Господин комендант. Между трёх огней. Книга вторая

— Выживет? — поинтересовался я у врача.

— Бог даст, и жив останется, а так — никто не знает.

Теперь понятно, что не лазутчик. Тому бы прострелили руку или ногу для убедительности, но никак не грудь.

— Сотник, срочно выступаем. Кроме вашего отряда два взвода драгун из резерва. В крепости вместо меня остаётся командир роты.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Через несколько минут наш отряд уже шёл рысью по улицам ночного города. Оказавшись за его пределами, мы прибавили ходу, и вскоре перед нами было то самое село Осокино, где творилось что-то непонятное. Несмотря на поздний час, по единственной улице бегали люди с факелами, стоял невообразимый шум, и отовсюду раздавались крики.

— Деревню берём в кольцо и заходим группами по пять-шесть всадников. При сопротивлении врага уничтожать. Вперёд!

Однако при нашем появлении факелы быстро погасли и суета стихла. Противник словно затаился, ожидая нас. И только потом стало ясно… лодки, они стояли возле берега, и разбойники в темноте кинулись к ним. После крики, шум, ругань, шлепки вёсел по воде, и десятка полтора больших плоскодонок отошли от берега, двинувшись поперёк течения и исчезая в ночном тумане, повисшем над водой. Лишь несколько человек метались по песку в надежде найти хотя бы какую-нибудь посудину, чтобы сбежать. Они кричали изо всех сил, но тщетно, никто не собирался их спасать. Те, кто бросился в воду в надежде уйти вплавь, были тут же застрелены, а оставшиеся быстро сбились в группу и заняли круговую оборону.

— Сдавайтесь, всё равно вам конец, — крикнул Михайлов.

Однако никто и не думал складывать оружия. Такой ожесточённой схватки я давно не видел. Казаки тоже были удивлены. Даже при кратном численном превосходстве наших бойцов, даже при том, что они имели длинные пики, разбойники бились настолько ожесточённо, будто в них вселились бесы. И всё равно… Когда их осталось трое, Михайлов вновь посмотрел на меня.

— Может…

— Только живыми, — отрезал я.

— Понял, сделаем, не впервой, — петли арканов завертелись в воздухе.

Вскоре все трое лежали на песке связанными по рукам и ногам. Меня поразили их лица. Точнее, это были даже не лица людей, а какие-то злобные неживые маски демонов, которые время от времени сводила судорога. Их загрузили на подводу, словно брёвна. Однако они не переставали кричать, ругаться и дерзить, наверняка зная о том, что им грозит виселица. Один из них, нагло хохоча, мне даже пообещал скорую расправу от Кузьмы Пришибина, их главаря, которого в народе называли «топором». Он виртуозно владел этим оружием, несмотря на невзрачный вид, и самолично расправлялся со своими врагами, снося их головы одним ударом. Говорили, что он попадал в цель размером с детскую ладонь с двадцати шагов своим грозным оружием. Однако дальше произошло что-то совсем непонятное. Вскоре крики и вопли превратились в какое-то неясное бормотание, перешедшее громкий храп. Все попытки разбудить пленных так ни к чему не привели.

— Диву даюсь, — Михайлов плетью поправил папаху. — Всякое видел на своём веку, но чтобы такое?! Первый раз, и не пьяные вроде, перегаром не пахнет.

С восходом солнца отрылась истинная картина нападения. Мы насчитали более десятка местных крестьян, которые погибли от рук разбойников, в том числе двух женщин и мальчишку годов десяти. Амбары и лабазы оказались взломаны и разграблены, их готовились сжечь, чтобы замести следы, а заодно с ними спалить и всю деревню. Возле многих домов уже лежали кучи хвороста. У нас потерь практически не было, если не считать троих легко раненых казаков и одного драгуна. У разбойников — шестнадцать убитыми, половина из которых по виду были степняками. Троих мы взяли в плен. Убытки, которые получил купец Бессонов, были весьма существенными. Однако наше появление в деревне, скорее всего, спасло его от полного разорения.

К полудню отряд вместе с пленными возвратился в крепость. Мне предстояло учинить допрос с пристрастием, чтобы узнать у пленных всё, что возможно, однако этого не понадобилось. Как только разбойники пришли в себя, меня крайне удивила перемена, случившаяся с ними. Теперь передо мной были обычные деревенские мужики, которых трясло от страха крупной дрожью. Они прекрасно понимали и то, где они, и что натворили, и что за это им грозит. Сейчас они были готовы на всё, только бы остаться в живых, и потому говорили без умолку, перебивая друг друга. От злобных демонов, готовых безо всякого колебания даже на верную смерть, не осталось и следа.

— Молчать! Будете говорить, когда спрошу. Сотник, развести всех по разным комнатам, этого первым на допрос, — я кивнул на здоровенного мужика с фиолетовым фонарём под глазом.

Через несколько минут всё было готово. Своё место за столом занял полковой писарь, невысокий, немного тучный унтер-офицер в круглых очках, который разложил на столе бумаги и перья, открыл чернильницу и приготовился записывать.

— Писать, что скажу и когда скажу, это понятно?

— Так точно господин подполковник, — писарь поднялся с места. — Не в первый раз. Только просил бы быстро не диктовать, перья нынче никудышные, ломаются.

Процедура допроса прошла гораздо быстрее, чем можно было ожидать. После обязательных вопросов о том, кто передо мной и откуда родом, я спрашивал, сколько разбойников, кого и когда грабили, кто наиболее отличился в набегах, кто помогал и так далее. Часа через три мы знали, что конных в банде более полусотни человек: половина — беглые крестьяне и рабочие с уральских заводов, а вот другая половина — казахи и зенгорцы, которые прибились к банде за несколько последних месяцев. Они-то и отличались особой лютостью при набегах, что вызывало неудовольствие даже у соратников и самого главаря. Он прекрасно понимал, что жестокость по отношению к простым людям равна смертному приговору, только с отсрочкой. Озлобленные люди обязательно расскажут властям, где скрываются разбойники. Поэтому последний набег никак не походил на привычные дела банды, что-то было в нем не совсем обычное.

Видимо, Кузьма Пришибин собирался заканчивать свои похождения в этих местах. Только откуда в банде появились кочевники? Раньше такого никогда не было. Более того, до последнего времени бандиты вели себя, как обычные звери, в прямом смысле. Стоило кому-нибудь начать промышлять не на своей земле, тут же следовала расправа от конкурентов. Как всегда, побеждает сильнейший. Сейчас же перед нами был некий союз, с которым бороться куда сложнее, чем с обычными разбойниками. Судя по всему, у них были свои люди и здесь, в городе, и среди зенгорцев, и среди казахов. Кто догадался собрать воедино всю эту разбойничью братию? Ответ нашёлся совершенно неожиданно, когда я спросил, как так вышло, что на берегу они бились, как матёрые волки, а потом спали в подводе, как невинные дети?

— А чего такого? — сидевший передо мной со связанными руками разбойник, который назвался Лёнькой Пантелеевым, даже удивился. — У нас свой лекарь есть с помощником. Они и лечат нас — раны зарастают, как на собаке. А перед боем все пьют этот, как его… еликсир. Когда погоня за нами, так и лошадям даём. Только надо, чтобы свежий был. Если день прошёл, от него никакого толку, лекари сами говорили. Как они его готовят и из чего, нам неведомо. Но у них всяких баночек и мешочков разных целая куча, сам видел, и что там, знают только они.

Вот оно как! Даже лошадям! То-то казаки догнать не смогли! И откуда же такие медицинские светила объявились среди головорезов, когда на весь гренадерский полк только двое лекарей с помощниками?

— Кто такие? Русские? Китайцы? Зенгорцы? Казахи?

— Кто же его знает, барин? На степняков и китайцев никак не похожи. По-нашему говорят понятно, но не наши, это точно. Слышал, как они меж собой на каком-то тарабарском языке говорили. О чём? Мне не понять.

— Ещё раз спрашиваю: откуда взялись эти лекари в вашей банде? — этот вопрос я задал на французском. Судя по круглым от удивления глазам, попал в точку.

— Во-во, барин! Что ты сказал, мне неведомо, но они, однако, также и говорили.

— Как одеты? На кого похожи?

— Так же, как и все остальные, одевались, а похожи… — разбойник задумался. — Люди как люди, лицом не знаю, потому что ни разу никто не видел. Всё время на них какие-то рожи бесовские были надеты, смотреть противно. Волосья, как у баб, не стригут, что ли, и кудри завивают, однако бород не носят, но мужики, это точно. С саблями управляются не хуже нас с тобой, сам видел. И ещё у них есть этот… не знаю, как сказать… Лук с прикладом, наподобие ружья, стрелы короткие, толстые, любую кольчугу пробивают.

— Арбалет?

— Ага, так и говорили меж собой. И стреляют хорошо. Один держит шапку на сабле, а второй её шагов с пятидесяти стрелой снимает. Они так делали всё время у нас на виду. Кузьма нарочно просил. Потом так и сказал: ежели побежит кто, сами видели, больше трёх шагов не сделает. Барин, а что мне будет?

— Я не суд, не я решаю. Ты знаешь, и за меньшие грехи вешают, а за тобой их ой как много!

— Так я же конюхом был и поваром, людей не убивал, — глаза разбойника забегали. — Я же…

— Ну да, знаю, только твои дружки тоже сплошь конюхи, повара да в кучерах ходили, а тогда на берегу казаков было втрое больше, и то кое-как повязали.

— Так это всё зелье проклятое! Не губи, барин!

— Увести! — распорядился я.

Вот это лекари! И бьются исправно, и из диковинного арбалета в шапку издалека попадают, и на французском говорят свободно, и маски постоянно носят, чтоб никто лица не видел, и зелье дают разбойникам, чтоб не боялись ничего и сильными были. Изловить бы хорошо, да только как? Однако то, что говорили Крофту об иноземцах, получило подтверждение, в отличие от коллективной жалобы местных купцов, которые появились к вечеру у ворот крепости.

— Господин подполковник, купцы просят принять, — доложил Михайлов.

— Что надо?

— Точно знать не могу, но слышал, опять с жалобой.

— Хорошо, через полчаса жду у себя в кабинете этих ябедников. Только сделай так, чтобы я не был похож на француза, что стоял на строевом смотре рядом с казармой.

— Однако задача, — Михайлов почесал бороду. — Казачья форма — это обязательно. Папаху надвинем на самые глаза, можно вдобавок надеть повязку на левый глаз и в ней сделать небольшую дырку, чтоб удобнее было. И перчатки наденьте обязательно.

— Зачем это?

— Так барина и по рукам узнать можно. Я хотя и сотник, а вот, — он сжал здоровенный кулак. — Сразу определят, что из господ будете. А так, ежели спросят потом, почто господин в перчатках, скажем, что руки больные. Тут такое бывает иногда. Болезнь какая-то, пятна на коже, но не заразная.

Вскоре на моём месте сидел одноглазый казак в папахе и потёртой полевой форме. Когда делегация вошла в кабинет, купцы, мягко говоря, удивились, не веря своим глазам. Возглавлял это шествие Лука Фёдорович Бессонов, мужчина средних лет, одетый соответственно своему положению и ситуации в длинный сюртук и шаровары, заправленные в до блеска начищенные хромовые сапоги с широкими голенищами.

— Господа купцы, я — заместитель начальника гарнизона подполковник де Вильнёв Томас Томасович, приветствую вас в крепости её величества нашей государыни императрицы. Что вас привело сюда в этот час?

Сказал я это на французском языке, отчего купцы совершенно опешили.

— Не поняли, господа хорошие? — я перешёл на русский. — А чего же так-то? Тогда скажу по-нашему, чтобы понятно было. Это прекрасно, что сами пришли. Мне конвой отправлять за вами не придётся.

— Позвольте!.. — Бессонов приподнялся с места. — По какому праву?!

— А вот по этому, — я достал из стола их жалобу. — Только за это вас всех можно обвинить в государственной измене и никак не меньше. А что за это полагается, знаете? У кого память короткая, объясняю: самое малое — каторга. Кто догадался? Быстро, как на духу! Губернатору написали? Если так, то ничем помочь не смогу, ждите следствия, а уж оно будет справедливым и строго по закону, за это отвечаю!

Купцы были явно обескуражены.

— Господин подполковник, — Бессонов поднялся с места, — не вели казнить, бес попутал.

— А может, бесы, сразу двое? А? С длинными кудрявыми волосами и без бород?

— У-у-у! Отродье каторжанское… — Бессонов схватил за грудки сидевшего рядом щуплого рыжебородого мужика и замахнулся кулачищем.

— Отставить! — скомандовал я. — Мне решать, кто виноват и в чём. Сел на место! Быстро! — Когда страсти поутихли, я продолжил совершенно спокойно. — Теперь по порядку. Как случилось, что своими стараниями, господа негоцианты, вы могли погубить и себя, и целый город?

— Это всё он, — Бессонов с ненавистью посмотрел на соседа. — Точно знаю, изловить надо, кто говорил?

— А почему поверили? Почему не проверили? Почему сразу побежали петицию писать?

— Так ведь мы… как лучше хотели.

— А получилось? Вот именно, каждый должен быть при своём деле. Вас никто не учит, как и чем торговать. И вам незачем учить государевых людей, как службу исполнять. Жалобу губернатору уже написали?

Купцы переглянулись.

— Написали или нет?

— Написали, — Бессонов опустил глаза.

— На что жаловались?

— За сегодняшнее, господин подполковник.

— Все свободны, — распорядился я. — Обождите в казарме, Бессонов пусть останется.

После того как купцы вышли, я снял папаху и повязку с глаза. Однако Бессонов не особенно удивился.

— То-то, голос знакомый, только узнать не смог, — он прищурился. — Ловко, однако.

— Нужда, Лука Фёдорович, она самая. А головой подумать, никак? Вроде бы и люди неглупые по занятиям своим, дураков торговля не потерпит, а такое… Объясняю коротко. Если бы я делал всё только по приказу, ты бы, Лука Фёдорович, без штанов остался, и ко мне никаких претензий бы не было. Хотя нет, ты вряд ли всё в одном месте держишь. Только людей жалко. Если бы не твой приказчик Василий, который к своей девке в город на ночь собрался, да наши казаки, которые лошадей не рассёдлывали, злодеи спалили бы все твои склады и деревню в придачу, а потом могли свалить всё на степняков. И с кем разбираться? С ними? И вы ещё тут со своими бестолковыми претензиями под ногами крутитесь. Как думаешь, зачем я устроил весь этот маскарад? — я кивнул на папаху и повязку, лежавшие на столе.

— Ну, так ведь, дело такое, Томас Томасович, не мне судить, но что-то изволите хотеть, да так, чтобы не все знали.

— Именно так. Глаза и уши в нашем деле лишними не бывают, — ты убедился. В этот раз просто повезло, но такое не всегда случается. У тебя люди по всему краю, и мне надобно знать то, что знаешь ты касательно наших интересов. Кто и чем занимается, кто и что говорит, кто что задумал и тому подобное. Всё это лишь для того, чтобы люди жили спокойно, не боялись по дорогам ездить да вечером знали, что проснутся утром. Я понятно говорю?

— Куда уж понятнее, — Бессонов нахмурился.

— Неприятно про своих собратьев докладывать? Знаю, только другого нет. Либо мы знаем, либо про нас знают. Что сюда пришло, в этих стенах и останется, за это ручаюсь. Не первый день на службе.

— Хорошо, если так. А то ведь разное бывало, — купец вновь отвёл глаза.

— Дубов?

— Ну да. По пьяному делу иногда болтал лишнее, оттого с ним никто не хотел никаких дел иметь.

— Чтобы был интерес обоюдным, людям, которые нам помогают, будем приплачивать. Немного погодя сам схожу с твоими караванами и к зенгорцам, и к казахам, и к китайцам. В торговых делах кое-чего понимаю, могу быть счетоводом, приказчиком или ещё кем. Возьмёшь на работу за разумную плату?

— А куда же я денусь, ваше благородие? — Бессонов усмехнулся. — Надо только, чтобы обличье было наше, уж постарайтесь, а то офицера видать в любом кафтане.

— Это ещё не всё. Нам надо, чтобы и о нас знали те, кто нам нужен, именно то, что нам надо.

— Больно мудрено, господин подполковник, но понимаю о чём. А вот за это и головой можно поплатиться. Тут как сказать…

— Думать надо, вот так и скажу, чтобы своя голова на месте осталась. А сейчас ответь честно, отправили новую жалобу в губернию или нет?

— Есть такое дело, — Бессонов заёрзал на месте. — Сегодня утром, как только узнали, что в Осокине приключилось, а первый раз ничего такого, не подумайте, только разговоры были, чтобы подтолкнуть господина бригадира.

— Что удалось, то удалось! Господин Крофт очень рад будет! Чует моё сердце, зря он такую облаву устроил. Кто же это надоумил? Опять этот… Как ты его обозвал — отродье каторжанское?

— Он самый, Игнашка Лаврентьев, у него отец родной из ссыльных. За провинности из Пскова сюда отправили. Этот вроде бы умнее должен быть, глядя на батюшку своего, а смотрю, туда же. Жадность обуяла вместе с дурью. Яблоко от яблони…

— Ох, поторопились! Если не хотите по этапу уйти, делай что хочешь, делай, как хочешь, но перехватите свою жалобу. Сам понимаешь, такая бумага пахнет кандалами для всех вас… писатели.

— Можно я пойду? Время дорого, — однако я почувствовал какую-то неуверенность в его словах.

— Сомневаешься, Лука Фёдорович, в том, что говорю?

— Нет, зачем же? Если доверия нет, то нечего голову морочить ни себе, ни людям. Тут другое, не знаю, как и сказать.

— Как есть, так и говори.

— Дело такое, перед тем как мне сюда прийти, мой человек вернулся из села Батурино, что на торговом пути. Он сказал, что господин комендант с войском уже возвращается и будет в городе не ранее завтрашнего вечера.

— Что-то долго.

— Вот и я про то же. Человек видел, как драгуны едут не верхом, как туда, а на подводах, человек по десять в каждой. Колонна тащится, как черепаха.

— И с чего бы?

— Откуда же мне знать, господин офицер? Что видел, то и сказал, а уж вы думайте сами. Однако пора, разрешите? — Бессонов поднялся с места.

— Конечно! Что сказать своим соратникам, сам знаешь, только Игнашку сильно не надо… Ещё сгодится. Если что-то вдруг интересное узнаешь, отправь посыльного в крепость, пусть на словах передаст только лично мне. Охрану предупрежу, чтобы пропустили и меня разыскали. Но больше никому и ничего… Понял?

— Чего же не понять, так и сделаем, господин офицер.

Странно, от деревни, где видели драгун, до города самое большое полдня хода для кавалерии, а тут — какие-то подводы? Откуда? Зачем? Понятно, если бы в них были раненые, но десять человек на одной телеге никак не уместится. Завтра Крофт сам расскажет, что случилось, а пока надо распорядиться приготовить сытный ужин на всех, истопить полковую баню и навести надлежащий порядок в казармах и на конюшне. Уходили-то в спешке, и это заметно с одного взгляда. Сначала мои распоряжения вызвали недовольство у части солдат, но унтер-офицеры и фельдфебели быстро навели порядок, и все взялись за дело. За повседневной суетой и заботами время пролетело быстро, и к следующему вечеру и казарма, и конюшня сверкали чистотой и порядком, баня была натоплена, как положено, и с кухни доносились ароматы свежеприготовленной пищи. Я распорядился заново разметить строевой плац извёсткой, другой краски просто не было. Когда там появились ровные квадраты и стрелки, обозначенные белыми линиями, больше всего этому обрадовались именно младшие чины. Один унтер-офицер так и сказал:

— Наконец-то, господин подполковник.

— Что наконец?

— Я про то, что нам легче солдат учить, как шагать в строю, а то ведь многие не понимают нормального командирского языка, вот и приходится орать да руками объяснять… А тут вот оно, — он кивнул под ноги. — Сразу видать, куда повернуть и где стоять. Жаль ненадолго, извёстка всё же, зато как надо, — он подкрутил усы.

Глава 3. Наживка с сюрпризом

Колонна, как и говорил Бессонов, появилась лишь к следующему вечеру. Сразу бросилось в глаза, что экспедиция прошла неудачно. Солдаты были хмурыми и уставшими, офицеры — злыми и все в пыли, а Крофт, приняв рапорт Михайлова, который был дежурным по гарнизону, только махнул рукой и распорядился, чтобы я был у него в кабинете через час. В назначенное время я вошёл в кабинет бригадира и был немало удивлён его видом: передо мной вновь сидел строевой офицер в отглаженном мундире, тщательно выбритый, от которого даже пахло одеколоном. Поймав мой взгляд, он заметил:

— Командир есть пример для подражания подчинённым, ему не положено давать волю чувствам и выглядеть, как половая тряпка, иначе и подчиняться никто не будет. Однако благодарю за то, что позаботились о солдатах и достойно поддерживали порядок в моё отсутствие. И ведь всё вовремя сделали, будто знали, когда прибудем.

— Действительно знал, ваше превосходительство. Как? Люди доложили. Какие? — я сделал паузу.

— Полно, господин де Вильнёв. Уговор наш помню. Давайте к делу.

Я рассказал о том, что произошло в Осокине, и положил на стол протоколы допросов. Чем дольше Крофт читал их, тем более суровым становилось его лицо.

— Вот злодеи! Сколько народу погубили! Надо было их там, на месте… В назидание другим, чтоб неповадно было!

— Тогда бы не узнали того, что сейчас известно, а суд — дело такое. Какой приговор будет, тот и будет исполнен. Более того, я бы предложил одного из них, — я кивнул на протоколы, — вообще отпустить с миром. Только так, чтобы никто не понял, что это по нашей воле. Пусть расскажет своим собратьям то, что надобно именно нам. Сыграем на их жадности, а она, как известно, губит. Всё следует хорошо подготовить, чтобы не сорвалось, поэтому просил бы три дня, чтобы закончить свои опыты; кое-что получается, осталось совсем немного. Но сейчас хотел бы знать во всех подробностях, что случилось во время рейда, чтобы нам не допускать ошибок.

— А-а-а… — Крофт махнул рукой. — Мои ошибки, мне и отвечать, если приедет комиссия из губернии. Купцы-то жалобу написали.

— И написали, и отправили, и послали гонца, чтобы перехватил и вернул. Уговорил я их, не пугал, но предупредил, что если комиссия будет здесь, то и с них спросят, как так случилось, что по их милости едва город не разграбили, потому что именно они представили ложные сведения? У нас же времени не было, чтоб перепроверить, а это можно понимать как измену, за которую и на каторгу запросто.

— Надо же, как повернули! Ни за что бы не догадался. И всё же, что предлагаете?

— Как и раньше, только сейчас козырь у нас в виде пленных. Между делом кто-нибудь из моих слуг при них сболтнёт, что этот француз, ваш родственник, человек жадный, но богатый, один перстень с чёрным камнем, — я показал свой палец, — стоит целого состояния, вдобавок деньги свои таскает при себе от вредности своей и собрался посетить озёра солёные, Чанами называются, потому что там живности всякой немерено. Хочет поймать какую-то редкую птицу и сделать чучело. Это всё дойдёт до кого надо, и если я прав, то и проводник отыщется быстро и за копеечную плату. Сейчас хотел бы знать, что же всё-таки произошло?

— Резонно, господин де Вильнёв. Для меня хороший урок. Смотры — смотрами, однако буду время от времени поднимать полк по учебной тревоге. Сами видели, как мы выходили в рейд. Да и господам офицерам будет, чем заняться, чтоб не зря казённый хлеб с маслом ели. А случилось вот что. Мы почти добрались до места, где предполагалось устроить засаду. Остановились на ночь. Всё было, как обычно. Я приказал костров не разжигать, чтоб не дать заметить себя. И всё вроде бы нормально было, а потом у нас в лагере шум начался. Только представьте: драгуны третьей роты передрались меж собой! Да ещё как! Хорошо, что друг друга не изрубили на куски. Пришлось силу употребить, но то ли от шума, то ли ещё от чего лошади разбежались. Потом вернулись, но почти пятую часть так и не поймали. Этим самым мы выдали своё месторасположение. Вот такой конфуз случился. Обратно наша конница добиралась на подводах, сами видели. Позорище-то какое! И как с такими воевать?!

— Позвольте поинтересоваться, а как спали?

— Простите, кто?

— Солдаты, конечно.

— После скандала спали как убитые. Вымотались драчуны. Хотел подвергнуть телесным наказаниям после прибытия в крепость, да некоторые сомнения имеются. Командир у них опытный, и они не первый день форму носят, даже не пойму, как так случилось?

— Кажется, догадываюсь, господин бригадир. Разбойники, которых мы повязали, вели себя почти так же. Они употребляли эликсир, который им готовили какие-то иноземные лекари, по их словам. Даже лошадям давали, чтобы те не уставали. И это у разбойников?! Если кто-то знал о вашем маршруте и о том, где будет стоянка, то могли и в колодец с водой добавить какой-нибудь гадости. Травить до конца не стали, знали, что самим может пригодиться, там с питьевой водой проблемы, как мне говорили. Эликсир теряет свои свойства со временем. Эти самые лекари своё дело знают очень хорошо.