Господин комендант. Между трёх огней. Книга вторая

Однако мне думать надо о дне завтрашнем. Чтобы изобразить из себя чудака-француза, я в очередной раз нарядился соответствующим образом, тщательно побрился, оставив лишь усы, освежил лицо одеколоном, который сам же и сделал ещё год назад, и решил ехать вместе с Этьеном в коляске, где кучером был Матвей. Обоих предупредил о встрече с посыльным от Бессонова, чтобы они его не прогнали, но и не показали, что мы ждём его. Наша коляска остановились возле базара, когда подъехал Пашка. Он спешился и подошёл к нам.

— Дяденька, здрасьте, — он поздоровался с Этьеном. — Этот, что ли, француз, которого Михаилом Мантром кличут?

— А тебе что за дело?

— Ну, так меня послал Лука Фёдорович, чтобы я проводил вас к нему. Его тут все знают. А он понимает по-нашему? — парень кивнул в мою сторону.

— Если бы понимал, я бы тут не сидел, — Этьен старательно перевёл Пашкину фразу.

Со стороны всё выглядело вполне нормально. Я кивнул Этьену и спросил на французском, кто такой Лука Фёдорович и зачем он хотел меня видеть? Этьен перевёл, на что мальчишка, не моргнув глазом, сказал, что барин, то есть Бессонов, — один из самых богатых людей в городе, и плохо, что мы этого не знаем. Он вроде как нашёл человека, который мне нужен, и сделал это лишь по просьбе моего сродственника, то есть господина бригадира, начальника гарнизона, а так бы ни в жизнь!.. Потому что оно ему никак не надо — рисковать людьми, время сейчас неспокойное. Он об этом уже говорил господину бригадиру. Но если они захотели, то пожалуйста, отказать их превосходительству не посмел. Так едем или нет?

Этьен опять, подбирая слова, перевёл весь диалог, который и так был мне понятен. Я изобразил на лице подобающее случаю высокомерие и перчаткой хлопнул кучера по плечу, после чего наша коляска покатилась по улицам города вслед за Пашкой, лошадь которого пошла лёгкой рысью. В базарной толпе мелькнуло что-то знакомое, но останавливаться и разбираться, что это было, мы не стали, так можно испортить всю игру. Вскоре наша повозка остановилась у ворот усадьбы Бессонова.

На этот раз перед нами был очень большой двор, обнесённый высоким деревянным забором, с десятком просторных амбаров и приличной конюшней. Ближе к воротам стоял двухэтажный деревянный дом, контора Бессонова, где нас на крыльце — в знак уважения — уже ждал сам хозяин. При нашем появлении он почтительно поклонился и пригласил жестом в дом. Внутри в большой комнате на первом этаже на лавке возле окна сидел невзрачный щуплый мужик средних лет, одетый, как крестьянин, который сказал, что его зовут Прохором, а фамилия Марьин. Можно звать просто Прошкой.

Странно, но я никак не мог поймать его взгляд, глаза постоянно бегали. Когда я попросил через Этьена, чтобы он смотрел прямо и отвечал на наши вопросы, мужик сказал, что это у него с детства, когда уронили с печки. А так всё, как у людей, и он очень хочет заработать. Места вокруг города, и не только, знает хорошо, но вот плата уж больно мала, поднять бы не мешало. Я уже начал сомневаться в том, что перед нами именно тот, кто нужен, и сказал Этьену, чтобы перевёл, что могу увеличить, но не более одной десятой. А с учётом того, что еда наша, и этого много. Мужик быстро закивал головой и сказал, что согласен, потому что с заработком у него сейчас совсем не густо.

Отъезд из города был назначен через неделю. За это время мы с Михайловым в сопровождении шести казаков проверили маршрут до самого озера. Чтобы наше присутствие в степи не бросалось в глаза, переоделись кто во что и ехали парами вдалеке друг от друга, но в прямой видимости. На военном языке это называется рекогносцировкой на месте. Одно дело планы, другое — реальность. За это время нам встретилось несколько торговых обозов да десятка полтора всадников, которые спешили по своим делам. Михайлов строго-настрого запретил казакам их останавливать и тем более разговаривать с ними. Да и они не горели особым желанием беседовать с нами. При виде нас всадники пускали лошадей в галоп, а кучера обозов начинали щёлкать бичами, подгоняя лошадей.

Мы прикинули, где может быть устроена засада и почему именно там. Получалось, только в двух местах, которые были почти рядом. Дорога проходила между берёзовыми рощами и длинным болотом, прямо как у Гомера в Одиссее — между Сциллой и Харибдой. Можно, конечно, сделать налёт и в степи, но никаких гарантий, что лошади разбойников окажутся быстрее, никто не даст, да и мало ли кто увидит. А вдруг доложат раньше времени? Только как незаметно разместить неподалёку целый отряд казаков, которые должны прийти к нам на помощь? Единственным подходящим местом мог быть лишь глубокий и длинный овраг, примыкавший к озеру почти вплотную в паре вёрст от березняка.

— Что скажешь, сотник?

— Даже и не знаю. Рискуешь, господин подполковник, очень рискуешь, наверное, так и скажу. А если нападут в другом месте? А если не успеем подойти? Я-то своим запрещу разводить огонь и громко говорить, а лошадям рот не заткнёшь, и приказов они не понимают, только узду и плеть, да и то не все и не с одного раза. Я бы, знаешь, как сделал, окажись на месте разбойничков?

— Как?

— Зачем высылать целый отряд, чтобы повязать одного кучера, одного толмача, за которых никто и копейки не даст, и одного олуха, который затеял это всё безобразие ради своего любопытства? Уж извини, говорю, как человек простой. Десятка полтора конных — и хватит за глаза. Никуда не денутся.

— Тогда смысл того, что мы затеваем?

— Очень даже есть. Ты правильно всё придумал. Если на месте всех перебьём, отряд Кузьмы Пришибина уменьшится, уже хорошо, после Осокина маленько поутихли не от хорошей жизни, а если кое-кого… вдруг… да упустим… Как думаешь, куда побегут?

— Только к своим, а тут в округе лишь одна небольшая деревня Подосиновка, больше некуда.

— Вот и я об этом. Раньше мы пробовали накрыть их там, но не удалось. И ведь точно знаю, что были! Откуда же столько конского навоза в одном месте?! Выходит, предупреждал Елистратов? Уходили вовремя в степь. Деревенские молчат, как рыба, боятся, однако. Людишки свои на большой дороге у них тоже есть, можешь не сомневаться. Из тех конных, что мы с тобой встречали, точно кто-то был. Правильно сделали, что их не тронули. Иначе все наши затеи ни к чему.

— А чтобы были к чему, сделаем так… После того как сработают мои хлопушки, отправишь ко мне десятка два казаков, а сам с основным отрядом иди в эту самую Подосиновку, карту помнишь? — я нарисовал на земле некое подобие плана. — Вот сюда и сюда, так быстрее будет. Если разбойники ко мне двинут, на тебя наткнутся, если сразу в степь, тебе проще догнать. Потом и я подтянусь. Если сигнала не будет, через день прочешешь местность, как положено. Всё понятно?

— Всё понял, только давай безо всяких «если», — Михайлов сдвинул папаху на затылок.

Как мы и задумали, казаки ушли за два дня до начала нашей экспедиции. Чтобы не привлекать постороннего внимания, более полусотни всадников покинули крепость в разное время и через разные ворота небольшими группами и потом собрались в том самом овраге. Людьми они были весьма опытными, своё дело знали, да и местность тоже. Зато наша коляска задержалась часа на два. Тоже хорошо, ещё одна проверка на правильность. Если проводнику надо, дождётся. Нет — значит не тот человек. В самый последний момент мы поняли, что некуда прятать сабли, так чтобы их не нашёл наш проводник, но решение отыскалось само собой. Мой взгляд упал на телескоп в углу. И за окном ни одного облака, а значит, ночью можно хорошо видеть Луну и звёзды. Телескоп в футляр, треногу тоже в такой же, только вместе с двумя саблями. Пистолеты под одежду, чтоб было незаметно. Мою шпагу-трость в телегу, самое правильное решение: всегда под рукой, и никто не подумает, что это оружие. То, что наш проводник будет шарить в телеге, сомнений не было, но по сумкам — вряд ли. Почти к обеду мы подкатили к базару, где нас ждали с большим нетерпением. Это было видно по тому, как Прохор Марьин нервно прохаживался вдоль забора, постоянно оглядываясь по сторонам.

— Я уж думал, не приедете, заждался совсем, — Прохор взобрался на козлы рядом с Матвеем.

— Твоё дело ждать барина и делать, что скажет, а не учить его жизни, — буркнул Матвей и кивнул в мою сторону. — Хлеб за пузом не бегает, показывай, куда ехать.

Наша коляска покатила по улицам города. За ней на привязи бежали ещё три лошади под сёдлами.

— А это зачем? — Прохор кивнул на лошадей.

— Для того чтобы ноги не бить там, где телега не пройдёт, барин у нас такой затейник!.. — Матвей усмехнулся. — Сам не знает, что ему в голову придёт, но пешком ходить не любит, это точно.

Глава 4. Крещение крещённых

Город остался позади, дорога была вполне обычной; единственное, что донимало нас, — так это комары. Когда мы остановились на ночёвку, все были просто счастливы сидеть у костра, потому что дым отгонял полчища этих назойливых маленьких кровопийц. Над горизонтом поднялась Луна. Такой огромной и красивой я её давно не видел, разве что в Крыму много лет назад. Поэтому… телескоп, тренога, которая едва не погубила всю нашу затею, и вскоре он был собран, настроен и готов к работе. Хорошо, что проводника не оказалось рядом, пошёл за водой к озеру. Как только достали треногу, следом вывалилась сабля Матвея.

— Ну, смотри у меня! — я тихо выругался. — Следующего раза не будет.

— Барин! Да нешто я нарочно? — шёпотом ответил Матвей.

Видимость была просто великолепная! Казалось, стоит протянуть руку, и можно коснуться поверхности Луны.

— А это что такое? — Прохор кивнул на телескоп. — Зачем трубу в небо наставлять?

— Чтобы звёзды и Луну рассмотреть, — ответил Этьен. — По небу, — Этьен поднял глаза, — можно определить точное положение и на земле, и на море, но этому учиться надо.

— А посмотреть можно? Ты спроси хозяина, больно уж интересно.

Этьен перевёл. Я молча отодвинулся и показал на окуляр.

— Скажи, чтобы руками ничего не хватал, — попросил я Этьена.

Эффект от такого представления был весьма неожиданным. Проводник шарахнулся от телескопа, будто увидел там чертей. Потом потёр глаза и вновь припал к окуляру. Потом отошёл в сторону и трижды перекрестился.

— Там, — он поднял глаза. — Там лицо, надо же…

Этьен расхохотался.

— Мало ли чего кому привидится, вроде и не пил с утра. Ты не переживай, там ещё и не то увидеть можно, — он похлопал по плечу мужика.

— А эта штука дорого стоит?

— Не дороже денег, но полбазара купить можно. Однако господину спасибо скажи, ты единственный на всю округу, кто видел то, что на самом деле есть на Луне. Приедешь домой, своим обязательно расскажи.

— Сделаем, — при этих словах в его взгляде мелькнул нехороший огонёк, или мне показалось в отсветах пламени костра.

Ночь прошла без всяких происшествий, и ранним утром мы двинулись дальше, к конечной цели нашего путешествия — солёному озеру Чаны. О нём я многое слышал за время, пока жил в крепости. Для естествоиспытателя, которым был родственник бригадира Крофта господин Мантре, то есть я, оно представляло просто идеальный объект исследования. Ещё задолго до того, как мы подошли к берегу, в небе появились стаи птиц. Для себя я решил, что как только появится возможность, обязательно сюда приеду уже по-настоящему понаблюдать за жизнью первозданной природы в этом чудесном месте. Но только после того, как мы уничтожим банду Кузьмы Пришибина, а пока впереди был тот самый наиболее опасный участок нашего пути. Чтобы подготовиться к возможной встрече с разбойниками, перед обедом мы сделали привал. С самого утра меня не покидало чувство, что за нами кто-то наблюдает, хотя никаких признаков я не заметил, только пару раз в небо поднимались небольшие стайки птиц, будто кто-то их спугнул. Мало ли, может, зверь какой, которых тут было превеликое множество, а может и нет.

Матвей распряг повозку, стреножил лошадей, которых я запретил рассёдлывать. Этьен набрал хвороста в ближайших кустах, а наш проводник отправился за водой к соседнему озерку, потому что здесь вода была солоноватой. Мы уже собирались развести костёр, как на дороге появились всадники. Я насчитал шестнадцать человек. Это были не казаки. Вереди верхом ехал сам Прохор Марьин. Судя по тому, как выполнялись его приказы, он и был главным. Я тихо на французском языке велел приготовиться к бою, но при этом вида не подавать. Разбойники, а это были они, не торопясь подъехали, окружили нас и спешились, но трое, в том числе и их командир, остались в сёдлах.

— Ты, — он плетью указал на Этьена. — Ты, толмач, скажи своему басурманину, чтобы сел в телегу и не шевелился, если жить хочет. А ты, — плеть повернулась к Матвею, — быстро запрягай лошадей и сам на козлы, поедешь за нами, и смотри мне!..

— Этьен! На счёт «три», — мы быстро достали из сена хлопушки в виде поленьев, выдернули шнуры и бросили их под ноги бандитам, чем вызвали невообразимый хохот. Потом мы заткнули уши и отвернулись. Хохот стал просто истерическим. Раз, два, три… неужели не сработало, — мелькнула в голове мысль, и я уже хотел повернуться, но тут раздался грохот и полыхнуло, будто рядом ударила молния! Дальше время словно замерло. В памяти остались лишь какие-то отдельные картины: оглушённые и ослеплённые люди на земле, лошади, несущиеся вдаль, вспышки выстрелов наших пистолетов, звон клинков. Бой закончился, по сути, не успев начаться. Трое сбежавших, которым повезло, потому что лошади от страха понесли, в том числе и наш проводник, пятеро убитых, ещё столько же раненых. Оставшиеся трое даже не думали сопротивляться. Они просто встали на колени и подняли руки.

— Барин, только не убивай! Мы не по своей воле, Кузьма заставил. Сказал, если не пойдём с ним, хату спалит и родню изничтожит. Только не убивай, барин, Христом Богом молим!

Когда подошли казаки Михайлова, я распорядился, чтобы оставили пятерых конвоиров, а с остальными мы галопом пошли в Подосиновку, благо лошади не смогли убежать далеко в степь, потому что были стреножены. К нашему приходу и там бой подходил к концу. Кое-где разбойники ещё пытались сопротивляться, но это была лишь агония банды. Наконец всё было закончено, и нам предстояло осмотреть убитых и допросить пленных, из которых степняков была добрая половина, если не больше. И тут нас ждал сюрприз, точнее, сразу два. При осмотре тел убитых моё внимание привлёк один из них, который выделялся несмотря на обычную одежду. Что-то меня насторожило при беглом осмотре. Немного погодя я понял — запах. Запах одеколона. Здесь? В степи? За тридевять земель от всяких житейских благ? Да и лицо его было не совсем обычным для разбойника: тонкие усы, аккуратная бородка клинышком и тщательно выбритое лицо. Это никак не соответствовало ни месту, ни времени. Только вот правая рука была неестественно согнута. Наверное, сломал, когда упал с лошади. Я приказал раздеть его. Надо же… Опять такой же кинжал, как возле Осокина. С виду обычная палка во внутреннем кармане одежды. Если не знаешь, то и внимания никакого не обратишь. Каково же было наше удивление, когда под простыми поношенными штанами оказалось кружевное нижнее бельё из тонкого льна! Даже Михайлов был озадачен.

— Знаешь, я такого и у баб-то не видел. Всяких насмотрелся — и благородных кровей, и не очень, но такого точно не было. Это ж надо… Вроде и мужик… Через деревню пробовал убежать, да на наших наткнулся.

Дальше было ещё интереснее. На левой руке, на предплечье, знакомые «крылья», то есть раскрытая чёрная книга! Наверное, удивление было написано на моём лице. Даже Михайлов заметил:

— Томас Томасович, никак демона увидел?

— Так и есть. Эти, — я показал на татуировку, — настоящие демоны, а может, и хуже. Потом как-нибудь расскажу. А сейчас давай поговорим с деревенскими. Доставай бумагу, перья и чернила. Лично допрашивать буду. Мой ординарец писарем, других не надо. Кто тут у них старостой?

— Понял, сделаем. Старостой здесь Иван Шемякин, пасеку большую держит, на которой с десяток работников, сейчас приведём. А это ещё что за чучело? — сотник посмотрел на подошедшего казака. На нём была белая маска, из-под которой торчала рыжая борода.

— Это его, — я кивнул на тело, лежащее на земле. — «Вольта» называется. В Венеции носят, это город такой, очень далеко, за морями и горами, стоит прямо на воде.

— Надо же… и чего сюда припёрлись?

— Жалко, допросить не успели, должен быть ещё один. Сбежал, наверное.

— Ну ничего, изловим, поговорим по душам, — Михайлов усмехнулся. — Мало не покажется. Что с ними делать? — он кивнул на тела. — Смысла не вижу тащить в крепость. Завтра будет жарко, нам два дня пути с подводами, а может, и больше, провоняет всё.

— Тоже так думаю. Исподнюю одежду чужеземца и маску в мешок как доказательство. Всех погибших разбойников похоронить за кладбищем. Наших казачков заберём с собой, негоже здесь оставлять. Раненых перевязать, тяжёлых здесь оставим под присмотром местных жителей. Давай разговор начнём со старосты, а уж потом как пойдёт.

Пошло, но не совсем так, как можно было бы предположить. Вскоре передо мной сидел крепкий мужик сорока двух лет от роду с густыми седеющими волосами и маленькими, хитрыми глазками, глядящими из-под густых, сросшихся над переносицей бровей. Одежда его вполне отвечала статусу. Видно, что из крестьян, но сам на горбу мешки не таскает. На мой вопрос, как так случилось, что его деревня вдруг стала вотчиной бандитов и разбойников, а мы об этом ничего не знали, он, не моргнув глазом, ответил:

— Ваше благородие, а куда мне было деваться? Сам посуди…

— Я-то посужу, только знать хочу, почему не сообщил, как положено? За это сам понимаешь, что тебе светит. А судить будет суд.

— Так ведь пробовал, и даже два раза.

— Что пробовал?

— Ну как же… — мужик почесал бороду. — Сообчить пробовал. Два раза гонцов отправлял к этому, как его, благородию вашему… фамилия деревянная… тьфу, из головы вылетело.

— Дубову?

— Во-во, к ему самому. Первый раз обошлось, Васька Кобылин, мой гонец, стало быть, передал письмишко.

— И что?

— А ничего, ваше благородие. Ни ответа, ни привета. Даже ничего не сказал, то есть сказал, чтобы шёл… у их благородия тогда дела какие-то другие важные были. Некогда им ерундой заниматься да по всякой мелочи казаков снаряжать не понять куда и зачем.

— А второй раз?

— А второй — Васька пропал, так и не нашли, только его лошадь сама прибежала через три дня. Сам знаешь, озёр тут много.

— И тебе ничего?

— Так я ведь тоже с понятием. Ваське строго-настрого наказал в случае чего съесть письмишко. Видать, так и сделал до того, как его подстрелили. Иначе перед тобой бы не сидел. Его гонцом сделал, потому как круглый сирота, — Шемякин перекрестился, глядя на образа в углу. — Горевать особо некому. И кого ещё посылать на верную гибель прикажешь?

— Тут вопросы я задаю, тебе понятно?

— Конечно, только деревня не шибко большая, все и про всё знают, а с торговыми людьми передавать весть поостерегся, мало ли как случится… Я вот о чём бы тебя просил ваше благородие… Как дознание закончишь, вели выпороть меня принародно и ещё двоих деревенских.

— Иван Степанович, ты что, умом тронулся?! Это же позор-то какой!

— А ты сам подумай, задница моя потерпит, лишь бы голова на месте осталась. Да и пороть можно по-разному. Кнут у меня есть, хитрый такой, мягкий, ежели его немного смочить бычьей или свиной кровью, получается очень натурально, пробовал. На конце нормальная кожа, если ей втянуть, будет больно, как и должно. Вы завтра уйдёте, а нам тут жить. И как? Ежели бы здесь гарнизон стоял, другое дело, а так — сам видишь. Ваську до сих пор не нашли и, похоже, не найдут. Так что уж сделай, как прошу, помоги в живых остаться.

— Понял, только потом сам на улице не появляйся хотя бы дня три и скажи своим, чтобы тоже дома сидели. Люди не поймут, как так спина быстро зажила. А сейчас подскажи, кого мне наградить, чтоб неповадно было с разбойниками водиться?

— О как?! Я бы не догадался. Ежели подумать, есть тут один, Яковом Ильиным зовут. Жадный очень уж, за деньги и мать родную продаст. Он часто к Кузьме бегал, когда тот к нам в деревню заходил. А потом по пьянке орал, что все мы у него вот где, — Шемякин сжал кулак, — плясать будем, если захочет.

— А теперь ответь, известен ли тебе человек по имени Прохор Марьин?

— Ни разу не слышал, а какой из себя?

Когда я подробно описал нашего проводника, Шемякин усмехнулся:

— Так бы сразу и сказал, это же сродный брат самого Кузьмы. Он у них там и заправляет делами, Кузьма его слушается во всём. Звать только его по-другому, слышал, вроде как Филимоном кличут.

Проклятье! В наших руках был один из главарей, и мы его упустили! Непростительная оплошность.

— А чего спросил, если не секрет?

— Был у нас проводником, когда мы шли сюда.

— Считай, повезло, в живых остались. Подлый уж больно человечишка, много плохого о нём слышал. А ты, стало быть, тот самый хранцуз, про которого они меж собой говорили? Однако и рисковый ты, ваше благородие! То-то смотрю одет, как пугало огородное, но по-нашему говоришь, так что не отличить.

— Пугало как пугало, видел и забудь про француза. А сейчас давай по делу. Гонять курьеров тебе в город с донесениями — дело рискованное. Вреда может быть больше, чем пользы. Только на самый крайний случай. От торговых людей к тебе может прийти человек, кто — не знаю, но передаст привет, скажем, от Вильтрана. Ему можешь доверять, как мне.

— А кто это, Вильтран? У нас таких отродясь не было, и имя не наше.

— Такой же пасечник, как и ты, хороший человек. Потому и вспомнил, что его имя ни с чьим не спутаешь. Кстати, куда деваешь мёд? Пасека у тебя немаленькая. Деревенские не съедят столько, даже если захотят.

— Так дело такое, нашим много мёда вредно, пузо слипнется, и всё остальное тоже, — Шемякин замялся. — Ежели что надо, нальём из уважения, так сказать, сколько надо, столько и сделаем. А мёд продаю помаленьку. Купцы заезжие берут, да и сам иногда к кочевым людям наведываюсь. Знакомые и там есть. Берут, никто ещё не отказывался. Сладкое все любят, особенно бабы и ребятишки. У них тоже.

— Вот и я об этом. Нам очень интересно знать про степняков всё: кто и что говорит, кто с кем в дружбе, кто с кем чего не поделил, кто что делать собирается. Чтобы потом по всей степи за разбойниками не гоняться. А то ведь половина банды оттуда, такого раньше никогда не было. И ещё скажи, у Кузьмы были два человека, вроде как лекари.

— Эти, ненормальные?

— Почему ненормальные?

— Ну так, прости меня господи, тьфу… Все люди как люди, то есть мужики как мужики, а эти всё время лица свои скрывали и у Дашки-солдатки, то есть у Никитиной, останавливались, когда Кузьма со своими приходил в деревню. Дом у неё разделён на две половины: в одной сама живёт, в другую постояльцев пускает. Я их рожи ни разу не видел.

— И что?

— Да как что?! Если бы они с ней… то ничего. Баба одна уже много лет, и ей в радость. А тут давеча жаловалась: баню истопи, еды наготовь, бельишко им выстирай, да так, чтобы ни единого пятнышка, и кружева там всякие не порвать, а потом…

— И что потом?

— А потом даже из её половины выгоняют, мол, иди к соседям ночевать, а после за ними всё прибери. И кровать всего одна, вторую постель никогда не стелили. Тьфу, чтоб им пусто было! Ладно бы платили хорошо, а ведь давали, чтоб с голоду не сдохнуть, и то через раз, скупердяи проклятые. И попробуй откажи!

А вот это очень интересно. Нашему иностранцу проще было уйти в другую сторону вместе с Кузьмой и его братом, а он отчего-то в деревню повернул. Надо обязательно посмотреть у этой самой Дарьи Никитиной.

— Иди, готовься к экзекуции, завтра утром будем пороть нещадно, и свой хитрый кнут сотнику отдай.

Следующим на допросе был Яков Ильин. В этот раз дверь в избу я оставил открытой, сказал, что жарко. После обязательных вопросов — кто такой и чем занимается — я положил перед ним деньги.

— Это тебе за службу, как положено.

— Ваше благородие, какая такая служба? Я не причём, — по глазам было видно, как жадность борется в его душе со страхом.

— Как это не причём? У нас в ведомости написано, что тебе положено, — я назвал сумму. — По приказу, который подписали до меня, сам видел. Если ошибка, так и платить не будем, сначала разберёмся, — я протянул руку за деньгами.

— Не, ты деньги-то оставь и разбирайся, я в случае чего верну, — он быстро сунул их в карман, жадность взяла верх.

— Грамотный?

— Нет, ваше благородие.

— Тогда вот тут, — я протянул первый попавшийся протокол, лежавший сверху. — Вот тут поставь крестик вместо подписи.