементы сущностей, или элементов качеств, или элементов количеств. У них не может быть общих элементов.

Гносеологический аргумент. Аристотель завершает критику гносеологическим аргументом. Если бы существовала единая наука обо всём (как следует из платоновского учения об идеях как объектах единого знания), то процесс обучения был бы невозможен. Чтобы чему-то научиться, нужно уже иметь некоторое предварительное знание (как в геометрии нужно знать определения и аксиомы, чтобы понять доказательство теорем). Если же наука обо всем едина, то ученик должен был бы знать всё заранее, чтобы понять хоть что-то. Это абсурдно. Таким образом, существование отдельных наук с собственными принципами опровергает платоновский монизм.

Глава 10. «Заикающаяся мудрость» и итог критики.

Итоговая оценка. Аристотель подводит итог: из сказанного ясно, что все философы (до него) исследовали причины, изложенные в книгах о природе, и что нельзя выдвинуть никаких иных причин, кроме тех, которые были изложены. Но эти философы говорили о них лишь в общих чертах, и можно было бы с таким же успехом сказать, что ни один из этих принципов не существовал прежде, как и то, что все они были установлены.

«Заикающаяся мудрость». Аристотель использует яркую метафору: мудрость (софия), всё еще находившаяся в зачаточном состоянии, вначале говорила обо всем как бы заикаясь (ὥσπερ χασματία). Χασματία — редкое слово, буквально означающее «зияющая», «открытая» (как пасть), переносное — «бессвязная», «незрелая» речь. Это яркая метафора Аристотеля для описания ранней, неразвитой стадии философского знания.

Пример Эмпедокла. Аристотель иллюстрирует это на примере Эмпедокла. Эмпедокл говорит, что кость существует по ratio (λόγος, понятие, формула), но ratio — это то, что и есть сущность (οὐσία) вещи. Эмпедокл совершенно прав, но точно так же должно существовать и ratio плоти и всякой другой вещи, или же ничего. Если бы это заметил кто-то другой, он обязательно должен был бы согласиться, но сам Эмпедокл не сказал этого ясно.

А.Ф. Лосев интерпретирует это как критику чисто материалистического подхода: Эмпедокл «прав», интуитивно выйдя за пределы материи к идее структуры и формы, но он не прав, оставаясь в плену у материалистической терминологии. Вернер Йегер считает, что в этой критике виден «платоник» в Аристотеле, для которого идея (форма, λόγος) онтологически первичнее материи.

Критика как имманентная. Критика Аристотеля заключается не в том, что предшественники говорили ложь, а в том, что они не провели четких разграничений и не довели свои интуитивные прозрения до уровня строгого понятийного аппарата. У.Д. Росс отмечает, что эта фраза является лейтмотивом всей критической части первой книги «Метафизики». Сила Аристотеля — в аналитическом различении смыслов и причин, что было недоступно его предшественникам.

Переход к апориям. Аристотель завершает книгу обещанием вернуться к вопросам и возражениям, возникающим в связи с этими объектами, и перейти к рассмотрению тех трудностей и недостатков, которые представляет собой учение каждого из этих философов. Это классический аристотелевский метод: сначала изложение исторического материала (ἱστορία), затем его критический разбор (ἀπορία), и, наконец, его разрешение (λύσις). Настоящая глава завершает первый этап.

Часть V. Философско-лингвистические итоги и значение книги Α.

Терминологические нововведения Аристотеля.

Анализ языка Аристотеля в первой книге «Метафизики» выявляет ряд ключевых терминов, которые стали фундаментальными для всей западной философской традиции:

τὸ τί ἦν εἶναι — «суть бытия», формальная причина. Это центральная категория аристотелевской метафизики, означающая неизменную, сущностную форму вещи. Как отмечает А.Ф. Лосев, «Аристотель... требует имманентной целесообразности, т.е. такой, которая заложена в самой же вещи и которая является ее собственным, внутренним законом». Александр Афродисийский поясняет: после приведения определения мы больше не исследуем «почему», так как уже узнали искомую причину.

τὸ οὗ ἕνεκα — целевая причина (causa finalis), «то, ради чего». Аристотель утверждает, что его предшественники если и затрагивали её, то лишь случайно. Для Аристотеля же Благо — это имманентная цель всякого природного существа. Различение блага как простого предиката и блага как конечной цели позволяет провести границу между натурфилософским подходом досократиков и телеологическим универсализмом Аристотеля.

χωριστόν — «отдельное существование», главный объект критики платонизма. Аристотель утверждает, что сущность (οὐσία) вещи неотделима (μὴ χωριστή) от самой вещи. Платоновское отделение (χωρισμός) идеи от вещи означает отделение сущности от того, сущностью чего она является, что является логическим абсурдом. Как пишет Александр Афродисийский: «Ибо как может сущность быть отделена от самой себя?»

ἔνδοξα — «правдоподобные мнения», исходный материал диалектики. Аристотель использует этот метод для определения мудрости через анализ общепринятых представлений о мудреце. Как отмечает Швеглер, Аристотель здесь действует как «логический архитектор», закладывающий основание для всей системы наук.

ἀμυδρῶς — «смутно», «неясно», «в общих чертах». Эта характеристика всех предшественников является лейтмотивом всей критической части. В.Д. Росс обращает внимание на сложность перевода этого слова, которое указывает на неспособность досократиков довести свои интуиции до уровня строгого понятийного аппарата.

ἔκθεσις — «гипостазирование», ошибка платоников, превращающих общее понятие в отдельную сущность. Аристотель идентифицирует коренную ошибку платонизма именно в этом акте объективизации логических универсалий. Как поясняет Александр, ἐκτιθέναι означает то же, что χωρίζειν или χωριστὸν ποιεῖν — отделять, гипостазировать.

κατὰ συμβεβηκός vs. καθ’ αὑτό — «случайно/по совпадению» vs. «само по себе/по сущности». Это различение является ключевым для всей аристотелевской критики. Аристотель обвиняет своих предшественников в том, что их принципы являются благими лишь по совпадению, а не по своей собственной природе как конечная цель. Для Аристотеля же Благо — это имманентная цель всякого природного существа.

Грамматические и стилистические особенности.

Анализ языка Аристотеля в первой книге «Метафизики» выявляет ряд характерных грамматических конструкций:

Конструкция «τὸ + наречие». Аристотель активно использует эту структуру (τὸ καλῶς, τὸ εὖ, τὸ οὕτως) для абстрагирования качества действия. Как отмечает Бернхарди, эта конструкция «необычайно частая у Аристотеля». Она позволяет ему с предельной точностью формулировать абстрактные понятия, относящиеся к качеству деятельности, состоянию или модусу существования.

Партитивный родительный падеж (genitivus partitivus). У Аристотеля эта конструкция приобретает особенно широкое и своеобразное употребление. Он регулярно применяет её в случаях, где управляющее слово в именительном падеже само по себе не выражает частичного содержания или множества. Структура «артикль + определение + существительное в именительном падеже + родительный падеж» часто эквивалентна по смыслу конструкции «некоторые из...» или служит для атрибуции. Частое и расширенное использование партитивной конструкции является характерной чертой научного стиля Аристотеля, позволяющей ему с максимальной точностью и лаконичностью проводить классификации.

Синтаксические анаколуфы. Как отмечает Герман Бониц, сложные, иногда анаколуфические конструкции являются отличительной чертой стиля «Метафизики», отражая глубину и сложность самой мысли. Аристотель не строит геометрически безупречные доказательства, а ведёт читателя по пути диалектического исследования, где обсуждение одной темы естественным образом вызывает к жизни другую, что и находит отражение в синтаксисе. Бониц характеризует его стиль как живой, устный по своему происхождению, где логическая связь часто преобладает над строго грамматической.

Согласование по смыслу (constructio ad sensum). У Аристотеля часто встречается конструкция, где подлежащее в форме множественного числа среднего рода согласуется со сказуемым во множественном числе. Как верно подмечено, эта «нерегулярная» конструкция необычайно часто встречается у Аристотеля, и особенно в «Метафизике». Это не ошибка, а отражение его стилистического выбора: он часто рассматривает «все вещи» (πάντα) именно как множественность отдельных сущностей, а не как единый коллектив.

Методологические принципы Аристотеля.

Из анализа первой книги «Метафизики» можно выделить несколько фундаментальных методологических принципов:

История философии как диалектика. Аристотель не просто излагает мнения предшественников, а выстраивает имманентную критику, которая показывает, как философская мысль с внутренней необходимостью движется к его собственной системе. Как отмечает Швеглер, это «имманентная критика» (immanente Kritik): Аристотель измеряет учения прошлого меркой своей собственной, уже установленной в «Физике», системы четырёх причин. Предшественники не опровергаются, а «снимаются» (aufgehoben) как частичные истины, которые необходимо интегрировать в более полную систему.

Телеология как высшая причина. Объяснить движение — недостаточно; нужно объяснить, ради чего. Аристотель утверждает, что предшественники, даже вводя Ум или Любовь, использовали их лишь как движущие причины, а не как целевые. Телеологический аспект является стержнем метафизики: вещи существуют и движутся к своей цели (ἐντελέχεια), к реализации своей формы. Как пишет Швеглер, «Аристотель упрекает древних в том, что они не знали целевой причины в её специфическом значении; они, правда, говорили о Благе, но не понимали его как causa finalis».

Имманентность формы. Сущность (форма) находится в самой вещи, а не в отдельном мире идей. Платоновское отделение (χωρισμός) идей от вещей делает невозможным объяснение движения и познания. Для Аристотеля форма (εἶδος) неотделима от материи (ὕλη) в чувственных вещах и постигается умом в процессе познания. Материя и форма коррелятивны и не могут существовать раздельно, кроме как в абстракции ума.

Принцип экономии (методологический). Аристотель требует от теории объяснительной силы без избыточного умножения сущностей (πλῆθος ποιούντων). Платоновские идеи, будучи равными по числу чувственным вещам, не выполняют своей объяснительной функции. Как отмечает В.Д. Росс, аргумент Аристотеля основан на принципе экономии мышления: если для объяснения n вещей требуется n идей, то объяснительная сила теории равна нулю.

Спецификация начал. Каждая категория бытия и каждая наука имеют свои собственные, специфические начала. Нельзя искать универсальные принципы, применимые ко всем родам сущего сразу. Это один из центральных методологических тезисов Аристотеля, отличающий его подход от платоновского. Если Платон стремится к единой системе знания, восходящей к одному высшему началу, то Аристотель настаивает на автономии отдельных наук, каждая из которых имеет свой собственный предмет и свои собственные, к нему применимые, недоказуемые начала (ἀρχαί).

Значение книги Α для всей «Метафизики».

Первая книга задаёт программу всего последующего исследования: найти первые причины сущего как сущего. Исторический обзор служит негативным обоснованием: ни одна предыдущая система не дала полного учения о четырёх причинах.

Структура «Метафизики» в свете книги Α. Как отмечает В.Д. Росс, вся первая книга «Метафизики» является не просто историческим обзором, а критическим исследованием, подводящим к аристотелевской теории причин. Далее (книги Β–Γ) последуют апории и их разрешение, а в центральных книгах (Ζ–Η–Θ) будет развёрнуто учение о сущности, форме, материи, возможности и действительности.

Аристотель как историк философии. Книга Α — это не доксография, а философская реконструкция. Аристотель не интересуется хронологией ради неё самой; он выстраивает логическую генеалогию понятий: материя → движение → форма → цель. Каждый предшественник оказывается на своей ступени этой лестницы. Тем самым Аристотель не только критикует, но и спасает истину, рассеянную в учениях прошлого, чтобы собрать её в своей «первой философии». Как пишет Швеглер, «Аристотель... показывает, как философия, начиная с самых грубых представлений, постепенно, движимая внутренней необходимостью, приближается к его собственному учению о четырёх причинах, которое, таким образом, предстаёт как необходимый результат всего предыдущего развития мысли».

Первая философия как теология и онтология

Первая книга «Метафизики» завершается утверждением, что искомая наука — это наука о первых причинах и началах, которая одна только и есть мудрость в собственном смысле. Эта наука является теоретической (θεωρητική), а не продуктивной (ποιητική) или практической (πρακτική). Её цель — знание ради самого знания, а не ради какой-либо пользы.

Божественный статус. Поскольку первые начала и причины имеют божественную природу, первая философия также есть наука о божественном (θεολογική). Аристотель уточняет, в каком смысле наука божественна: она божественна и по субъекту (ею владеет Бог), и по объекту (она о божественном). Таким образом, метафизика есть наиболее божественная наука, так как её и субъект, и объект в высшей степени божественны.

Призыв к «бессмертию». Аристотель завершает этическое обоснование первой философии призывом «насколько возможно, стремиться к бессмертию» (ἀθανατίζειν). Это не означает физического преодоления смерти, но максимально возможное осуществление вечной и божественной деятельности ума в пределах человеческой жизни. Деятельность божества, превосходящая всё по блаженству, есть созерцательная (θεωρητική). Поэтому и для человека наивысшая форма счастья будет заключаться в деятельности, наиболее к ней приближенной (ἡ ταύτῃ συγγενεστάτη). Этот императив «бессмертствовать» означает не мистическое преображение, а реализацию в себе вечной деятельности ума в пределах человеческой жизни, подражание (μίμησις) деятельности божества.

Итог. Книга Α представляет собой блестящий образец аристотелевского диалектического метода, где история философии становится рабочим инструментом для построения первой философии. Через тщательный анализ понятий мудрости, причины и начала, через критику предшественников и синтез их частичных истин Аристотель обосновывает метафизику как высшую, теоретическую, самоценную и наиболее точную науку, являющуюся квинтэссенцией человеческого стремления к знанию и уподобления божественному Уму, который мыслит сам себя.

Книга II. α (альфа малая).

Исследование истины.

О трудностях поиска истины, о невозможности бесконечного ряда причин. (Существуют сомнения в подлинности авторства Аристотеля)

I. Статус книги α: между аутентичностью и фрагментом

Вторая книга «Метафизики» является одной из самых дискуссионных в корпусе. Уже античные схолиасты — Александр Афродисийский и Асклепий — отмечали её фрагментарный, отрывочный характер и стилистическую разнородность. Ключевой аргумент против её изначального места в корпусе заключается в нестыковке финальных слов книги с её началом. Заключительная фраза отсылает к «Физике»: «надлежит сначала исследовать, что такое природа», тогда как следующие непосредственно за ней строки указывают на начало третьей книги «Метафизики» — вопрос о том, одной ли науке или нескольких подлежат первые причины. Как показал Альберт Швеглер в своём фундаментальном комментарии, эти две отсылки плохо согласуются друг с другом, и последняя, скорее всего, была добавлена позднейшими редакторами (диаскеуастами), которые поместили книгу на её нынешнее место между первой и третьей.

Некоторые древние комментаторы, о чём сообщает схолий к рукописи E, вообще отрицали принадлежность этой книги Аристотелю, приписывая её Пасиклу Родосскому — слушателю Аристотеля и племяннику Евдема. Это свидетельствует о том, что сомнения в аутентичности существовали уже в античности. Современная исследовательская традиция, представленная работами Вернера Йегера и Дмитрия Бугая, рассматривает книгу α скорее как собрание лекционных заметок или вводный методологический материал, который позже был включён в корпус. При этом почти никто не отрицает, что содержание книги глубоко аристотелевское по духу: речь идёт о характере философского исследования, о трудности истины, о необходимости остановки в регрессе причин и о разной степени точности наук. Таким образом, книгу α следует читать не как систематическую часть «Метафизики», а как методологический пролог, кумулирующий ключевые эпистемологические и онтологические интуиции Стагирита.

II. Глава 1 (993a30–993b31): трудность и достижимость истины

Первая глава начинается с диалектического утверждения: исследование истины, с одной стороны, трудно, а с другой — легко. Аристотель поясняет это на примере: никто не попадает в цель в достаточной степени и никто не промахивается мимо неё полностью, но каждый привносит нечто верное в познание природы. Ключевой греческий термин здесь — ἄπειρος (бесконечный) и πεπερασμένη (ограниченный). Исследование в отдельности, по единичным вещам, потенциально бесконечно и потому недоступно полному завершению. Но исследование в целом, то есть постижение общих принципов (архэ), достижимо, так как оно имеет предел. Это фундаментальное различие между потенциальной бесконечностью перебора частностей и актуальной конечностью первых начал.

Затем Аристотель вводит знаменитую аналогию с летучей мышью: как глаза ночных птиц слепнут при дневном свете, так и наш ум по отношению к тому, что по природе своей ярче всего. Лингвистически важно различие между τὰ τῇ φύσει φανερώτατα (самые явные по природе) и тем, что явно для нас. Первые начала — сущности и причины — онтологически наиболее очевидны, но для человеческого чувственного восприятия и рассудка, привыкшего к материальному и изменчивому, они труднодоступны. Трудность, таким образом, лежит не в вещах, а в ограниченности нашего ума. Однако ум способен к воспитанию через опыт и диалектику, что и делает философию возможной.

Далее Аристотель формулирует принцип, который станет краеугольным камнем всей последующей метафизики: истинность пропорциональна бытийности. Текст гласит: «насколько каждая вещь имеет часть в бытии, настолько же она имеет часть в истине». Первые начала — вечные, неизменные, самодостаточные сущности — являются самыми истинными не потому, что мы их познали, а потому что они суть причина истинности всего остального. Истина здесь понимается онтологически, а не только логически: это не просто соответствие высказывания вещи, а причастность вещи к первоначалу. Позднее этот принцип разовьют Фома Аквинский (как veritas rei — истина вещи), а также Мартин Хайдеггер в своём прочтении ἀλήθεια как несокрытости.