Господин комендант. Между трёх огней. Книга вторая

— И кто бы это мог быть? Как думаете? Откуда в этой глуши им взяться?! Сами знаете, вон сколько аптекарей перебрали, пока нашли то, что надо, а это колдовством пахнет.

— Пока не знаю, будем искать. В такое колдовство не особенно верю, а вот на химию очень даже похоже. Завтра, как говорил, хочу испытать свои хлопушки, если позволите.

— Конечно, хотел бы сам присутствовать при этом.

Из имеющихся реактивов у меня получилось две хлопушки, которые я хотел испытать, и рассчитал всё так, что, если мой эксперимент пройдёт успешно, сделаю ещё несколько штук, но с более сильными зарядами. С собой взял Этьена и Матвея. Крофт и Михайлов приехали вдвоём без всякой охраны. Таково было решение самого бригадира.

— Незачем кому-то знать до времени, что мы тут придумываем, уже наученные, — Крофт постучал себя по лбу.

Погода нам благоволила — к обеду небо затянуло тучами. Когда мы собрались возле небольшого оврага за городом на берегу Оми, я коротко рассказал, какой эффект должен быть и что надо делать, чтобы безопасно применить моё изобретение. Если коротко — заткнуть уши и зажмурить глаза. Потом дёрнул торчащий из коробки шнур и бросил хлопушку на дно оврага. Через три-четыре секунды внизу вспыхнуло ослепительное пламя и раздался оглушительный грохот. Потом Этьен повторил мои действия. Правда, произошло недоразумение, которое ещё раз подтвердило эффективность этого изобретения. Заряд, брошенный Этьеном, почему-то сразу не сработал. Мы подошли к краю оврага, чтобы посмотреть, что случилось, но тут раздался оглушительный взрыв, сопровождавшийся яркой вспышкой. От этого у нас на некоторое время заложило уши, а дневной свет просто померк. Немного придя в себя, Крофт сказал:

— Сейчас вижу, вы не зря потратили время. Делайте всё, как сочтёте нужным. Суд, в котором я председатель по своим обязанностям, собираем послезавтра.

Через полчаса мы уже были в крепости, а ближе к вечеру меня разыскал посыльный и доложил, что возле ворот господина подполковника по секретному делу спрашивает какой-то мальчишка, которым оказался подросток лет тринадцати-четырнадцати. Его лицо показалось мне знакомым.

— Уж не Василия ли родственник? — поинтересовался я, когда мы зашли в мой кабинет. — Садись, — я кивнул на табурет возле стола.

— Брат родной, младший, Павлом зовут, — мальчишка заёрзал на своём месте. — Красиво тут у вас, чисто, а это кто? — он кивнул на портрет императрицы, висевший на стене. — Ваша матушка?

— И твоя тоже.

— Как это?

— Это матушка всех своих подданных — государыня, российская императрица Елизавета Петровна.

— Надо же, а похожи, — он ничуть не смутился.

— Как Василий?

— Слава Богу, барин, легче стало. Лука Фёдорович из города лекаря привёз, сейчас у нас живёт. Сказал, пока Васька не поправится, не отпустит.

— Рассказывай, с чем пришёл, Павел?

Мальчишка пододвинулся ближе и, понизив голос начал:

— Велено было передать, барин, чтоб никто не слышал…

— Говори спокойно, тут мы одни.

— Так вот… Сегодня на берегу Омки, в овраге, что-то непонятное стряслось. Бабахнуло так, что пастух потом коров долго собирал по округе, одного телёнка так и на нашли. Со страху разбежались.

— Так может, молния, гром?

— Нет, молния — это когда полыхает наверху и гром с неба, — он перекрестился. — А тут бахнуло внизу, в самом овраге, и два раза подряд. Во как! А ещё там пятерых конных видели. Кто такие — не знаем, но одеты, как казаки. Потом туда, в овраг, человек спускался, говорит, с кустов все листья сшибло, но ни убитых, ничего такого там больше не нашёл, только заяц один дохлый валялся. Так было велено и передать.

Я достал из стола деньги.

— Отдашь Луке Фёдоровичу, скажешь, на поправку Василия. Смышлёный ты, читать-писать умеешь?

— Учусь, да не всегда получается. То некогда, то не у кого.

— А чтобы получалось, — я взял из стола пачку чистой бумаги и пару карандашей, — это тебе лично. Учись и помни: за одного учёного трёх неучей дают.

— Спасибо, барин, — мальчишка встал и поклонился. — Что Луке Фёдоровичу передать прикажете?

— Поблагодари от меня и скажи, что он всё правильно сделал. Ещё скажи, что мне известно, что там было на берегу Омки, и никакой опасности ни для кого не будет, за это ручаюсь.

Я вызвал дежурного, чтобы проводил мальчишку до ворот; незачем, чтобы нас видели вместе. Однако система потихоньку начинает работать, вот уже и Бессонов докладывает о том, что случилось. Даже проверил на месте, прежде чем отправить человека с известием.

Суд, как и говорил Крофт, состоялся через два дня. Приговор был вполне ожидаемым — виселица. Смертные приговоры выносились и по менее тяжким преступлениям, а здесь… Разбой на торговых путях, неоднократно сопровождавшийся жестокими убийствами. Только один последний налёт на Осоки-но чего стоил. Никто не удивился, когда господин бригадир зачитал приговор.

Осуждённых увели в темницу под их стоны, вопли и мольбы о помиловании, а нам предстояло решить, каким образом обставить запланированный побег, да так, чтобы всё выглядело правдоподобно. Я предложил осуществить правосудие именно там, где бандиты отличились особой жестокостью, в Осокине, о чём было объявлено сразу же. Однако в связи с тем, что в воскресенье был большой церковный праздник, исполнение приговора отсрочили почти на неделю. Это дало нам время основательно подготовиться, чтобы избежать всяческих случайностей. Было решено по дороге к месту казни помочь одному из приговорённых совершить побег и сделать это так, чтобы всё выглядело вполне натурально. Главное, чтобы он сам не догадался, почему ему удалось вырваться на свободу. Для этого всего лишь нужно… совсем немного. Сначала «починить» телегу, на которой повезут преступников. Когда её подкатили к кузнице, кузнец очень удивился.

— Господин офицер! Я её две недели назад делал, что там такое могло поломаться?

— Ничего, сделай так, чтобы край вот этой скобы, — я показал на железку, соединяющую каркас, — немного торчал над доской и был очень острым, но чтобы это не бросалось в глаза.

— Зачем?

— Вот это не твоё дело.

— А там знают? — он кивнул на резиденцию Крофта.

— Обязательно. И там, и ещё шестеро, в том числе и ты.

Остальным не надо, всё понял? Не вздумай где-нибудь проболтаться!

— Да нешто я сам себе враг, господин офицер?! У меня трое малолетних детей, которых кормить надо. Как они без меня? Сделаем в лучшем виде, подходите после обеда, заберёте, — кузнец вытер руки о передник. — Петька, бегом сюда! — скомандовал он своему подмастерью, и через минуту телега была под навесом.

Самым сложным, как ни странно, оказалась подготовка представления, которое должны были разыграть Этьен с Матвеем под видом кучера и моего слуги, которым по нашему замыслу надо было между делом проболтаться, что чудаковатый, но жадный чужестранец собрался в экспедицию на озеро Чаны. Я даже расписал, кто, что и когда должен говорить. Этьен и Матвей днями напролёт зубрили фразы, но получалось совсем неубедительно. Терпение моё окончательно лопнуло, когда Матвей начал зевать во время репетиции.

— Слушайте, вы оба! Если не сделаете, как мне надо, в следующем месяце пойдёте в строевую роту маршировать. Не нравится у меня служить, служите, где хотите, но не у меня! А теперь ещё раз… Меня тут совсем нет, говорите, что хотите, но чтобы разбойники поверили! Всё поняли?! И смотрите мне! — я разразился отборной бранью, с которой хорошо познакомился за многие годы службы.

Такого от меня ни Матвей, ни Этьен никогда не слышали, и это произвело должное впечатление. Мои слова — это мои слова, но они — люди другие, и говорят иначе, и думают тоже. Это мне следовало понять сразу. Через несколько часов передо мной была пара актёров, которые смогли бы себе заработать на кусок хлеба, выступая в любом уличном театре. Из их диалога получалось, что я очень богатый человек, но законченный скупердяй, который ради своих бестолковых развлечений гоняет людей непонятно куда и зачем, но заплатить… Словом, зимой и снега на лопате не выпросить, как тут говорят. И вообще с ним пора расставаться, пусть ищет себе других баранов. Вот только съездим в эти несчастные Чаны, потом заберём своё, что заработали, и пусть идёт, куда хочет, со своей дурью на всю голову. А уж мы найдём, на кого горб ломать за деньги. Состоятельных людей, которым нужны толковые слуги, и здесь хватает, Этьен уже узнавал. Вон, и Луке Фёдоровичу Бессонову тоже люди нужны грамотные, в последнее время многих потерял. А чтоб и читать, и считать, да ещё и с другими делами управляться, — тут таких поискать надо днём с огнём. И так далее.

Утро четверга, на который была назначена казнь, выдалось хмурым и туманным. Никаких недоразумений в этот раз почти не было. Разве что телегу, в которой повезут приговорённых, подкатили немного позже. Кучером и моим слугой, которому было поручено «помогать в плотницком деле», там были Этьен и Матвей. Они переоделись для такого случая в обычную крестьянскую одежду, которая выглядела на них вполне естественно, потому что оба сами были из крестьян.

— Где вас носит? Заключённые уже готовы, у барабанщиков руки затекли в ожидании вас.

— Хозяин, оглобля разболталась, пришлось закрутить проволокой, чтоб не отвалилась в самый неподходящий момент. Сделали крепко, хоть до Москвы ехать можно.

Наконец под барабанную дробь из крепостной тюрьмы вывели осуждённых и усадили в телегу так, чтобы именно Лёнька Пантелеев оказался на краю, возле той самой заточенной скобы, которую накануне поставил кузнец. Зная, что им предстоит, Этьен попросил пистолеты для себя и Матвея.

— Хозяин, а вдруг их попытаются отбить свои?

— Не думаю. Если тогда бросили, хотя была возможность забрать, то зачем сейчас, когда могли проболтаться под пытками? Пистолетов не дам, чтоб не уложили беглеца по ошибке, но кинжалы спрячьте под одеждой. Обязательно посматривайте назад, чтоб никаких случайностей. Впереди будет пятеро казаков конвоя, позади столько же, и ещё взвод недалеко на всякий случай.

Под гул толпы, собравшейся у ворот крепости, наш конвой медленно двинулся по улицам города, сопровождаемый криками и проклятьями горожан. Я ехал в форме обычного казака в замыкающей пятёрке конных стражников. Город остался позади, и лошади пошли быстрее, вскоре перед нами показался поворот дороги возле затона Иртыша, где под крутым берегом рос густой камыш. Как было решено заранее, Михайлов со своими казаками рысью ушёл вперёд, якобы проверить дорогу, я немного приотстал, потому что в «кустах кто-то есть», и приказал двоим всадникам посмотреть, кто это там бродит. Подвода между тем медленно катилась по дороге, пока не скрылась за поворотом. Потом произошло что-то непонятное. Сначала послышались крики и шум борьбы, затем стоны и ругань, и когда мы оказались рядом, всё уже было кончено. На дороге вниз лицом весь в крови лежал Пантелеев, рядом бился в судорогах его товарищ, Этьен сидел возле телеги и зажимал рану на ноге, из которой сочилась кровь, Матвея нигде не было.

— Где Матвей?

— Там, под берегом, — Этьен кивнул вниз. — Живой?

— Не знаю.

Вскоре появился и сам Матвей. Он шёл, прихрамывая и тяжело дыша.

— Вот с… кто бы мог подумать! — Он крепко выругался.

Из-за поворота показался разъезд Михайлова, который спешился и подошёл к нам.

— Что случилось?

— Вот, — Этьен показал на нож, валявшийся на дороге, который был сделан весьма оригинально: длинное узкое блестящее лезвие очень искусной работы, посаженное на рукоять в виде обычного сучка. Ножны были такими же, сделанными из простой палки. Сразу три таких «палки» оказались в телеге.

— Эти, — он кивнул на тела, лежащие на земле, — достали незаметно и хотели нас со спины кончить, ладно Матвей заметил. Успели увернуться. Двоих положили, один ушёл в камыши.

— Как не заметили кинжалы?

— Так палки как палки, чтобы солома из телеги не вываливалась, кто же думал-то?

Моих слуг быстро перевязали, благо раны оказались неглубокими. Тела разбойников загрузили в подводу, и вскоре мы с Михайловым предстали перед господином бригадиром, который метал громы и молнии.

— Я не спрашиваю, господа офицеры, как такое могло случиться, но почему вы позволили этому произойти? — его взгляд сверлил нас насквозь. — Кто мог подложить оружие, вас спрашиваю? Кузнец?

— Исключено, господин бригадир. Я с ним говорил, когда подводу на ремонт ставили.

— Кто тогда?!

— Надо разбираться.

— Так идите и делайте своё дело! Или мне самому надо?! Так я могу и это! А ну за мной, на конюшню шагом марш!

При виде такой представительной делегации старший конюх вытянулся по стойке смирно. Комендант подошёл вплотную и схватил дюжего драгуна за грудки, да так, что тот приподнялся на цыпочки.

— Кто из посторонних у тебя был на конюшне вчера?! — гаркнул Крофт, пристально глядя в глаза. — Быстро, как на духу, иначе голову с плеч долой снесу. Ну?!

— Так никого не было, ваше превосходительство, — унтер-офицер начал заикаться от страха.

— А это как в телеге с арестантами оказалось? — перед носом драгуна появился узкий нож. — Ворона в клюве притащила?! Быстро отвечать!

— Не могу знать, ваше превосходительство.

— Под трибунал пойдёшь, если не скажешь!

— А кто из не посторонних был? — спросил я.

— Ну, так этот… Штабной писарь, фельдфебель Елистратов, по вашему приказанию, господин бригадир.

— Что?!

— Именно так и сказал, мол, ему велено осмотреть и подводу, и упряжь, и лошадей, и чтоб ни-ни!

Мы переглянулись. Елистратова в штабе на месте не было. Ушёл утром по нужде домой, как сказал дежурный. Начальник штаба отпустил по причине нестерпимой зубной боли. Он был из числа вольнонаёмных и жил в городе. Через несколько минут мы вместе с Михайловым и пятью казаками неслись по улицам к его дому. То, что мы опоздали, стало ясно, едва наша группа оказалась возле усадьбы. По двору бегал мужчина, хватался за голову и истошно вопил: «Караул! Убили!». Кого убили, нам уже было ясно.

— Господа хорошие! — хозяин повернулся к Михайлову. — Вот, полюбопытствуйте! Только с базара вернулся, а постояльца убили и дом ограбили!

Внутри действительно всё было перевёрнуто, а Елистратов… Елистратов, как живой, сидел на диване с открытыми глазами и, не мигая, равнодушно смотрел на всё происходящее вокруг. А вот это уже было! Я сразу вспомнил дом мэтра Франсуа в Париже, его самого и его слугу, от которого избавились, как только стал не нужен. Не особо оригинально, но очень надёжно.

— Поехали, — я кивнул Михайлову. — Отправь сюда подводу, чтобы забрали нашего шпиона. Здесь искать нечего.

— Отчего такая уверенность?

— Уже было. Эти не оставляют ни следов, ни тем более свидетелей, а перед тем, как оправить в мир иной, от него узнали всё, что надо, без всяких пыток. Они это умеют.

— Но зачем? Ведь он на них же и работал!

— Работал, да весь вышел и более стал не нужен, в седле такой долго не продержится, для них настоящая обуза. Оставлять тут нельзя, с собой взять тоже, вот быстро и приговорили, чтоб от греха подальше. С предателями никто не нянчится. Все одинаково заканчивают, только в разное время. Заодно и деньги забрали, что ему заплатили. Мне надо только с хозяином переговорить, чтобы не болтал лишнего. Велю говорить всем, что будто бы постоялец умер, объевшись мёда, такое иногда бывает с людьми тучными. Соседям пусть скажет, что перед тем, как помереть, он, мол, творил что попало в беспамятстве — такое тоже иногда случается. Вот и подумал, что ограбили, а когда мы приехали, всё стало понятно.

При докладе Крофту я кратко описал, что произошло с Елистратовым. На это господин бригадир заметил:

— Господин де Вильнёв, всё понятно, за исключением главного. Как вы оцениваете произошедшее?

— О провале пока говорить не стоит. То, что мы хотели передать Кузьме Пришибину, ему обязательно скажет не Пантелеев, так другой. Теперь никто не заподозрит, что такой побег был организован именно нами. Ножи не мы в телегу положили. Шпиона, который нас предавал, свои же и покарали. Жалко, допросить не успели, может, что-то интересное и рассказал бы. Однако всем будем говорить, что Елистратов скончался от естественных причин, объевшись мёда. Незачем людям знать, что нам в действительности известно о нём.

— Как-то не очень убедительно… — бригадир задумался. — Хотя сам знал человека, которого кое-как откачали именно из-за этого. Однако продолжайте.

— Мы также постепенно устанавливаем доверительные отношения с людьми, что здесь живут. Народу выгодно, когда спокойно и можно заниматься своими делами, не боясь никаких разбойников. Нам — тоже, заодно будем знать, кто и чем дышит, именно для того, чтобы здесь было тихо и мы могли отстаивать интересы Государства российского. Если я прав, то проводник для вашего родственника, то есть для меня, теперь отыщется достаточно быстро, и мы ещё раз напомним Пришибину о своих планах, но уже с другой стороны. Клюнут, никуда не денутся. Жадные больно. Главным считаю захватить тех двух лекарей-иноземцев, о которых говорили разбойники. Вырвем эти сорняки, другие проще полоть будет.

— Ну, что же… Работайте дальше, главное, чтобы результат был.

После Крофта я отправился в кузницу. В конце концов, если узнать, кто изготовил такой интересный нож, то можно выяснить, и кто его заказал. Однако меня ждало разочарование. Кузнец очень заинтересовался клинком и попросил дать ему, чтобы сломать.

— Зачем?

— Ну, как же… Определим, что за сталь такая, и подумаем, кто бы смог её сделать.

После целого часа испытаний он развёл руками.

— Хоть убей, не скажу, ваше благородие. Но точно делали не у нас. Сталь и твёрдая, и лезвие держит, и гнётся, и не ломается. Впервые такое вижу. Во всём городе, да что там, и во всей округе нет таких мастеров, и материалов таких тоже нет. Вот смотри, — он поднёс лезвие к вращающемуся точильному камню. — Видишь, искры совсем крошечные, красные какие-то. Как будто и не сталь даже. Нет, наши так не делают. И на конце лезвия две маленькие дырки непонятно зачем. И как их делали? Такую сталь ни один инструмент не берёт, кроме камня. Если бы сделали заранее, а после закалили… не получится, ну не могу понять, как!

А я, кажется, понимаю, зачем эти две дырочки. Этьену и Матвею повезло несказанно в том, что они — люди простые, и никто не захотел на них тратить драгоценный яд, чтобы отправить в мир иной. Цели такой не было. Знакомый почерк. Чтобы не терять времени зря, я отправил казака-посыльного к Бессонову с просьбой о встрече в городе, без лишних глаз. Написал всё на бумаге и по прочтении попросил сжечь. Кузнецу заказал сделать два полена, чтоб из двух частей, и внутри была полость размером с его кулак, да так, чтобы снаружи всё выглядело, как обычные дрова. У врагов тоже учиться надо, если есть чему. Посыльный вернулся достаточно быстро и сказал, что завтра к полудню в крепости будет мальчишка, которого я знаю, он всё и покажет.

На следующий день я, как обычно, одевшись рядовым казаком, ждал возле ворот. Надо же такому случиться, не заметил, как какой-то младший офицер оказался рядом, и не отдал ему честь по уставу, чем вызвал его крайнее неудовольствие и желание отправить меня на гауптвахту за неуважение к офицерскому чину. Положение спас кузнец, который в этот момент проезжал мимо на телеге. Он подошёл ближе и, не обращая внимания на нотации поручика, просто сказал:

— Господин подполковник, вашу просьбу исполнил, можете забрать, когда пожелаете.

Поручик растерялся от такого обращения, не понимая, что ответить, а я просто сказал:

— Господин поручик, вы поступили абсолютно правильно, устав надо уважать; однако прошу ко мне в штаб в четыре часа пополудни, там и поговорим. Спросите подполковника де Вильнёва, а сейчас честь имею, — я отдал честь. — И не стоит никому не рассказывать о моей оплошности.

— Так точно! — поручик вытянулся по стойке смирно, чем вызвал немалое удивление у проходивших мимо солдат.

Однако и Пашка — вот он, подъехал на гнедом жеребце и молча наблюдал за всем происходящим. Через некоторое время мы были на окраине города возле небольшого одноэтажного деревянного дома.

— Господин офицер, вам туда, — он показал во двор. — Я снаружи побуду, Лука Фёдорович так распорядился.

Внутри дом не представлял ничего необычного. Просторная кухня с большой русской печью и одна горница, отделённая занавесками. За столом, накрытым к обеду, сидел сам хозяин, который встал при моём появлении.

— Прошу, Томас Томасович, не откажите. Время обеденное, за обедом и обсудим дела, — он пригласил за стол.

Конечно, изысков, подобных угощениям Каракозиса, здесь не было, но разнообразия и количества хватало. После того как по обычаю пригубили по стопке, хозяин поблагодарил за деньги для его приказчика.

— Томас Томасович, я их потратил на лекаря и лекарства, что осталось, отдал семье. Васька жизнью рисковал, но сейчас, слава Богу, — он перекрестился, глядя на образа в углу, — сейчас уже лучше. Как только встанет на ноги, посажу его в контору старшим учётчиком. Парень грамотный, справится. Теперь говори, зачем звал?

— Просьба есть, Лука Фёдорович. Как там поживает наш знакомый Игнат Лаврентьев?

— Тоже ничего, фонарь под глазом почти отцвёл, — Бессонов усмехнулся. — Да и стал, как шёлковый, не иначе как пакость опять удумал. Не нравится мне всё это…

— И мне тоже. Тут такое дело… Каркать, как ворона, не хочу, но ты с ним аккуратнее. Такие не прощают своих обид. А то, с кем он может дело иметь, подсказывает, что тебе не надо пока с ним за одним столом ни обедать, ни ужинать, ни тем более принимать от него что-то в виде еды или ещё чего съестного.

— Во как!? Не перегибаешь ли, ваше благородие? Одно дело кляузы писать по своему скудоумию и злобе, другое…

— Правильно, тут может быть и другое, — я рассказал и о произошедшем возле Осокина, и о кинжалах с отверстиями для яда, и о том, как избавились от Елистратова.

— Так, может, его хорошенько прижать да потрясти? Расколется, как берёзовая чурка под колуном, — в его глазах сверкнул нехороший огонёк.

— Пока не стоит. Не пойман — не вор, сам знаешь. Под пытками люди себя оговорить могут, и такое бывает. А вот проговориться при нём, что родственник господина коменданта, — я показал на себя, — ищет проводника, чтобы съездить к озеру Чаны, было бы очень хорошо. Уже и господин бригадир просили самолично, и ты не знаешь, как отказать, чтобы ради чужой блажи не рисковать своими людьми. Ну и всё такое прочее. Найдёшь, что сказать.

— Ох, и рискуешь, ваше благородие! Дело то нешуточное.

— Служба обязывает, иначе погоны бы не надевал. Однако спасибо за угощение, мне пора, и будь осторожен.

Теперь осталось только ждать, сработает наша задумка или нет. Мы так же, как и раньше, бродили по базарам и трактирам. Этьен, намеренно коверкая русские слова, изображал из себя переводчика француза, который ищет человека, чтобы съездить… Пару раз действительно объявлялись желающие, но после того, как я называл цену, они крутили пальцем у виска и отходили прочь. Даже у меня стали появляться сомнения, что мы поступили правильно, но дежурный вновь доложил, что меня ждёт человек от Бессонова. Через несколько минут Пашка сидел напротив меня.

— Господин офицер, Лука Фёдорович просил передать, что человечка, про которого вы спрашивали, он нашёл. Если всё осталось в силе, то завтра можете приехать и посмотреть самолично, только скажите, когда. Мне приказано вас проводить.

— Вот и хорошо, завтра в два часа пополудни подъеду к базару, так и передай. Только к тебе лично будет просьба. Не удивляйся, если завтра меня увидишь там совершенно в другом виде. О том, что ты меня видел таким, как сейчас, просто забудь и никому ни слова.

— Я с пониманием, — мальчишка кивнул. — Лука Фёдорович тоже про это говорил.

— Спросить, что-то хочешь? — поинтересовался я, видя, как нерешительно парень переминается с ноги на ногу.

— Ну да. А можно бумаги ещё хотя бы несколько листочков?

— Конечно, а ту куда девал?

— Вот, — он протянул мне несколько листов, на которых я без труда узнал и Бессонова, и Василия, и самого Пашку, и, судя по сходству, его отца. — Знал, что спросите, потому и захватил с собой.

— Кто учил?

— Сам, больше некому. Ну как?

— Очень похоже, — я протянул пачку листов и ещё два карандаша. — Держи и пробуй дальше.

Место, что ли, такое здесь? Один несостоявшийся художник в мундире, второй, который трудится с малолетства посыльным и которого тоже никто и ничему не учил. Наверное, талант либо есть, либо его нет, и никакие учителя не помогут. Сколько раз видел! Хорошо, когда такой человек попадает в руки толковым людям, а если нет, то ему, как Дубову, вместо портретов и пейзажей приходится любоваться лицами бандитов и убийц да слушать каждый день звон кандальный.