Империя контрактов: Наследник Парадокса

В голове гудело, перед глазами всё ещё стояла расписка с размашистой подписью отца. Сорок тысяч. Он проиграл сорок тысяч и даже не счёл нужным сказать мне. Впрочем, чему я удивляюсь? Отец никогда не считал меня достойным своих откровений. Я был для него пустым местом, ошибкой природы, мальчиком без дара. А теперь, оказывается, ещё и сыном должника, который угрожал отцу убитого студента.

«Не кисни, хозяин, — шепнул Парадокс. — Ты-то тут при чём? Папаша наломал дров, а расхлёбывать тебе. Классика. Но ты хотя бы жив и на свободе. Уже неплохо».

Я ничего не ответил. Просто шагнул к двери, стараясь не смотреть на менталиста, который так и буравил меня своими жуткими глазами.

— Всеслав Андреевич, — окликнул меня Зимин, когда я уже взялся за ручку. — И всё-таки будьте осторожны. В академии происходит что-то неладное. И вы, похоже, в самом центре этого.

Я обернулся. Следователь смотрел на меня без враждебности, скорее, с усталым любопытством.

— Я постараюсь, — ответил я и вышел.

В коридоре меня ждал Збарский. Он стоял, прислонившись к стене, и курил тонкую папиросу. Увидев меня, он затушил её о подошву и выпрямился, окурок спрятал в серебряную карманную пепельницу.

— Живы? — спросил он, окидывая меня внимательным взглядом.

— Кажется, да. Но внутри всё как-то

— Это пройдёт. — Он положил руку мне на плечо. — Главное, что вас отпустили. Пойдёмте, я провожу вас в столовую. Череватов, наверное, уже извёлся со своим пирожком.

Мы двинулись по коридору. Я шёл молча, переваривая услышанное. Отец. Долг. Угрозы. Всё это не укладывалось в голове. Я знал, что он промотал состояние, но чтобы настолько

— Андрей Семёнович, — не выдержал я. — Зимин сказал, что вы полтора года провели в Крестах. Это правда?

Збарский замедлил шаг. Его лицо осталось непроницаемым, но пальцы, сжимавшие портсигар, чуть побелели.

— Правда, — ответил он после паузы. — Но это не имеет отношения к вашему делу. И к вам лично.

— Почему вы там оказались?

— Это длинная история, Всеслав. И не самая приятная. Когда-нибудь я, возможно, расскажу вам. Но не сегодня.

Я понял, что давить не стоит. У каждого свои тайны. У Збарского — Кресты. У моего отца — долги и угрозы. У меня — Парадокс. Кажется, в этой академии у всех есть скелеты в шкафу.

В столовой было почти пусто. За дальним столом, в окружении пустых тарелок, сидел Данила. Перед ним, на салфетке, лежал пирожок.

— Сев! — Он замахал рукой. — Живой! Садись, садись. Я уж думал, тебя там на допросе съели.

Я сел напротив. Данила подвинул ко мне пирожок.

— Ешь. С капустой. Ты ведь любишь?

Я кивнул, откусил кусок. Пирожок был тёплым, но я почти не чувствовал вкуса.

— Ну, как всё прошло? — спросил Череватов, понижая голос. — Сильно давили?

— Да не то чтобы. Спрашивали про ту ночь. Про Застрожного. Про отца.

— Про отца? — Данила нахмурился. — А он-то тут при чём?

Я вкратце пересказал ему разговор. Череватов присвистнул.

— Ничего себе. Сорок тысяч. Это же целое состояние! И ты не знал?

— Нет. Отец со мной не откровенничал. Я вообще для него пустое место.

Данила помолчал, потом сказал:

— Знаешь, Сев, я, конечно, не следователь. Но мне кажется, это ничего не доказывает. Ну, проиграл твой отец деньги. Ну, угрожал. Это ещё не значит, что ты напал на Кирилла. У тебя и мотива-то не было. Ты его даже не знал.

— Зимин считает иначе.

— Зимин — следователь. Его работа — подозревать всех. Но он тебя отпустил, верно? Значит, улик нет. А раз нет улик — ты чист. По крайней мере, пока.

Я кивнул. Логика в словах Данилы была, но тревога никуда не ушла.

— Ладно, хватит о грустном. — Череватов хлопнул меня по плечу. — Ты живой, на свободе, пирожок ешь. Уже хорошо. А знаешь, что ещё? Меня Збарский похвалил. Сказал, что у меня хорошее сродство с огнём. Представляешь? Я, Данила Череватов, шестой сын, толстяк и обжора, — и вдруг «хорошее сродство».

— Поздравляю, — искренне сказал я.

— Ну давай, жуй, свой пирожок и пойдём на занятия, — сказал Данила.

Данила был прав, пока ничего плохого не произошло, а значит надо было сосредоточиться на том, что происходит сейчас, сегодня было целых три занятие и одно из них со Збарским. По дороге на занятие я размышлял о том, что мне сказал Зимин. Я всё никак не мог понять, причём тут Застрожный и то, что Збарский сидел в тюрьме. Это никак не вязалось. Что он хотел мне этим сказать?

Парадокс:«Ну что, смертные, дочитали? Хозяин теперь ломает голову над Збарским и папашиными долгами, а вы сидите и молчите. Нехорошо. Добавьте книгу в библиотеку, поставьте лайк, черкните пару слов в комментариях. Или мне самому к вам в гости наведаться? У меня как раз есть пара идей по сортировке ваших мыслей. Шучу. Или нет».

Глава 8

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Никто не умирал, никто не вызывал на допросы, и даже Тайная канцелярия, казалось, забыла о моём существовании. Зимин с менталистом всё ещё обретались где-то в академии — я пару раз видел их в коридорах, но меня не трогали. Видимо, были другие куда более интересные дела.

Отработка наказания на кухне превратилась в странный, почти приятный ритуал. Мы с Ланским больше не разговаривали. Он вообще старался делать вид, что меня не существует. Он приходил ровно в семь, кивал Степану Андреичу, брал свой участок работы и делал его молча. Даже его бледное лицо больше не выражало никаких эмоций по этому поводу. Я поступал так же. Мы существовали в параллельных реальностях, разделённые парой метров кухонного пола и тонной взаимного презрения.

А со Степаном Андреичем мы подружились. Он оказался удивительным рассказчиком. Пока мы с Ланским чистили овощи или мыли котлы, Степан Андреич усаживался на перевёрнутый ящик и вёл бесконечные монологи. О чём угодно: о войне, на которой он потерял два пальца на левой руке, о рецепте идеальной кулебяки, о том, как однажды на спор объездил дикого жеребца, о своей покойной жене, которая варила лучший в Саратовской губернии борщ. Я слушал, задавал вопросы, смеялся. Ланской делал вид, что его это не касается, но я пару раз замечал, как уголок его губ дёргается — то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой улыбки.

Неделя пролетела. Я перестал ходить на отработки, а Ланской всё ещё продолжал ходить.

«Скучно без князька, хозяин? — подал голос Парадокс, когда я после ужина заходил на кухню поздороваться со Степаном Андреевичем. — Может, позвать его? Посидите, поговорите о высоком. О том, как он будет гореть на костре, когда я решу, что он мне надоел».

— Замолчи, — бурчал я себе под нос.

Степан Андреич косился на меня, но ничего не говорил. Он уже привык, что я иногда разговариваю сам с собой.

Занятия же шли своим чередом. Теория контрактов у Збарского становилась всё сложнее, но я неожиданно для себя начал понимать. Духи, контракты, цена, которую платят маги, — всё это складывалось в стройную, пугающую картину. Он учил меня, как заключать контракты, как делать так, чтобы платить меньше, а получать больше. Главное же целью профессора было научить меня обращаться к силе собственного духа. Я тоже этого хотел, но Парадокс почему-то был против. Он ничего не объяснял, просто говорил, что ещё рано.

Если мои занятия совпадали с занятиями Череватова, мы садились вместе. Как я успел выяснить, Данилу любили все, ну или почти все. Было в его натуре что-то такое, на что попадались все — от наших сокурсников до преподавателей. При этом и учился Данила хорошо, брал дополнительные задания, много читал и всегда сидел на занятиях с поднятой рукой. Мне он тоже многое рассказывал, например, о практических занятиях на факультете Подчинения — о том, как учился управлять своим огнём, как вызывал маленькие, с горошину, искры и как гордился, когда у него получалось удержать пламя на ладони дольше трёх секунд.

— Понимаешь, Сев, — говорил он, размахивая руками, — это же не просто огонь. Это часть меня. Часть моего рода. Я чувствую его, как продолжение себя. Как руку. Только горячую. И иногда она пытается меня сжечь, но это мелочи. Отец говорят, что у всей нашей семьи один дух на всех и будто бы он чувствует через этого духа всех своих детей, кроме меня. Ну ничего, скоро и меня услышит, да так сильно, что уши придётся затыкать.

Я улыбался, слушая его. Данила был счастлив, и это счастье было заразительным. Рядом с ним я почти забывал о том, что где-то в тени прячется Зимин, что Застрожный лежит в лечебнице, а мой отец проиграл сорок тысяч и угрожал семье убитого студента.

Почти.

Вечерами я возвращался в Западное крыло, в свою холодную келью, и садился за книги. Домашних заданий было много. Порой до полуночи я сидел в свете лампы и конспектировал учебники, что-то записывал, повторял какие-то непонятные мне формулы. Мне это нравилось. Не забывал я и про книги, которые дал мне Збарский, к сожалению, времени на них практически не оставалось. Иногда я открывал книгу в произвольном месте, прочитывал страницу и закрывал. Парадокс комментировал каждую прочитанную мной страницу, и его комментарии сводились к одному: «Всё врут, хозяин. Особенно про меня. Я уникален».

Иду я видел редко. Она всё так же избегала меня, но теперь в её взгляде, случайно пойманном в коридоре, было меньше страха и больше вопроса. Словно она ждала, что я сделаю первый шаг. Я не делал. Не сейчас. Сначала нужно было разобраться с собой, с Парадоксом, с тем, что происходит в академии. Лишь короткие встречи во время лекций и занятий фехтованием. Но там поговорить нам не давали — было или слишком многолюдно или месье Дюваль гонял нас так, что мы потом с трудом шевелились, какие уж тут разговоры.

При этом я частенько ловил внимательный взгляд девушки, который она тут же отводила, увидев, что я смотрю в ответ.

Каждый вечер я закрывал глаза и проваливался в тревожную, душную темноту, где меня догоняли сыщики Тайной канцелярии, мчался в виде чёрного вихря Парадокс, осуждающе смотрели родители, словно я сделал что-то ужасное. Даже Даниле нашлось в моих снах место, он почему-то был в крови, но при этом широко улыбался.

Вечер пятницы выдался на редкость тихим. Я возвращался из библиотеки, где просидел почти три часа над конспектами Збарского. Работать пришлось в библиотеке, потому что некоторые книги строгий и вредный библиотекарь Семёныч на руки не давал, тем более студентам первого курса. Голова гудела от обилия формул и классификаций, глаза слипались, и я мечтал только об одном — добраться до своей комнаты, рухнуть на кровать и забыться сном. Хотя бы на пару часов, пока не начнутся очередные кошмары.

— Слушай, Сев, — Череватов догнал меня у выхода из библиотеки и пристроился рядом, поправляя съехавшую на бок сумку, — вот скажи мне, зачем нам история магии в таких объёмах? Я, конечно, всё понимаю: традиции, наследие, великие предки Но профессор Вяземский сегодня задал конспект на тридцать страниц! Тридцать, Сев! По истории! А у меня ещё практика по огню в понедельник, и если я не высплюсь, то вместо огненного шара у меня получится огненный пшик.

Я усмехнулся, поправляя воротник мундира. Профессор Вяземский, сухонький старичок с вечно поджатыми губами, действительно не знал меры. Его лекции по истории России и магии были увлекательными, если у тебя есть четыре часа свободного времени и способность не засыпать под монотонный бубнёж. У меня не было ни того, ни другого.

— Он считает, что маг должен знать, откуда взялась его сила, — ответил я, сворачивая в боковой коридор. — Иначе, по его мнению, мы рискуем повторить ошибки предков.

— Ошибки предков? — Данила фыркнул. — Мои предки, насколько я знаю, жгли леса, сражались с нечистью и пили медовуху вёдрами. Какие уж тут ошибки? Р

«Мне нравится этот толстяк, — подал голос Парадокс. — У него правильные приоритеты»

Я мысленно закатил глаза.

— И всё же, — продолжал Данила, — я бы предпочёл больше практики. Ты вот, Сев, как справляешься? У тебя же вообще одни общие предметы, никакой специальной магии.

— Справляюсь, — уклончиво ответил я. — Збарский даёт дополнительные задания. Книги, конспекты. Пытается научить меня хотя бы чувствовать Парадокса.

— И как, получается?

— Иногда.

Мы свернули в Западное крыло. Здесь было тише, чем в центральной галерее, светильники горели через один, и шаги гулко отдавались под сводами. Я привык к этой тишине, но сегодня она казалась какой-то напряжённой.

— Слушай, — Данила понизил голос, хотя вокруг всё равно никого не было, — сегодня же пятница. Как на счёт того, чтобы сходить в кружок к нашим друзьям и поиграть в картишки.

Я кивнул. Карты были тем немногим, что помогало отвлечься от мыслей о Канцелярии, Застрожном, долгах отца и странных взглядах Иды. К тому же в прошлый раз я вышел в небольшой плюс — на два рубля, кажется. Можно было позволить себе немного расслабиться. Хотя в последнее время мысли о том, что мой родной батюшка проиграл всё состояние семьи именно в карты, несколько меня отрезвляли. Всю неделю я не появлялся на собрания Вакхического клуба, было много заданий и отработка.

— Мария спрашивала о тебе, — добавил Данила с лёгкой ухмылкой,. — Сказала: «Что-то ваш милый друг совсем пропал. Неужели мы его напугали в прошлый раз?» Я ответил, что ты очень занят на кухне и вынужден зарабатывать себе на еду.

Я покраснел.

— Хватит брехать, — я погрозил ему кулаком, — ничего она не спрашивала. Какое дело первой красавице академии до студента первокурсника?

Данила удивлённо на меня посмотрел:

— А ты не в курсе разве?

— В курсе чего? -

— На тебя ведёт охоту половина девчонок академии, начиная с нашего курса, заканчивая выпускными.

Я смотрел на Данилу как на умалишённого.

— Как ты не понимаешь, ты же обладаешь уникальным духом, твои силы неизвестны, а вдруг ты можешь что-то такое, что сразу возвысит тебя на такой уровень, что сам батюшка император будет тебе в белы ноженьки кланяться? Вот они за тобой и бегают.

— Да не бегает за мной никто, с чего ты взял-то?

Теперь пришла очередь Данилы смотреть на меня удивлённо:

— Ты в библиотеке был?

— Был.

— Разве не обратил внимания, что там яблоку негде упасть от обилия красавиц?

— Я думал, там всегда так, все учатся.

Данила расхохотался.

— Когда я туда прихожу, библиотека, как правило, полупустая. Да меня раз сто уже про тебя спросили. Интересуются, как можно познакомиться с его милостью Соколовым.

— А ты чего?

— А чего я? Сказал, что твоё сердце давно занята и тебя после окончания академии ждёт брак с заграничной княгиней и ты уедешь в Париж.

Я хлопал глазами.

— А зачем?

Данила пожал плечами:

— Для веселья, да и надоели они мне сильнее пареной репы.

Я лишь покачал головой и ничего не сказал. Не представлял я, что могу быть хоть кому-то интересен.

Мы подошли к моей двери. Я достал ключ, вставил в замочную скважину, но медлил поворачивать. Что-то меня останавливало. Какое-то смутное, неоформленное чувство — словно воздух вокруг сгустился, стал плотнее, тяжелее. Я оглянулся. Коридор был пуст, только тени от ламп дрожали на каменных стенах. Но мне показалось, что в самом конце, у поворота к лестнице, мелькнула какая-то фигура, высокая и тёмная. Я моргнул — и никого не было.

— Ты чего? — спросил Данила, заметив мою заминку.

— Ничего, — ответил я, отводя взгляд. — Показалось.

«Не показалось, хозяин, — тихо, почти шёпотом произнёс Парадокс. — Там кто-то был. Я почувствовал. Чужой дух. Очень слабый, почти неощутимый. Как тень тени. Но он был. И он смотрел на тебя».

Я сглотнул и повернул ключ. Дверь со скрипом отворилась. В комнате было темно и холодно, как всегда. Я зажёг лампу на столе, и жёлтый свет выхватил из мрака мою убогую келью: узкую кровать с серым одеялом, покосившийся шкаф, стопку книг на подоконнике. Всё как обычно. Ничего не изменилось.

И всё же мне было не по себе.

— Заходи, — сказал я Даниле. — Я быстро переоденусь.

Он шагнул внутрь и тут же плюхнулся на мою кровать, заставив пружины жалобно застонать. Я стянул мундир, повесил его на спинку стула и потянулся к старому сюртуку.

— Сев, — Данила задумчиво уставился в потолок, — а ты не думал, почему Ида на тебя так смотрит? Ну, в последние дни. Не как раньше, с испугом, а как-то по-другому. Как будто ждёт чего-то.

Я замер, не донеся сюртук до плеч.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, привыкла. Может, поняла, что я не кусаюсь. А может, ей просто любопытно.

— Любопытно, — повторил Данила. — Знаешь, есть такая поговорка: любопытство кошку сгубило. Ты это поосторожнее с ней. Она, конечно, красивая, но дух у неё Вьюга. А Вьюга — это тебе не мой огонёк-искряшка. Я слышал, как Збарский о ней говорил с ректором. Сказал, что её контракт нестабилен. Что он может разорваться в любой момент. И тогда

Я нахмурился.

— Когда слышал?

— Ну, я случайно проходил мимо. И дверь была приоткрыта. И я, каюсь, притормозил. Нехорошо, знаю. . Но там что-то про тебя говорили. Должен же я знать, что происходит вокруг моего друга. Ты же как магнит для неприятностей. Вокруг тебя вечно что-то случается, и если я не буду держать ухо востро, то пропущу момент, когда тебе понадобится помощь. А я не хочу пропустить. Понимаешь?

Я хотел поблагодарить его за заботу о моей судьбе, но не успел. Где-то в глубине Западного крыла раздался глухой удар, да такой такой сильный, что задрожали стены и тонко зазвенело стекло в оконной раме. За ним последовал второй, третий. А потом — тишина. Мы с Данилой смотрели друг на друга не в смея пошевелиться.

— Это у Збарского, — прошептал я, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в желудок. — Его комната дальше по коридору. В самом конце.

«Хозяин, — голос Парадокса громко зазвучал в голове, — там что-то очень, очень нехорошее. Я чую разрыв. Сильный разрыв. Чей-то контракт рвётся в клочья. Прямо сейчас».

Я бросился к двери, даже не накинув сюртук.

— Сев, стой! — крикнул Данила мне в спину. — Может, лучше позвать кого-нибудь? Збарского? Или стражу?

— Збарский там! — крикнул я, не оборачиваясь. — И ему может быть нужна помощь! Если хочешь — беги за подмогой, но я ждать не буду!

Коридор Западного крыла никогда не казался мне таким длинным. Светильники горели через один, и их дрожащий свет выхватывал из темноты то выцветший гобелен на стене, то старую, потрескавшуюся вазу в нише. Мои шаги гулко отдавались под сводами, и где-то позади слышалось тяжёлое дыхание Данилы — он всё-таки побежал за мной, а не за подмогой.

Мы завернули за угол и оказались перед дверью комнаты Збарского.

Дверь была распахнута настежь. Изнутри не доносилось ни звука. Я шагнул вперёд и замер на пороге.

В комнате царил хаос. Книжные полки были опрокинуты, и сотни томов валялись на полу, образуя бесформенные груды. Письменный стол сдвинут к стене, стулья перевёрнуты, чернильница разбита, и густая чёрная жидкость растеклась по половицам, смешиваясь с чем-то тёмным и липким.

Посреди этого разгрома, на полу, корчилось тело.

Менталист.

Я узнал его сразу — по худому, почти скелетообразному телосложению, по серому, сейчас разорванному сюртуку, и по длинным, бледным пальцам, которые сейчас судорожно царапали половицы. Его очки с толстыми линзами валялись рядом, разбитые, и я впервые увидел его глаза без искажения — огромные, неестественно синие, сейчас широко распахнутые от боли и ужаса.

Но самым страшным было то, что он не издавал ни звука. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но из горла не вырывалось ни стона, ни крика. Только беззвучное, отчаянное молчание.

«Он нем, — прошептал Парадокс. — Всегда был нем. Сейчас его контракт рвут. Не разрывают — именно рвут. Как живую плоть. Кто-то выдирает из него духа. Медленно. Мучительно. И он ничего не может сделать. Только умирать».

— Сев — голос Данилы дрогнул за моей спиной. — Что здесь Что с ним?

— Стой на месте, — приказал я, не оборачиваясь. — Не подходи. Тут что-то не так. Что-то очень не так.

Я сделал осторожный шаг вперёд, и в этот момент менталист дёрнулся, его голова повернулась ко мне, и эти огромные, полные боли глаза впились в моё лицо. Он узнал меня. Его губы зашевелились быстрее, словно он пытался что-то сказать, но не мог. А потом его рука с длинными бледными пальцами медленно поднялась и указала куда-то мне за спину.

Я резко обернулся. В коридоре, кроме побледневшего Данилы, никого не было. Только тени дрожали в свете масляных ламп. И всё же мне показалось, что одна из теней была гуще и темнее, чем остальные. И она шевелилась. Не так, как должны шевелиться тени от колеблющегося пламени. А сама по себе.

— Кто это сделал? — спросил я, снова поворачиваясь к умирающему. — Кто?!

Но ответить он не успел, да и не смог бы. Его глаза закатились, тело выгнулось дугой в последней судороге, а потом обмякло. Рука безжизненно упала на пол. Менталист был мёртв.

«Контракт разорван полностью, — констатировал Парадокс. — Дух уничтожен. Или поглощён. Я чувствую остаточный след. Очень странный. Очень знакомый. Хозяин, это не просто убийство. Это охота»

Я не успел ничего ответить. За моей спиной раздались быстрые, тяжёлые шаги, и в комнату ворвался Збарский.

Он был бледен как полотно, волосы растрёпаны, глаза горят лихорадочным огнём. Увидев меня, склонившегося над телом, он замер на мгновение, а потом его лицо исказилось — не страхом, а каким-то мрачным, отчаянным пониманием.

— Всеслав! Череватов! — рявкнул он. — Уходите! Немедленно! Это не ваше дело!

— Но профессор — начал Данила, пятясь к двери.

— УХОДИТЕ! ОБА! ЖИВО!

Мы попятились к выходу, но не успели. В коридоре послышался топот — на этот раз ещё более тяжёлый, уверенный, и через мгновение в комнату влетел Зимин. Его глаза горели, грудь тяжело вздымалась, сюртук был расстёгнут. Он явно бежал сюда со всех ног.

— Я почувствовал разрыв! — выдохнул он, обводя комнату безумным взглядом. — Что здесь

Он осёкся, увидев тело своего коллеги. Потом перевёл взгляд на меня. И я понял: он уже всё для себя решил. За эти несколько секунд в его голове сложилась картина — и на этой картине я был главным злодеем.

— Соколов, — прошипел Зимин, и в его голосе было столько яда, что им можно было отравить целый полк. — Это вы. Я знал. Я с самого начала знал, что это вы. Вы напали на Застрожного, а теперь и на моего человека. На того, кому было поручено следить за вами! Вы ответите за всё!

— Я ничего не делал! — выкрикнул я. — Я просто пришёл сюда с Данилой, мы услышали шум! Спросите у него!

Зимин даже не взглянул на Череватова. Его глаза, полные холодной, расчётливой ярости, были прикованы только ко мне.

— Ложь, — отрезал он. — Вы были здесь. Вы напали на моего человека, застав его врасплох. Вы использовали своего духа, чтобы разорвать его контракт, как разорвали контракт Застрожного. Вы — угроза, Соколов. Угроза для академии, для Империи, для всех, кто имеет дело с духами. И я положу этому конец. Сегодня. Сейчас.

— Аркадий Петрович! — Збарский шагнул вперёд и встал между нами, заслоняя меня собой. — Вы не имеете права обвинять студента без доказательств! Всеслав пришёл сюда вместе с Череватовым, они услышали шум и хотели помочь! Это я должен спросить: что ваш человек делал в моей комнате?! Почему он оказался здесь, в Западном крыле, в моё отсутствие?! Кто дал ему право рыться в моих вещах?!

— Это не ваше дело, профессор, — процедил Зимин. — Расследование Тайной канцелярии не требует вашего одобрения. А теперь — отойдите. Или я буду вынужден применить силу.

Воздух в комнате сгустился. Я физически ощутил, как два духа — дух Збарского, Смотритель, и дух Зимина проснулись Давление было таким, что у меня заложило уши. Книги на полу задрожали, бумаги зашевелились, словно живые.

«Ого, — протянул Парадокс, и в его голосе зазвенел восторг. — Они собираются драться. Хозяин, это будет великолепно. Чистая сила. Не магия, а сама суть. Я так давно этого не видел. Смотри и учись. Или не смотри. Главное — не мешай. И будь готов. Я чую, что сегодня я наконец-то поем как следует».

— Замолчи, — прошептал я, но было поздно.

Зимин первым выпустил силу. Не заклинание чистый, концентрированный поток энергии, который ударил в Збарского, как таран. Тот выставил вперёд руку, и вокруг него замерцал серебристый кокон — Дух Збарского встал на защиту. Удар пришёлся в этот кокон, и комнату сотрясло так, что с потолка посыпалась штукатурка. Я едва устоял на ногах, схватившись за дверной косяк. Данила за моей спиной вскрикнул и попятился к стене.

— Сев — простонал он. — Я не могу Слишком сильно Моя голова

Я обернулся. Череватов был бел, его лицо покрылось испариной, а из носа потекла тонкая струйка крови. Он держался за виски и медленно оседал на пол. Его дух — родовой огонь — был слишком слаб, чтобы противостоять такому давлению. Два мощных духа, столкнувшись в замкнутом пространстве, создавали вокруг себя поле чистой силы, которое давило на всех, кто находился рядом. И Данила, с его неокрепшим контрактом, был особенно уязвим.