Точка опоры. Книга 1

– Нитки маме покупаю, – ответила Вера, чуть отступая в глубину лавки, словно ища защиты у пузатых стеклянных банок с леденцами.

Сергей кивнул, глядя на ее нитки, потом скользнул взглядом по приказчику, который внимательно рассматривал записи в гроссбухе.

– А я за солью. Отец послал, дома соль кончилась, а мы же ею не торгуем. Вот и бегаю, – коротко усмехнулся он. – Курьер, а не студент.

Они помолчали. За окном прогрохотала телега, зацокали копыта. Сергей вдруг спросил тише, уже без улыбки:

– Ты как вообще? Я писал, да ты не отвечаешь подолгу. Я все понимаю – занятия, подготовка к курсам. Просто… хотелось знать.

Вера чуть заметно выдохнула.

– Все по-старому, – ответила она. – Маме помогаю, читаю, занимаюсь много. Времени совсем в обрез.

Он понимающе кивнул.

– А у меня – сама знаешь. Университет, лавка, отец хворает. Жизнь, словом, крутит. – Он усмехнулся углом рта. – Встретиться бы нам когда-нибудь не за солью, что ли. Но это уж как получится.

Приказчик демонстративно громко стукнул костяшками счетов. Сергей шагнул в сторону, уступая Вере дорогу к выходу.

– Передавай маме привет, – сказал он. – И береги себя.

– И ты береги, – ответила Вера и вышла на крыльцо.

На улице было свежо, ветер задувал за воротник пальто, пахло печным дымом, мокрым булыжником и близкой зимой. Она быстро зашагала к своему переулку. Встретились. Поговорили. Разошлись. Все хорошо.

*

Прошло еще несколько дней шитья, чтения и домашних дел. Наконец Вера произнесла за ужином, отставив чашку:

– Мама. Я решила. Весной буду подавать прошение на Женские курсы.

Лидия Григорьевна не подняла глаз от своей чашки. Спросила прямо:

– А после них – что?

– Буду учительницей в гимназии. Или… брать переводы для журналов.

– А кто возьмет на место девушку без связей, без протекции? – тихо, будто извиняясь за свои слова, спросила мать. – Я в твои годы тоже верила, что талант – это пропуск к своему делу. Папа с мамой заплатили последние деньги за уроки у лучшего танцмейстера в Одессе. Меня приняли в театр, у меня появились свои ученицы… Я думала: вот он, мой верный капитал. Потом я вышла замуж за твоего отца и переехала сюда. А потом твоего отца не стало. И весь мой «капитал» испарился в один день. Все вокруг спрашивали: «Без мужа – кто вы такая? Бывшая артистка? Учительница танцев?» Никто не спросил: «А вы – человек?»

Она помолчала. Потом добавила уже ровным голосом:

– Курсы – это хорошо. Но за полугодие ведь надо выложить двадцать пять рублей вперед, а у нас за комнату платить нечем.

– Я буду зарабатывать сама, – упрямо произнесла Вера. – Могу давать частные уроки. Мы можем шить вместе, брать больше заказов.

Мать помолчала, словно раздумывая. Потом произнесла:

– У Марьи Ивановны с первого этажа дочка не может написать сочинение про Базарова. Стыдно, выпускной класс. Может, поможешь? И у Татьяны Николаевны с другого крыльца племянник пишет как курица лапой.

– Сколько брать?

– Начни с полтинника за час. Пусть привыкнут, увидят результат. Если понравится – сами начнут платить больше.

Так начались ее частные уроки. Четыре ученика, по два часа в неделю на каждого. Таблица умножения, французские глаголы, бесконечное выведение ровных нажимов в тетрадях по чистописанию. Даты Бородинской битвы, контурные карты по географии и правила синтаксиса.

Первый урок был у дочери Марьи Ивановны – Катеньки. Ей было пятнадцать лет, это была толстая, застенчивая девочка с вечно влажными от волнения ладонями. Собираясь на урок, Вера надела свое самое новое серое платье с воротником-стойкой. Посмотрела на себя в зеркало, вздохнула и полезла в комод за корсетом. Она понимала: она идет туда не как Вера, а как Вера Петровна, учительница. Нужна была форма. Броня.

Она затянула корсет несильно. Надела платье, сшитое по ее обычным меркам. Теперь, когда талия сделалась тоньше, между сукном и телом осталось немного воздуха – ткань не облегала, а лишь угадывала фигуру.

Вера спустилась по лестнице, стараясь не оступиться на стертых ступенях. Постучала в дверь на первом этаже. Открыла сама Марья Ивановна – полная, гладко зачесанная блондинка, пахнущая духами от «Брокара».

– Ах, Вера Петровна, здравствуйте! Проходите! Катенька, иди скорей, учительница пришла!

Вера вошла в большую комнату. Все поверхности, включая кресла, были накрыты белыми вязаными салфеточками, а в красном углу, на деревянной полочке, стояла икона, перед которой висела лампада на цепочке.

Катя сидела за столом у окна, розовая от волнения.

Час пролетел на удивление быстро и гладко. Вера ничуть не волновалась – говорила спокойно, терпеливо, шаг за шагом разбирая с ученицей образ Базарова. Катя сначала робела, но постепенно осмелела и под конец записала в тетради вывод: «Базаров благороден, потому что не лжет даже себе». Подняла глаза на учительницу.

– А вы правда так думаете, Вера Петровна? Или это только для урока, чтобы словеснице угодить?

Вера помедлила. Потом улыбнулась.

– Правда. Но я думаю еще вот что: Базаров благороден в своем отрицании, но, отрицая любовь и искусство, он отрекся от половины мира – и от половины самого себя. Можно ли остаться цельным, так себя ограничив? Подумайте об этом. На следующем уроке обсудим.

Катенька кивнула.

Марья Ивановна проводила Веру до двери, вручила ей полтинник – теплую, чуть влажную монету. И уже у порога произнесла вежливо:

– Вы очень умно объясняете, Вера Петровна. Но, знаете… платье ваше – оно немного… слишком свободного покроя.

– Благодарю вас, – ровно ответила Вера. – Я учту ваше замечание.

Дома она расшнуровала корсет и с облегчением сняла его, точно сбросила тяжелые стальные доспехи.

Вера подошла к окну. По мокрому сумеречному переулку шла курсистка в коротком пальто и вовсе без шляпы. Ветер трепал ее темные волосы до плеч. Она смотрела ей вслед, пока ее фигура не скрылась за поворотом.

«Она не ходит по домам, где твое платье проверяют на благопристойность, – подумала Вера. – Но, возможно, у нее и вовсе нет этих уроков. Есть что-то другое. Что?»

*

Вера записывала каждый заработанный целковый и каждую копейку:

«Ноябрь 1902: Катя – 4 занятия = 2 рубля. Петя – 3 занятия = 1 рубль 50 копеек. Всего 3 рубля 50 копеек».

Расходы Вера записывала тут же: гривенник – на писчую бумагу, пятачок – на леденцы. На конку старалась не тратиться – ходила пешком. Но когда на улицу обрушивался ливень, приходилось прятаться за пятак внутри синего вагона, и каждая такая трата казалась ей огромной.

Вскоре нашлись новые ученики: сыновья доктора Рогова. Младший Витя постоянно ломал перья и сажал кляксы на чистовик, а старший – толстый, застенчивый Сеня писал диктанты с ужасными ошибками и вечно путал Александра II с Александром III. И еще – гимназистка из шестого класса, с которой Вера разбирала словесность, – но она продержалась только две недели: ее мать рассудила, что девице излишняя ученость ни к чему, лишь бы замуж выйти.

К середине декабря младший Рогов бросил занятия, и Вера вела счет уже только троим постоянным:

«Декабрь: Катя – 4 занятия (2 р.), Петя – 3 занятия (1 р. 50 к.), Сеня – 4 занятия (2 р.), еще двое разовых – 1 р. Итого 6 р. 50 к.».

После Рождества и каникул Катя заболела, Петя уехал в Подмосковье в гости к родственникам. Январь принес всего три рубля с мелочью.

А февраль наступил пустой. Началась масленичная неделя – и на занятиях можно было ставить крест. Ученики в эти дни думали только о блинах, катаниях с ледяных горок и балаганах на Девичьем поле.

Масленицу они с мамой тоже отмечали – по-своему, тихо. О блинах с икрой и жирной сметаной оставалось только мечтать. Но мама заводила тесто на гречневой муке и пекла на старой чугунной сковороде тонкие блины. Вера разводила брусничное варенье кипятком – так получался сладкий соус, – и они садились за стол.

– Ничего, Верочка, – говорила мать. – В марте одумаются, к весенним экзаменам ведь готовить надо будет. А пока... пока будем тянуть.

Во время Масленицы Москва заговорила о костюмированном петербургском бале. В очередях за керосином, за хлебом – все только и говорили о том, что в Зимнем дворце давали маскарад – вся знать явилась в платьях времен царя Алексея Михайловича, в парчовых боярских шубах и кокошниках в жемчуге. Сам царь вышел в золотом кафтане, царица – в древнем венце. Говорили, что в Эрмитажном театре давали сцены из «Бориса Годунова», танцевали до самого утра, а бриллиантов на гостях было столько, что от блеска слезились глаза.

– А графиня Воронцова-Дашкова, слышали ли? – щебетала в очереди за керосином какая-то мещанка в поношенном лисьем салопе. – Нарочно из Петербурга приезжала, платье у самой Ламановой заказывала! А у княгини Юсуповой – сказывают, один только наряд в три тысячи целковых обошелся, и сама была вся в драгоценных камнях, точно икона…

Вера слушала эти разговоры, прижимая к боку пустую жестянку для керосина, и думала: три тысячи. Десять лет моих ежедневных уроков. Столько же лет изнурительного маминого труда. И все это – ради одного-единственного вечера, чтобы походить на боярыню, которой никогда не существовало.

Иногда, отложив несколько копеек, Вера заходила в подвальный иллюзион на Лубянской площади, где за пятачок крутили «движущиеся картинки». Вход в электрический театр был прямо с улицы: в витрине висела печатная программа и были наклеены заграничные глянцевые карточки. На одной из них был запечатлен чугунный снаряд, летящий из гигантской пушки прямо в глаз Луне. У входа мальчишка-контролер, прихрамывающий, в чьем-то чужом, широком в плечах пальто, быстро оглядывал ее: «Одна?» – и, получив молчаливый кивок, отрывал узкий бумажный билетик.

В зале было темно и душно, пахло сыростью подвала, мокрой шерстью пальто и горячим озоном от шипящих углей проектора из окошка будки. Вера садилась на самые задние скамьи – там было дешевле всего. Когда свет гас, тапер у экрана начинал яростно лупить по клавишам разбитого пианино, а на белом полотне мелькали кадры. «Путешествие на Луну» Мельеса она смотрела два раза. Ученые астрономы в цилиндрах забирались в пушечный снаряд, который летел сквозь звезды и вонзался Луне прямо в правый глаз. Луна на экране кривилась, и этот ее человеческий, сердитый взгляд долго не выходил у Веры из головы.

А потом приходилось выходить из подвала на морозную Лубянскую площадь – и снова быть собой. Пять копеек на Луну – а обратно бесплатно.

Февраль за окном тянулся бесконечно: скрип полозьев, обметывание швов, уроки, заполнение требований на новые книги. Однажды вечером, когда одиночество стало невыносимым, Вера достала из шкатулки бумагу и написала:

«Сережа, может, сходим в электрический театр? В.»

Перечитала. И вдруг увидела эти слова глазами Сергея – увидела ту надежду, которую они могли в нем вызвать. Он и так смотрел на нее на балу иначе. Для него она сейчас – связь с прежней гимназической жизнью, когда они втроем гуляли по бульвару и смеялись над пустяками. Послать записку было бы жестоко. Даже если до боли хочется просто увидеть его дружелюбное открытое лицо, услышать голос, не имеющий отношения к чужим урокам.

«Я не могу, – подумала она с досадой. – Не могу сейчас ни с кем сближаться. Ни с ним, ни с…»

Она сложила листок несколько раз. Подошла к голландке, приоткрыла чугунную дверцу топки. Огонь мгновенно схватил сухую бумагу. Слова почернели, свернулись и превратились в серый пепел.

«Прости, Сережа, – подумала она. – Не сейчас. Может быть, потом. Когда поступлю на курсы, тогда и поговорим».

Всего пара месяцев – и она подаст прошение на курсы. И будь что будет. А в синематограф она еще сходит. Если останутся лишние пять копеек.

Точка отсчета

С началом весны ничего не изменилось. Все катилось по прежним рельсам: дать урок за полтинник, помочь матери с заказом и спрятать отложенную монету в шкатулку. Остались в прошлом маленькие радости, которые прежде скрашивали ее жизнь: шумные прогулки с подругами по бульвару, катание на коньках под музыку на Девичьем поле, копеечный чай из самовара в дешевой чайной у Пречистенских ворот. Осталась только библиотека.

Приходя туда, она забирала у конторки сразу стопку книг, предвкушая долгие вечера. Сначала взяла «Историю одного города» – чтобы посмеяться над карикатурными глуповскими градоначальниками. Но смеха не было. Это все творилось прямо сейчас, в ее собственном городе.

Потом опять взяла «Отцов и детей». Ей хотелось спросить у Базарова: «Ну вот вы упрямо отрицали все вокруг – и к чему вы пришли? К пустоте и одиночеству?» Вера закрыла книгу и думала: неужели ее свобода, за которую она так цепляется, пахнет точно таким же холодом?

После она взялась за «Обломова». Она уже читала его когда-то и видела только его смешной халат и лень. Теперь она понимала, почему он лежал. Ей вдруг почудилось, что на самом дне ее собственной души дремлет такая же сонная апатия.

Еще Вера взяла тринадцатый том «Истории России» Соловьева – для подготовки к курсам, «Сказки» Пушкина – чтобы просто отвлечься и ни о чем не думать. И «Семейную хронику» Аксакова. Она читала про огромный, прочный вековой род и ей становилось больно. У нее не было ни теток, ни дядей, ни бабушек с дедушками. Только мама, их бедный быт и память об отце, который кашлял за ширмой.

Как-то раз, возвращаясь из Румянцевской библиотеки, она остановилась у лоточника возле Пречистенских ворот. Купила за две копейки сероватый бумажный фунтик с мелким монпансье.

– Чтобы не чувствовать себя совсем уж затворницей, – сказала она вслух и улыбнулась.

В другой день, спускаясь по ступеням библиотеки, она столкнулась с Ильей.

Стоял апрель. Снег уже почти весь сошел, солнце слепило глаза. Ветер трепал полы пальто и задувал за ворот.

На Илье было темно-зеленое форменное пальто – облегченное, со снятой на весну ватной подкладкой. Форменную фуражку он держал в руке. Слегка отросшие волосы золотились на свету. Под мышкой он сжимал толстый том в твердом переплете – анатомический атлас.

Вера замедлила шаг, крепче перехватила свою связку.

Он поднял голову и увидел ее. Взгляд его на секунду застыл – словно он ждал этой встречи, но все равно оказался не готов.

– Здравствуй, – сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Здравствуй, – ответил он, слегка наклонив голову.

Они постояли молча. Ветер налетел со спины, затрепал полы его пальто и вывернул поля Вериной шляпы. Она придержала тулью свободной рукой.

За эти месяцы его образ в ее памяти успел поблекнуть. Но сейчас, глядя на него, она почувствовала себя так, словно та часть ее мира, которую она считала потерянной, вернулась.

Илья изменился: стал еще выше, шире в плечах. Черты стали резче, под глазами залегли тени. Взгляд его оставался таким же прямым.

– Как дела твои? – спросила она.

– Ничего. Первый курс кончаю. А у тебя?

– Тоже все по-старому. Даю уроки. Готовлюсь к курсам.

Он снова кивнул. Вера незаметно перевела дыхание и плотнее прижала к себе стопку книг. Не опустила глаза, продолжая смотреть на него спокойным взглядом. Ей слишком важно было остаться в его глазах той, что идет своей дорогой, к своей цели.

– Тяжело учиться? – спросила она, сама не понимая, зачем спрашивает.

– Тяжело, – признал он просто. – Латинская номенклатура эта бесконечная, зубрежка до полуночи… Но… захватывает. Когда начинаешь понимать, как устроено живое тело, как работают мышцы, сосуды, нервы – мир становится понятнее, что ли. Закономернее.

– Ты всегда хотел понимать, как устроено все кругом, – тихо сказала Вера. – Теперь будешь знать, как устроен человек.

Он слегка усмехнулся.

– Человек устроен куда сложнее, чем мир. Мир можно описать формулами. А человека… человека надо лечить. Или хотя бы не навредить ему.

Помолчали. Совсем рядом редко и размеренно зазвонил колокол – ударили к вечерне в Николе на Ваганькове.

– Ну, я пойду, – сказала Вера, перехватывая книги поудобнее. – Уроки ждут.

– Удачи тебе, – коротко ответил он.

Она кивнула и пошла вниз по ступеням, чувствуя его взгляд. Перейдя в Малый Знаменский, Вера все-таки оглянулась. Илья стоял на том же месте и смотрел на нее. Встретившись с ней глазами, он отвернулся, поправил под мышкой громоздкий атлас и зашагал к дверям.

Дома она вывела в дневнике:

«2 апреля. Встретила Илью у библиотеки. Он – студент-медик, первый курс. Сказал: Дела ничего. Я ответила то же самое. И поняла: он уже – там. В своем будущем. А я все еще – здесь. Пытаюсь дойти до своего».

*

Вечером Илья долго ждал конку на углу Мясницкой. Но, рассудив, что три копейки до Пречистенских ворот – это полтора фунта ржаного хлеба, махнул рукой и пошел пешком. Спустился по Театральному проезду к Охотному Ряду, миновал Моховую, Волхонку и зашагал дальше, вглубь Пречистенских переулков.

Сапоги увязали в апрельской жиже. Вдоль улиц горели газовые фонари, отражаясь длинными бликами в лужах.

Сегодня был урок у сына купца второй гильдии. Купец держал галантерейный магазин на первом этаже своего особняка.

Мальчик был неглуп, но ленился соображать. Илья объяснял ему словообразование неправильного латинского глагола ferre. Он раскладывал устройство языка на составные части: как от одного корня расходятся десятки значений, а приставка меняет направление.

Пока гимназист корпел над упражнением, скрипя перьевой ручкой и бормоча правила под нос толстыми губами, Илья повернул голову в сторону окна. На город спустились сумерки. Фонари уже зажглись, и мокрая мостовая блестела, как темное зеркало.

И внезапно перед глазами встало не ее лицо – хотя оно не выходило из головы весь вечер, – а тот резкий удар связки книг о скулу. Кость под глазом на секунду прошило тупой болью.

Он непроизвольно дернулся. Ученик поднял на него выжидающий взгляд. Илья продолжил ровным голосом:

– Ты пропустил здесь связку. Смотри. Ferre – это основа, корень. Отсюда: affero – приносить, aufero – уносить, confero – собирать. Понимаешь механику? Приставка меняет направление, а основа остается прежней.

Ученик закивал, торопливо записывая. Илья смотрел, как кончик пера царапает бумагу, но мыслями был уже не здесь. Он думал о том, что она – есть. Ходит по этим же сырым переулкам. И упрямо пробирается наружу сквозь бедность, мещанские придирки и душные чужие комнаты. Ее стержень оставался цел.

Урок кончился. Мальчик захлопнул тетрадь и убежал в столовую ужинать. По всему дому разносился запах жареной рыбы и моченых яблок. Грузная купчиха в бархатном платье отсчитала Илье рубль с четвертаком – на пятнадцать копеек больше обычного.

– За усердие, – проговорила она, глядя куда-то мимо его лица.

Илья поблагодарил и спрятал монеты во внутренний карман тужурки. Там уже лежали полтора рубля, заработанные с утра у других учеников. Всего два рубля семьдесят пять копеек за один день. Апрель – самый прибыльный месяц: скоро переводные экзамены, и родители хватаются за голову. У него и самого на носу были весенние испытания, так что приходилось выкраивать время по минутам, чтобы успевать повторять лекции.

Выйдя на улицу, он полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух. Домой отправился пешком и по дороге сводил в уме цифры. Казенное квартирное довольствие – восемнадцать рублей. Уроки принесут еще рублей двенадцать-пятнадцать. Итого около тридцати рублей. Минус двенадцать за комнату, да еще рубль нужно отослать матери в Егорьевск. Остается семнадцать. На прочие расходы необходимо уложиться строго в полтинник в день – и тогда к концу месяца останется небольшой запас.

В последнем письме мать писала: «Макар Тихонович отошел в марте. Царствие ему небесное. Мы с Натальей Семеновной теперь вдвоем кукуем, она все спрашивает: Как там Илюша? Ждет твоих писем так же, как и я. Ты, сынок, деньги трать на себя, у нас тут все слава Богу.»

Илья теперь жил в меблированных комнатах в Малом Левшинском переулке. В старом доходном доме его ждала комната номер десять. «Десятая палата», – как он иронично называл ее про себя.

Он поднялся на второй этаж и толкнул дверь, ведущую в длинный коридор. Из-за тонких стен доносились звуки скученной жизни: надсадный кашель пожилого бухгалтера из девятой комнаты, приглушенный спор студентов-технологов из двенадцатой: «Ты Маркса не понял, он ведь про прибавочную стоимость… – А ты цену на сахар в лавке видел? Вот тебе и вся прибавочная стоимость!». А в одиннадцатой комнате было тихо – там жила молодая вдова Полина Сергеевна, наборщица из синодальной типографии. Должно быть, она уже спала, настоявшись до ломоты в спине среди наборных касс.

«Десятая палата» была узкой: шагов пять в длину и всего три в ширину. У стены стояла железная кровать с пружинным матрасом, над изголовьем высились книжные полки: массивный анатомический атлас Тольдта, купленный по случаю у выпускника-медика, учебники, лекционные тетради. На нижней полке особняком стояли художественные книги. В углу – умывальник с позеленевшей жестяной раковиной, мутное маленькое зеркало, у окна – заваленный конспектами стол.

За двенадцать рублей в месяц хозяйка давала только комнату. Стирал он сам по воскресеньям – в подвале для жильцов была устроена прачечная: два чугунных крана с ледяной водой и ржавый кипятильный куб. С едой тоже кое-как справлялся. Некоторые жильцы договаривались с хозяйкой о полном пансионе, но десять рублей сверх платы за комнату оставили бы его без гроша. Поэтому он или ходил в студенческую столовую, где за двенадцать копеек давали щи и жирное жаркое, или готовил сам на общей кухне. На дрова жильцы скидывались сообща, и каждый ревниво следил, чтобы сосед не занимал конфорку дольше положенного. Илья научился самому простому: варил картошку в мундире и жарил яичницу на постном масле. За сложное не брался – боялся испортить продукты. Получалось не каждый раз: то подгорит, то пересолит.

Поздно вечером, когда он сидел над раскрытым учебником анатомии, керосинка вдруг замигала. Пламя съежилось, побледнело, сползая к самому венчику горелки. Пахнуло чадом.

Илья чертыхнулся про себя: забыл купить керосин днем, а лавка внизу уже закрыта. Свечи тоже все вышли. Без света оставаться было никак нельзя – завтра в восемь утра предстояло сдавать экзамен прозектору Алтухову, а в голове до сих пор была путаница: где tuberculum, где condylus, а где processus.

Он вздохнул, наскоро застегнул пуговицы тужурки и вышел в коридор – авось у кого-то из соседей найдется хотя бы полчашки до утра.

Коридор освещался единственной прикрученной керосиновой лампой у входа. Пахло сыростью и махоркой. Илья уже занес было руку, чтобы постучать к технологам, как вдруг дверь одиннадцатой комнаты тихо приоткрылась, и в коридор вышла Полина Сергеевна.

На ней был темный ситцевый капот поверх ночной сорочки, в руках она держала пустой медный чайник – видно, шла на кухню к крану. При слабом свете он разглядел ее лицо: утомленное, с глубокими тенями под глазами. Волосы были убраны под косынку, из-под которой выбивались чуть влажные пряди.

– Извините, – сказал Илья. – Керосин закончился. Не найдется ли немного отлить до утра? Завтра же куплю и верну.

Полина Сергеевна помедлила секунду, кивнула и вернулась к себе. Илья стоял у порога, пока она возилась у своего низкого шкафчика. Комната у нее была точно такая же, как у него, но имела другое, женское лицо. На крючке у умывальника висело вышитое крестиком полотенце, на деревянной полочке у зеркала стоял аптечный флакон с розовой водой, а платяной угол у кровати был прикрыт ситцевой шторкой. На подоконнике стоял горшок с геранью. На столе рядом со стопкой книг лежали длинные серые листы свежих гранок. От них слабо тянуло типографской олифой.

Полина Сергеевна достала жестяную банку, протянула ему. В дверном проеме она выглядела совсем маленькой.

Илья поблагодарил, вернулся в свою комнату и долил горючее. Вернул ей посуду и полез в карман:

– Сколько я должен?

Она качнула головой.

– Не надо. У меня муж покойный тоже студентом был, – ее голос звучал чуть хрипловато. – Я знаю, как это бывает.

Илья помялся, убирая медную трешку. Сказать что-то еще было неловко. Но и просто поворачиваться спиной – тоже.

– Вы поздно сегодня, – заметил он, кивая на чайник. – Со смены?

– С дневной, – ответила она. – С восьми утра до восьми вечера. Сейчас вот чайник поставлю да хоть немного посплю. – Она слабо улыбнулась. – А вы все учитесь? Я иногда вижу из коридора – у вас лампа далеко за полночь горит.

– Экзамены скоро, – ответил Илья. – Остеологию сдаем. Кости, латынь.

– Кости? – она едва заметно повела бровью. – Это... по книгам? Или по настоящим скелетам?

Илья усмехнулся уголком рта.

– По-настоящему. В анатомическом театре. Там все равны – и богатые, и бедные. Только белые кости остаются.