Империя контрактов: Наследник Парадокса

— Занятие окончено. Все свободны. А вы двое, — он указал на меня и Ланского, — останьтесь.

Студенты нехотя потянулись к выходу, бросая на нас любопытные взгляды. Череватов задержался у двери, но я кивнул ему. Ида, проходя мимо, на мгновение задержала на мне взгляд, но тут же спрятала глаза.

Когда зал опустел, Дюваль скрестил руки на груди.

— Теперь говорите правду. Без свидетелей. Кто начал?

Ланской молчал, сжимая челюсти. Я тоже молчал.

— Хорошо, — Дюваль вздохнул. — Тогда скажу я. Вы, князь, использовали магию первым. Я не видел, но знаю. Ваш дух слишком горяч, чтобы вы удержались от соблазна. А вы, Соколов, ответили. Месье Соколов был в своём праве так поступить, но вы, Ланской, нарушили правила. Две недели наказаний на кухне, думаю, будут для вас хорошим уроком.

Зрачки Ланского расширились, ноздри гневно раздувались.

— Да как вы смеете, я князь Ланской.

Дюваль остался внешне спокоен, лишь тонкие усы дёрнулись.

— Князь Ланской — это ваш отец, молодой человек, чтобы вам считаться достойным сыном своего отца, вам до этого звания ещё расти и расти. Suis-je clair? [6]

Ланской заскрипел зубами, но ничего не сказал. Дюваль не стал требовать от него ответа. Улыбнулся и кивнул нам на дверь.

— Вы свободны, господа!

1] comme des paons — как павлины (фр.)

[2] Tempo, tempo — Быстрее, быстрее! (фр., от итал. tempo — темп)

[3] Suffisant, pas mal! — Достаточно, неплохо! (фр.)

[4] ne t'arrête pas! — не останавливайся! (фр.)

[5] n'est-ce pas? — не так ли? (фр.)

[6] Suis-je clair? — Я ясно выражаюсь? (фр.)

«Понравилось? Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение!»

Глава 5

Кухня главного корпуса встретила меня жаром, паром и ярким запахом еды. Огромное помещение с низкими сводчатыми потолками было заставлено столами, печами и горами посуды. У одной из стен возвышалась настоящая баррикада из грязных котлов — чугунных, покрытых вековым слоем жира и копоти. Некоторые были такими огромными, что в них можно было сварить целиком небольшого быка.

Я появился на кухне ровно в семь, как и было велено в записке Збарского. Ланского ещё не было. Встретил меня огромных размеров мужчина в белоснежном фартуке. Он был похож на медведя, такой же огромный, слегка неуклюжий. На свирепом лице у него было нечто вроде улыбки. Маленькие чёрные глазки ярко сверкали. А блестящая лысина блестела в ярком свете ламп. Он окинул меня взглядом, от которого захотелось втянуть голову в плечи, но в его в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Вовсе на братьев не похож, — проревел великан, протягивая мне огромную ручищу.

— Я Степан Андреич, главный тут. Проходи, не стой столбом. Чай, не в гости к императору пришёл, — он хохотнул, — а ты молодец, переплюнул братьёв, раньше всех со мной решил познакомиться.

«Силён мужик, — хихикнул Парадокс.

— Здравствуйте, Степан Андреевич, — я протянул в его лапу, которую он стиснул так, что у меня из глаз чуть не брызнули слёзы.

— Ваши братья, почитай, все через мою кухню прошли, — неожиданно продолжил Степан Андреич, присаживаясь на перевёрнутый ящик и жестом предлагая мне сделать то же самое. — Старшие-то у тебя молодцы, Вадим так вообще — душа-человек, от меня не вылезал. И не в наказание, а так заходил, пообщаться со старым воякой.

— Он не особо рассказывал мне про кухню, — отозвался он, — говорил только, что мыл котлы по ночам.— Почти каждую неделю, — Степан Андреич мечтательно улыбнулся. — Придёт, бывало, сядет вон в том углу, и давай рассказывать про то, как в экспедиции ходить будет, путешествовать. Глаза горят, руками машет. Я его пирогами с капустой подкармливал и чаем поил. Хороший парень.

В груди у меня потеплело. Я вспомнил весёлое лицо брата и его истории. Надо было бы ему написать, но как-то так сложилось, что в семье у нас письма почти никто не писал. Он уезжал в экспедиции на месяца и ни слова, ни весточки от него никто не получал.

— Он сейчас где-то в Сибири, — улыбнулся я, — занимается поиском полезных ископаемых, алмазы ищет.Степан Алексеевич крякнул.— Как был мечтателем, так им и остался, а парень способный, мог бы при каком-нибудь министерстве себе сделать хорошую карьеру, как Всеволод. Ну, да ладно. Работы много, а ты пока один. Вон твой напарник, кажется, соизволил явиться.Лицо Ланского было таким кислым, что молоко, оставленное в тепле неделю назад, показалось бы по сравнению с этим мелочью. Он брезгливо поджал губы. Изысканный сюртук с серебряными пуговицами сидел на нём идеально, на руки он надел тонкие перчатки из телячьей кожи. Я смерил его насмешливым взглядом, представляя, как он будет оттирать жирные котелки в своём наряде.Ланской обвёл помещение взглядом, полным такого презрения, словно он не посуду будет мыть, а нырять в выгребную яму. Его взгляд задержался на мне на секунду, потом скользнул по Степану Андреичу, и князь демонстративно отвернулся, сделав вид, что нас не существует.Степан Андреевич тяжело вздохнул, видимо, не впервые встречается с такой вот золотой молодёжью.— Добрый вечер, князь, — сказал я спокойно.Ланской не ответил. Он прошёл мимо, едва не задев меня плечом, и остановился у горы котлов, брезгливо разглядывая их.

Степан Андреич хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Значит так, молодые господа. Вот это, — он обвёл рукой баррикаду, — должно сиять, как у кота моя лысина, — он провёл ладонью по собственной блестящей макушке и хохотнул. — Пока не домоете — не уйдёте.Ланской молчал, лишь ноздри его гневно раздувались. Казалось, он из последних сил сдерживается, чтобы не разразиться гневной тирадой.

Степан Андреич ещё раз окинул нас взглядом, хмыкнул и удалился вглубь кухни, где его уже ждали другие дела. Мы остались вдвоём с горой грязной посуды и нарастающим напряжением.

Я, не теряя времени, закатал рукава, взял тряпку и принялся за работу. Котлы были огромными, жирными и невыносимо грязными. Но я не жаловался — привык к чёрной работе с детства, когда прислуги в доме было кот наплакал, а родители считали, что «труд облагораживает». Скорее всего, тем самым они оправдывали нашу крайнюю бедность, но я не протестовал. К тому же их «облагораживание» дало свои плоды. Может, они были не так уж и неправы.

Ланской взял тряпку двумя пальцами, брезгливо, словно дохлую крысу, и начал вяло водить по котелку, размазывая жир. На его лице было столько муки, что я еле сдерживал улыбку.

«Смешной мальчик, — хихикнул Парадокс, — не хочешь помочь ему?»

— Отвали, — процедил я, с остервенением оттирая остатки пищи от дна котелка.

— Что ты сказал? — Ланской гневно таращил на меня глаза.

— Я не вам, князь, — сказал я, нового конфликта мне не хотелось.

Князь фыркнул и вернулся к своему занятию.

Прошло полчаса. Его гора почти не уменьшилась, зато моя заметно поредела. Я тёр и скоблил, смывал жир и копоть, и постепенно входил в ритм. Работа была монотонной, но в ней было что-то успокаивающее. Параллельно я напряжённо думал. Мысли мои крутились вокруг предстоящего допроса Тайной канцелярией, о несчастном студенте, которого я обнаружил в коридоре и почему-то об Иде.

Мы знакомы с ней два дня, и за прошедшие два дня она показала мне разное отношение — от приветливости до полного избегания. Занятый своими мыслями, я не заметил, что звук скребка исходит только от моего котелка. Ланской же уже не скрёб. Князь стоял, опершись на край котла, и смотрел в одну точку. Его лицо было каменным, губы сжаты в тонкую линию.

— Князь, так мы с вами просидим до утра, не хотелось бы идти на занятия не выспавшись, — поддел я его.

Он поднял на меня взгляд, полный ледяного презрения.

— С какой стати я должен марать руки? — процедил он. — Это ты — ничтожество, пустышка. Тебе самое место за такой работой. А я — князь. Мой удел командовать, а не драить котлы.

«Ого, — ожил Парадокс. — Какие мы важные. Может, пришлёпнуть князька, пока никто не видит? Скажем, что котёл упал. Несчастный случай. Я могу организовать. Никто не докажет».

Вот кому было весело.

— Замолчи, — снова процедил я, сквозь зубы

— Что? — Ланской нахмурился, его глаза опасно блеснули.

— Я не вам, — повторил я, чувствуя, как во мне закипает злость. — Слушайте, князь. Мне плевать, кто вы за стенами академии. Здесь мы оба наказаны. И пока мы не домоем эту чёртову посуду, мы отсюда не выйдем. Поэтому либо вы берёте тряпку и работаете, либо сидите и ждёте до утра. Я домою свою половину и уйду.

Я демонстративно разделил оставшуюся гору на две примерно равные кучи, пододвинул одну к Ланскому и вернулся к своей.

Князь побагровел. Его лицо исказилось от ярости, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но прикусил язык. Видимо, перспектива просидеть на кухне до рассвета, вдыхая запах подгоревшего масла и драя котлы, ему не нравилась. Он сжал зубы до скрипа, стянул перчатки, обнажив бледные пальцы с безупречным маникюром, и с видом величайшего одолжения взялся за тряпку.

Время тянулось словно заколдованное. Я тёр и скоблил, смывал жир и копоть, и постепенно моя куча превращалась в ровный ряд сияющих, хоть и потёртых, котлов. Руки ныли, спина болела, но дело было сделано. Я вытер пот со лба и обернулся.

На Ланского было жалко смотреть. Его куча уменьшилась едва ли на треть. Он морщился, шипел себе под нос что-то неразборчивое, и по-прежнему водил тряпкой по одному месту, едва касаясь металла. Его лицо было полно муки. Периодически он останавливался, разглядывал свои испачканные пальцы с ужасом и отвращением, и снова принимался за работу с удвоенным ожесточением, но без видимого результата. На его дорогом костюме уже появились сальные пятна.

Я уселся на перевёрнутый ящик и стал ждать. Тишину нарушало лишь шипение Ланского и редкое звяканье металла. В голове у меня крутились обрывки мыслей — о допросе, о странном поведении Иды, о том, что сказал ректор. И о Парадоксе, который, кажется, только и ждал момента, чтобы напомнить о себе.«Скучно, — протянул он. — Этот князёк возится, как сонная муха. Может, подтолкнём его? Чуть-чуть страха — и он зашевелится быстрее».

— Нет, — одними губами ответил я. — Он и так на взводе. Ещё сорвётся — и придётся разбираться со Збарским.

«Ты слишком правильный, хозяин. Скучный».

Я невольно хмыкнул. Ланской, услышав звук, резко обернулся, сверкнул глазами, но ничего не сказал и снова уткнулся в котёл. Его спина, обтянутая дорогим сукном, так и кричала о его презрении. Если бы я не дал ему пощёчину при всех, он бы сейчас сидел в своей комнате, пил чай и читал книгу. Или строил козни против других студентов.

— Что уставился? — огрызнулся Ланской, заметив мой взгляд. Его голос дрожал от злости и усталости. — Думаешь, раз домыл свою часть, можешь сидеть и наслаждаться моим унижением?

— Ваша светлость, — устало сказал я, — я нисколько не наслаждаюсь вашим унижением и даже в какой-то мере сочувствую. Заметьте, я помыл гораздо больше, чем вы. А сижу я потому, что нас никто не отпускал, таковы правила. Вот и всё.

Он презрительно фыркнул.

— Такие, как ты, всегда прикрываются правилами, потому что больше им нечем прикрыться. У вас нет ни происхождения, ни достоинства, ни силы. Только правила, за которые вы цепляетесь, как утопающий за соломинку.

Я промолчал, решив не поддаваться на провокацию. Но внутри закипало раздражение.

— Вот именно! — взвился он, неправильно истолковав моё молчание. — Ты должен был помыть и мою часть! Это твоя работа, Соколов! Ты — никто, пустышка, изгой. Твоё место — у помойного ведра! А я — князь! Мой род древнее, моя кровь чище, мой дух сильнее! Почему ты не можешь просто признать это и делать то, что тебе положено?

Я взорвался.

— Князь, вы неправы, мне преподавали геральдику и ваш род никак не древнее рода Соколовых. Это раз! Два: пусть мы и бедны, но вопросы чести и достоинства в нашей семье живут, может быть, даже крепче, чем в вашей. И, пожалуйста, выбирайте слова, разговаривая с аристократом. Я не ваш слуга и ничем вам не обязан, ваша светлость.

Ланской замер. Его лицо исказилось, он открыл и закрыл рот, пытаясь найти слова. Его глаза бегали, губы шевелились беззвучно. Я видел, как в нём борются ярость и растерянность. Наконец он выдавил из себя:

— Ты ты смеешь меня поучать? Меня, чей род владеет землями, которые твоим предкам и не снились! Твоя геральдика — пыль. А якобы «честью» вы прикрываете свою нищету! А достоинство какое достоинство может быть у того, кто явился в академию в обносках старшего брата?

Он ткнул пальцем в мой мундир, который и правда сидел мешковато. Я почувствовал, как краска заливает лицо, но сдержался. Парадокс внутри меня захихикал:

«О, задел за живое?», — Парадокс хмыкнул, — «Может, всё же вдарить по нему?»

— Мундир можно сменить, князь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А вот с глупостью вряд ли что-то получится сделать. Вы даже не можете ответить на простой вопрос: что я лично вам сделал? Вы меня ненавидите просто за то, что я существую. Это жалко, Андрей.

Ланской побагровел. На лбу вздулась вена. Он сжал тряпку в кулаке, и с неё закапала грязная вода прямо на его дорогие туфли, но он не обратил на это внимания.

— Ты — ошибка, Соколов, — прошипел он. — Все это знают. И рано или поздно ты отсюда вылетишь. Вот тогда я посмотрю на твою гордость. Что может твой дух? На каком ты факультете?

«Давай покажем ему, что я могу», — я почувствовал, как внутри меня зашевелился Парадокс, электрические разряды побежали по моей спине.

Но я ничего не сделал, даже не сказал. Спорить было бессмысленно, мы жили в слишком разных мирах. Я отвернулся и стал смотреть на свои чистые котлы, выстроенные в ряд. За спиной Ланской с остервенением набросился на очередной котелок, и звук скребка стал громче и злее. Видимо, князь решил выместить злость на ни в чём неповинной посуде.

Прошло ещё около получаса. Я уже начал клевать носом, когда в дверях появился Степан Андреич. Он окинул взглядом мою половину, а потом посмотрел на жалкие потуги Ланского и усмехнулся в усы.

— Соколов, — прогудел он, — ты своё сделал. Молодец. Можешь идти. А вы, ваше сиятельство, — он повернулся к Ланскому, и насмешливо пробасил, — останетесь. Пока не домоете всё до блеска. Я лично прослежу. И не надейтесь, что я отвернусь или устану. Мне для сна времени надо немного. Привычка старая, ещё с военной службы.

Ланской даже не поднял головы. Склонился над котелком и механически его тёр. Я бросил на него последний взгляд и заметил в лице князя какую-то перемену. Это было похоже на отчаяние, губы сжаты в тонкую линию, глаза почти в слезах. В моей голове мелькнула мысль остаться и помочь этому несчастному человеку, но те слова, что он сказал, не дали мне этого сделать. Жалость в глазах таких людей — это слабость, а я слабым казаться не хотел.— Доброй ночи, Степан Андреич, — сказал я. — Рад был познакомиться, до завтра!

Я вышел в коридор, и тяжёлая дверь кухни захлопнулась за спиной, отрезав меня от кухонной духоты. В коридоре было тихо и прохладно. Светильники горели через один, отбрасывая на каменные стены дрожащие тени. Я прислонился к стене и перевёл дух.

Внутри всё ещё кипело. Этот разговор с Ланским вымотал меня сильнее, чем три часа возни с котлами. Я не понимал его. Не понимал этой слепой, беспричинной ненависти, которая горела в его глазах. Что я ему сделал? Родился не в той семье? Не имел за душой ничего, кроме гордости и старого мундира? Этого достаточно, чтобы желать мне провала?

«Ты слишком много думаешь о нём, — тихо подал голос Парадокс. В его тоне не было обычного ехидства, скорее усталость. — Он — злобное, завистливое, но пустое существо. Не обращай внимания. Ему не помочь».

— Я не пытаюсь ему помочь, — тихо ответил я, глядя в тёмный потолок. — Просто пытаюсь понять. Родители меня тоже не очень любили. Но там хотя бы была причина — я не оправдал ожиданий, дух не проснулся до двенадцати, как у братьев, талантами не блистал. А здесь Он меня даже не знает.

«Зависть, — уверенно сказал Парадокс. — Зависть к тому, что ты есть. Ты беден, но свободен. У тебя нет громкого имени, но ты не тащишь за собой груз чужих ожиданий. Твой дух неизвестен — и это пугает его сильнее, чем любой огненный шар. Он чувствует, что ты опасен. И правильно чувствует».

Я хмыкнул. Может, Парадокс и прав. А может, просто утешает. В любом случае, сейчас не время для философии. Я оттолкнулся от стены и зашагал по коридору в сторону Западного крыла.

Академия ночью казалась совсем другим местом. Днём она была шумной, суетливой, наполненной сотнями голосов и шагов. Ночью же она превращалась в лабиринт теней и сквозняков. Мои шаги гулко отдавались под сводами, и каждый звук казался преувеличенно громким. Где-то вдалеке скрипнула половица, и я невольно ускорил шаг.

«Боишься?» — с любопытством спросил Парадокс.

— Нет, — соврал я. — Просто холодно.

В центральной галерее было темно и пусто. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я брёл в сторону Западного крыла, предвкушая, как рухну на свою скрипучую кровать и просплю до самого утра. Завтра меня ждал допрос в Тайной канцелярии, и нужно было быть в форме. Или хотя бы не выглядеть как человек, который не спал всю ночь, но планам мои не суждено было сбыться. Возле галереи, соединявшей западное крыло и главный корпус, меня уже ждали.

Глава 6

— Ну сколько можно возиться? — зашипел на меня Череватов, сияющий, как серебряный рубль, — неужели там так много работы? Я битый час тут отираюсь, меня чуть Збарский не поймал.

Я удивлённо уставился на графа.

— Да я уже час назад свою работу сделал, а вот наш пресветлый Князь оказался не очень приспособлен к мытью котелков.

Череватов хихикнул, прикрывая ладонью рот.

— Я бы посмотрел на это зрелище: сам князь Ланской моет грязные и вонючие горшки.

— Так, — он окинул меня оценивающим взглядом, — ты в карты играешь?

Я удивлённо вскинул брови:

— Карты? Так в Академии же запрещены азартные игры.

Данила заговорщически улыбнулся.

— Ты забыл, в какой стране живёшь. Строгость закона оправдывается необязательностью его исполнения. Меня пригласили в один студенческий кружок, сегодня первая игра. Ты как?

Я ни секунды не думал. До Академии я частенько играл в карты, зарабатывая на этом. Я был удачлив и обладал хорошей памятью. Только одно меня могло остановить — деньги.

— Данила, а какой там — я замялся, подбирая слова.

Тот быстро смекнул.

— Играют по маленькой, от трёх рублей.

Я удивлённо присвистнул. Для кого-то три рубля — это очень большие деньги: семья из трёх человек где-нибудь в глубинке может жить на них недели две. Череватов оценил моё замешательство по-своему:

— Слушай, если сейчас проблемы с финансами, я могу и одолжить.

Я благодарно улыбнулся ему:

— Не беспокойтесь, граф. Пусть ваша казна будет только на вашей совести. Три рубля найду, а проигрывать я не собираюсь. Только мне надо переодеться.

Мы двинулись к моей комнате, где я достал из-под матраца припрятанный кошелёк и переодел рубаху. Надел обычный свой сюртук, в котором ходил по Васильевскому острову. Сюртук мой был уже поношен, и на нём образовалось пара прорех, которые мне зашивала старая нянька Прасковья. Эту науку простых людей я так и не постиг: постоянно колол пальцы, а швы выходили страшные и сразу бросались в глаза.

Мы двинулись через полутёмные коридоры академии. Череватов шагал уверенно, сворачивая в какие-то боковые проходы, о существовании которых я даже не подозревал. Академия на первый взгляд выглядела спящей, но то тут, то там нам встречались крадущиеся в темноте студенты. Пару раз мы резко сворачивали в тёмные коридоры или заходили в пустые помещения, заваленные всяким хламом, пропуская проводящих осмотр преподавателей.

— Тебе хорошо, — шептал Данила, — к тебе вряд ли кто-то заглянет из преподавателей, ты же вообще на другом конце общежития от всех. Если только Збарский, но я поспрашивал, ему кроме науки ничего не интересно. Он очень хотел работать в академии, но просто заниматься наукой сейчас не разрешают, вот он и вынужден преподавать, а так ему наши проблемы и вообще студенты до одного места.

Попетляв по коридорам ещё минут десять, мы наконец добрались до нужного места. Зелёная дверь посреди большого холла. Данила прислушался, потом осторожно отстучал какой-то замысловатый ритм:

— Специальный сигнал, — пояснил он мне, — если стучат преподаватели, то они просто ломятся, и есть время спрятать всё, что надо спрятать.

Дверь открылась и на нас уставились огромные, слегка захмелевшие глаза. Студент радостно ощерился:

— Данилка, пришёл-таки и друга привёл. А мы уже думали, что испугаешься и не придёшь.

Данила выгнул грудь:

— а вы что же думали, ваша светлость, мы пальцем деланые? Вот, привёл товарища — Всеслав Соколов, с никакого факультета, — Данила покосился в мою сторону, проверяя реакцию.

Семён посмотрел на меня с нескрываемым интересом:

— Наслышаны, ну заходите, — он посторонился, пуская нас, потом выглянул за дверь и осмотрел пустой коридор. — обычно преподаватели сюда не ходят, смотрят на наши собрания сквозь пальцы, но мало ли.

Он запер за нами дверь и наконец протянул мне руку:

— Семён! — просто представился он, — у нас тут титулы не в ходу. Разве можно людей, которые драили вместе котлы, именовать вашей светлостью? Пойдёмте, я вас представлю.

Семён оказался говорливым и весёлым, впрочем, как и вся компания, сидевшая в средних размеров комнате. Здесь стояло несколько круглых столов и за каждым из них кто-то сидел. Студенты (а были это в основном старшекурсники, по крайней мере, ни одного первокурсника я не увидел), резались в карты, болтали. В полутёмных углах сидели парочки и занимались своими делами.

— Товарищи! — голос Семёна взлетел, — позвольте представить вам двух новых участников наших вакханалий — Всеслав и Данила — первокурсники, Данила — Стихийник, а Всеслав...ну, вы сами о нём все слышали. Всеслав, Данила — это все, не буду вам представлять каждого, сами, если захотят, познакомятся.

Студенты тут собрались с разных факультетов. Кто-то был в учебных сюртуках, кто-то переоделся в обычную одежду. В академии не было правила, чтобы все студенты ходили в форме постоянно, главное, чтобы форма была на занятиях и на торжественных мероприятиях. Так что я не смог выяснить, кто с какого факультета, лишь некоторых. Несколько человек точно были с факультета Подчинения, в том числе и Семён, два - с факультета Объединения.

В углу я заметил парня с факультета Воплощения, он сидел в обнимку с тоненькой девочкой, у которой на плече виднелась эмблема Грани. Остальные были без формы. Всего около пятнадцати человек.

Семён, пока мы с Данилой осматривались, достал откуда-то две медных чаши и протянул нам. Из чаши одуряюще пахло вином. Мы с готовностью взяли.«О, а эти ребята умеют жить. Ворованное вино, карты, девицы в углах Одобряю», — весело засмеялся Парадокс.

— За вас, первокурсники! — торжественно объявил он, а все собравшиеся поддержали его такими же медными чашами.

Мы выпили. Вино оказалось превосходным. Семён доверительно пояснил:

— Мы утащили его из погреба Степана Андреевича в прошлом году, жалко, что осталось мало. Пьём только по исключительным случаям, а сегодня как раз первая встреча в этом году. Ну, знакомьтесь с народом.

Семён улыбнулся нам и танцующей походкой двинулся к столу, где сидели две девушки в простеньких платьях.

— Данила, — я посмотрел на товарища, который блаженно улыбался, — а ты как про это всё узнал?

Он легкомысленно махнул рукой.

— Так у меня брат только в прошлом году закончил учёбу, он мне и рассказал, к кому надо подойти. Я и подошёл к Семёну. А он меня и пригласил.

Я поражался его коммуникабельности.

— Друзья, идёмте к нам! — махнула нам стройная блондинка, — будем играть и знакомиться.

Мы с Данилой переглянулись и двинулись к столу в углу. За ним уже сидели трое. Блондинка была в простом светлом платье с глухим воротом. Худощавый парень рядом с ней с тонкими, нервными пальцами был одет в тёмную рубаху без каких-либо знаков отличия. Третий — темноволосый, грациозный и текучий, словно вода; в простом сером жилете поверх белой сорочки, небрежно тасовал колоду. Карты в его руках двигались плавно, словно скользили, будто сделанные из неизвестного металла.

— Мария, — представилась блондинка, протягивая мне изящную руку. Я отметил, что рука у неё была ледяной.

— Иван, — кивнул худощавый. Он не протянул руки, лишь пристально посмотрел мне в глаза, и на мгновение мне показалось, что он смотрит куда-то сквозь меня. — А это Тимофей, наша гроза карточных столов.