Точка опоры. Книга 1

Утром, уходя к ученице, мама поцеловала ее в лоб и положила на ее стол сверток, в котором обнаружилась новая бархатная лента для волос, с вышитой серебряной нитью каймой. Дорогая вещь, совсем не по их карману. Вера хотела было спросить, откуда такая роскошь, но мать только улыбнулась:

– Ты у меня умница. Заслужила.

Надя и Лиза подарили открытку с аляповатыми розами и выведенными витиеватым почерком пожеланиями счастья и успехов. А после занятий Вера как обычно пошла к Румянцевскому музею, который был по пути домой. Она не думала ни о чем таком – просто обычный день, привычный маршрут. А вечером они с мамой попьют чай с пирогом.

Она взяла новые книги и вышла на крыльцо, щурясь от яркого весеннего света. И у самых ворот столкнулась с ними. Юноши как раз шли в библиотеку. Увидев Веру, они притормозили.

Широко улыбаясь, Сережа выудил из кармана шинели блокнот в темно-синей клеенчатой обложке – товар из отцовской лавки, где был небольшой отдел с канцелярией.

– Для умных мыслей! Чтобы не разлетелись, как воробьи.

Илья же молча вытащил из-под тетрадей в своей связке книгу – «Записки охотника» Тургенева – не библиотечный, а его собственный том, с затертым корешком и чуть замятыми уголками переплета.

– Возьми, – сказал он просто. – Я уже все для себя вычитал.

Вера растерянно перевела взгляд с книги на Илью.

– Но откуда вы узнали?

– Земля слухом полнится, Вера Петровна, – весело вставил Сережа, приподнимая фуражку. – Главное, что мы успели вовремя.

Дома, в своей комнате, Вера зажгла лампу и только тогда открыла книгу. На форзаце было выведено чуть угловатым почерком:«Вере. Илья. 8 апреля 1901».Она медленно перелистала страницы – на полях то и дело мелькали его аккуратные карандашные пометки: «Да!», «Сравни», «Важно».

Она легла и положила книгу под подушку. От мысли, что он держал эту книгу в руках, говорил с текстом и выводил эти скупые слова, а потом отдал книгу ей, внутри становилось по-настоящему тепло. Вера закрыла глаза, чувствуя, как ее ладонь нащупывает сквозь наволочку твердый угол тургеневского переплета.

Уроки под липами

После того разговора в каменной нише оба словно отступили на шаг. Они не обсуждали это – просто молча вернулись к привычной дистанции. Словно то касание вышло слишком близким, и теперь обоим требовалось время, чтобы справиться с этим.

Встречи в библиотеке, у ларька и на Пречистенском бульваре стали реже. В гимназии наступала горячая пора: последние контрольные, вызовы к доске, бесконечное конспектирование и зубрежка.

Апрельские дни стояли обманчивые. Стоило солнцу пригреть по-весеннему и превратить сугробы в грязные ручьи, как тут же налетал резкий ветер с реки, и раскисшую жижу под ногами снова схватывало коркой льда. Воздух пах сыростью и талой землей. Дни удлинялись, напоминая, что до выпускных испытаний осталось всего ничего.

Девушки ходили с темными кругами под глазами, нервно грызли карандаши и судорожно листали учебники на переменах. Для многих на кону стоял итоговый аттестат с хорошими отметками, дававший право на работу учительницей в начальных классах или место телеграфистки на казенной станции. Вера же знала: без твердой четверки по математике ее просто не возьмут в педагогический класс.

Математика давалась ей хуже всего, и при одном ее упоминании холодело под ложечкой. Она могла часами следить за поворотами сюжета у Толстого или Достоевского, но текст условий задач и сухие формулировки уравнений вызывали у нее тревогу одним своим присутствием на странице.

Однажды Вера столкнулась с Сережей на выходе из библиотеки, и они пошли вместе в сторону Малого Знаменского. Угловой ларек еще работал, и он предложил взять по стакану чая. Ильи в последнее время не было видно – он до ночи сидел у купеческих детей, подтягивая их оценки перед экзаменами. Вера встречала его лишь в читальном зале, да и то мельком.

– Попроси Илью позаниматься с тобой, – сказал Сережа, шумно дуя на кипяток. – Он объясняет так, что даже до моей садовой головы все быстро доходит.

– У него же и так есть ученики, – возразила Вера. – Откуда у него время. И он платный. Да и…

– С тобой – иначе, – перебил Сережа. – Он с друзей плату не берет. Мы с ним в том году так и сошлись: я латынь корячил, подошел к нему спросить про этот аблатив абсолютный. Он объяснил суть, и все стало на свои места. Он сказал тогда: «Если не поймешь систему, зубрить без толку». Я неделю потом разбирал тексты, а он даже не спрашивал, понял я или нет. Знал, что разберусь.

Он помолчал, потом улыбнулся:

– С тобой, думаю, так же будет. Подойди, спроси. Он не откажет.

Вера промолчала, разглядывая свой стакан. Зная, как он пашет, казалось неправильным просить его заниматься с ней даром.

В субботу она пришла в библиотеку немного раньше обычного. Попросила у конторки свежий номер «Вестника Европы» и присела на длинную дубовую скамью у окна, выходившего во внутренний двор. Листала страницы, не вникая в текст.

Когда в воротах двора показалась знакомая высокая фигура, ее пальцы на полях журнала на мгновение замерли. Илья шел быстро, привычно придерживая фуражку от порывов ветра. На нем была шинель, которая без зимней подстежки плотнее облегала плечи. Вера смотрела, как он скрывается под навесом парадного входа, и только тогда поднялась, сдала дежурному «Вестник» и спустилась по лестнице на первый этаж, к вешалкам.

В вестибюле пахло сырым сукном и половой мастикой. Вера подошла к гардеробу и присела на край скамьи, делая вид, что перешнуровывает ботинок.

Илья вошел, снял фуражку и сразу заметил ее. Не удивился – просто кивнул и остановился у вешалок, расстегивая пуговицы шинели. Он смотрел на нее без вопроса во взгляде, просто ожидая.

– Здравствуй, – сказала Вера, поднимаясь со скамьи.

– Здравствуй, – ответил он.

– Ты сегодня без Сережи? – спросила она, просто чтобы начать разговор.

– У него отец заболел, – отозвался Илья. – Остался помогать приказчику в лавке.

Наступила пауза, которой никогда не бывало в разговорах с Сережей – тот заполнял их болтовней и шутками. Илья, впрочем, судя по всему, не замечал никакого напряжения. Он просто смотрел на нее и ждал, пока она заговорит.

– Ты что-то хотела? – спросил он наконец.

Вера решилась:

– Ты… не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.

Сказала это – и сразу почувствовала, как к лицу прилила горячая кровь.

Илья спокойно кивнул – без лишних слов и ободряющих улыбок.

– Хорошо. Давай завтра. Встретимся в два, после занятий, у Малого Знаменского. Оттуда пойдем к Пречистенскому бульвару.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Не пристально, но так внимательно, что Вера на мгновение забыла как дышать.

– До завтра, – сказал Илья и отдал шинель гардеробщику.

Вера надела пальто и вышла на улицу. Только через полквартала она заметила, что пальцы в перчатках напряжены и слегка поджаты, а дышит она чаще – как после бега.

Так они и стали заниматься. Вот уже третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам – сначала на бульваре, а потом, когда холодало, перебирались в читальню.

На бульваре они сидели на чугунной скамейке под липами. Деревья только начинали зеленеть – первой робкой зеленью, еще не успевшей покрыться городской пылью. Между ними на скамье лежал раскрытый задачник. Илья объяснял – тихо, методично, глядя на страницу. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась такая уверенность, что формулы переставали пугать. Мало-помалу Вера ощущала, как математический хаос в ее голове укладывается в систему.

Она решала задачи в своей тетради, изредка задавая ему короткие, точные вопросы. Пока она сосредоточенно выводила решение, он на мгновение задерживал взгляд на ее лице – и тут же отворачивался, пока она не заметила.

Жизнь на бульваре текла своим чередом: няньки в легких пальто и светлых капорах катили коляски, проходившие мимо студенты вполголоса обсуждали свои дела. Старушки в платках сыпали крошки голубям, гулявшим прямо под ногами прохожих. От уличного ларька тянуло ароматом выпечки и чая – кто-то грелся, прихлебывая его из стакана, хотя солнце припекало почти по-летнему. Никто не обращал внимания на двух гимназистов, склонившихся над задачником – обычная картина весеннего московского дня.

Илья сидел рядом, но не слишком близко. Его форменная летняя рубаха была слегка расстегнута у воротника, рукава закатаны; кожаный ремень с тяжелой металлической бляхой он снял и положил на скамью рядом с фуражкой. Его вьющиеся волосы отливали медью на солнце. Вера ловила себя на том, что засматривается на эту игру света, и тут же отводила взгляд. Илья переворачивал страницы задачника, и всякий раз она невольно задерживала взгляд на его предплечьях, на которых проступали вены.

На Вере было обычное гимназическое платье с черным фартуком, коса, перехваченная новой синей бархатной лентой, касалась своим концом деревянной планки скамьи. Илья иногда задерживал взгляд на этом живом, движущемся черном кончике, но быстро отводил.

Когда солнце начинало садиться и воздух становился прохладным, они перебирались в читальный зал. Там они сидели за угловым столом, передавая друг другу задачник. Мерно тикали часы, пахло старыми книгами, мастикой и кожей переплетов. Иногда их взгляды встречались поверх страницы. Он кивал ей: «Правильно». Она едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова утыкалась в свою тетрадь.

Илья всегда объяснял терпеливо, спокойно. Не говорил: «Это же элементарно!» Он говорил: «Давай разберем еще раз. Ты на верном пути». И формулы в тетради вдруг начинали слушаться – будто он просто подставлял плечо там, где она спотыкалась.

После одного из таких уроков, раздеваясь у себя в комнате, Вера вдруг поймала себя на том, что все еще слышит звук его голоса – низкий, спокойный. И подумала, глядя на свое отражение в темном стекле окна: «А если бы он вдруг спросил не про эти биквадратные уравнения, а про что-то другое… я бы, кажется, ответила».

До выпускных испытаний оставались считанные дни. Вера все еще боялась – но теперь не столько провала, сколько того дня, когда этот законный повод встречаться просто исчезнет.

*

Экзамены прошли строго, даже сурово. Но Вера выдержала. Пять «пятерок», две «четверки» – в том числе по математике, за которую она так боялась, – и похвальный лист педагогического совета.

В середине июня выпускницам вручали аттестаты. В душном актовом зале, где пахло дешевыми духами, мылом и мастикой, начальница – грузная генеральша в шелковом синем платье и с медальоном на груди, – вручила ей аттестат. Бумага еще пахла типографской краской, на ней были выведены казенные слова: «Окончила полный семиклассный курс наук». Она давала право на звание учительницы начальных классов – и главное, открывала дорогу в педагогический восьмой класс, ради которого она так старалась всю весну.

Вера держала этот лист в руках и ощущала себя странно. Столько лет зубрежки и страха – и все. Одна страница, которую можно просто спрятать на дно шкатулки.

– А в частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, – шепнула Лиза, когда они втроем спускались по лестнице. –Играет оркестр, шампанское наливают. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки…

– А у нас – чай с сушками да нотация о скромности, – отозвалась Надя, складывая плотный лист вчетверо и пряча его в ридикюль. – И напутствие на прощание: «Помните, девицы, ваше предназначение – семейный очаг, а не стремление к самостоятельности».

Дома Вера сложила лист и спрятала его на дно лакированной деревянной шкатулки. Там лежали обрезки лент, нитки, сухие веточки лаванды для аромата, старые письма, афиша одесского театра: «Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг». Сбоку лежала карточка отца, сделанная еще до его болезни – русые, гладко зачесанные на пробор волосы, аккуратные усы и рука на эфесе парадной шпаги. Отец на фотографии смотрел на нее строго, но не сурово, будто говорил: «Держись, Верочка. Я рядом».

Впереди был педагогический класс при гимназии. Не потому что Вера мечтала учить детей, а ради надежды на лучшее место. К тому же ее, как и прежде, обещали освободить от платы за обучение. Еще один год отсрочки перед тем, как реальность окончательно вступит в свои права.

Вера знала: в сентябре мать снова понесет прошение к начальнице. Снова будет предъявлять свидетельство о смерти отца, справку о маленькой вдовьей пенсии и унизительное свидетельство о бедности из полицейского участка. Всякий раз им было страшно, что теперь – откажут.

На Высшие женские курсы принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год все равно было бы нечем. Да и будет ли толк от этих курсов через четыре года, когда права выпускниц толком не ясны… А здесь – всего год, и звание домашней наставницы на руках.

Вера закрыла шкатулку и старалась не думать об этом.

*

В один из последних дней июня, когда Москва изнывала от жары, Вера вдруг встретила Илью у крыльца Пашкова дома.

Она пришла сдать книги перед отъездом. Они с матерью должны были поехать на дачу к знакомой купчихе: мать собиралась учить ее дочерей танцам, а Вере определили место компаньонки – читать им вслух по вечерам и слушать их бесконечные сплетни. Илья спускался по ступеням с пустыми руками – видимо, уже сдал книги. На его лице было сосредоточенное выражение, как будто он о чем-то размышлял.

Они столкнулись нос к носу. Но теперь между ними не было раскрытого задачника, а значит – и законного повода остановиться.

– Здравствуй, – сказала Вера первой.

– Здравствуй, – ответил он.

Наступила заминка. Только теперь не было страницы, в которую можно было бы смотреть.

– Спасибо, – произнесла Вера, глядя немного в сторону, на деревья в парадном дворе – июньское солнце слепило глаза. – Без тебя я бы не справилась.

– Ты сама справилась, – ответил Илья. – Я был лишь… подспорьем.

Она улыбнулась. Только он мог так выразиться. Она пыталась подобрать слова, но так ничего и не добавила.

Помолчали.

– Теперь Герье? – спросил он.

– Педагогический класс, – коротко ответила Вера.

Илья не стал спрашивать «почему». Деньги, возможности, конкурс – все это и так было понятно.

В этот момент откуда-то снизу вынырнул Сережа. Он был раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.

– А вот вы где! – воскликнул он. – Я уж думал, вы оба уехали из города. Жара – сил никаких нет! – Он хлопнул Илью по плечу. – Ну что, профессор? Ты наконец собираешься отдыхать?

– Придется, – усмехнулся Илья.

– А мы тогда, – Сережа подмигнул Вере, – заберем этого упрямого человека и утащим пить холодный квас к Никитским. Ты тоже право на отдых имеешь!

А в последний день перед отъездом Вера снова случайно встретила Сережу недалеко от Пречистенских ворот. Они присели на чугунную скамью, и разговор сам собой свернул к Илье – сам он на тот момент уже уехал к матери в Егорьевск.

– А вы с ним… – Вера запнулась, подбирая слова. – Вы подружились после того, как он помог тебе с латынью?

Сережа задумался, разглядывая старые деревья.

– Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает к себе в душу. – Он сорвал листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. – С ним непросто. Он молчаливый. Но на него можно положиться. Надежный он.

Они помолчали. Потом Сережа добавил, глядя на нее:

– А ты ведь тоже… не такая как все. Не похожа на других гимназисток. У них в голове одни шляпки да пикники. А у тебя взгляд такой… строгий. Как будто ты все время ждешь подвоха от жизни.

Вера не знала, что отвечать.

– И Илья такой же, только с другого боку, – продолжал он. – Вы с ним прямо как у Пушкина про лед и пламень. Илья – это лед на Москве-реке, чистая физика и холодный расчет. А в тебе, Вера, пламень горит, хоть ты его и прячешь под строгим взглядом. – Сережа хитро прищурился. – А я при вас, выходит, вроде кочерги? Чтобы этот лед колоть и костер шевелить, а то ведь вы совсем в своих углах окоченеете.

Она снова не ответила, лишь крепче сжала пальцами ручку старенького маминого ридикюля.

А Илья, сидя в тот вечер на жесткой деревянной лавке зеленого вагона, увозившего его в Егорьевск, думал не о дорожной духоте, не о деньгах и не о ждущей его матери. Он вспоминал, как она стояла в их последнюю встречу на ступенях Румянцевского музея – в своем скромном платье, с тяжелой косой, упавшей на плечо, и упрямым взглядом, из-за которого он чуть не бросил все свои графики, чтобы просто позвать ее завтра в Сокольники. Но они так и попрощались в тот день у ларька с квасом, оставив все как есть – до самого сентября.

Цена мечты

В сентябре случились первые заморозки. По утрам трава вдоль Пречистенского бульвара, по которому Вера шла в гимназию, покрывалась тонким слоем инея, который хрустел под подошвами. Она любила это время года: жара спадала, воздух казался чистым и вкусным. В переулках уже пахло дымом и антоновскими яблоками, которые продавали на каждом углу.

Вера переступила порог родной гимназии уже не ученицей, а воспитанницей педагогического класса.

Она вошла в раздевалку, где пахло сырым сукном и нафталином. Младшие ученицы возились у вешалок, испуганно отшатываясь от старших. Вера поймала на себе несколько любопытных взглядов – Лагодина, выпускница, та, что с косами.

Она уже потянулась к крючку, когда сзади на нее кто-то налетел. Она пошатнулась, схватилась за стойку и обернулась.

Перед ней стояла первоклассница. Остриженная по-мальчишечьи, с неровной челкой, словно ее резали дома наспех, она смотрела на нее со странным детским вызовом. Черный передник ее платья перекрутился набок, а воротничок был пришит немного кривовато. Девочка подняла с пола упавший ранец и хрипловато сказала:

– Простите. Я нечаянно.

– Как тебя зовут? – спросила Вера негромко, удивляясь вызову, с каким эта малявка смотрела на старшую.

– Марина, – ответила та и, помедлив, добавила: – Из первого класса.

– А я Вера. Из педагогического. – Она чуть улыбнулась. – Ничего, Марина, привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.

Девочка коротко, по-деловому, кивнула, повернулась и убежала. Из-за пояса ее фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок и плавно опустился на паркет.

Вера наклонилась и подняла бумажку. На ней карандашом были выведены две неровные, крупные строчки:

«В зале музыка замолкла, старый дом давно молчит.

Я сижу у темной шторы – ночь со мной одной грустит».

– Погоди! – окликнула ее Вера, но девочка уже скрылась за поворотом коридора.

Вера спрятала находку в ридикюль – отдаст при первом же случае.

Она повесила старенькое пальто на крючок, поправила воротник и остановилась перед мутным зеркалом в углу. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом платье, с длинными рукавами и глухим высоким воротом. Сукно мать купила еще два года назад по случаю, когда Вера перешла в шестой класс. Сама пошила ей платье с расчетом на то, что его хватит до выпуска. Расчет оправдался – ткань была долговечной, плотной, и перед началом занятий в педагогическом классе мать просто распорола боковые швы, выпустила припуски – и платье сидело как надо. Хотя Вера уже успела возненавидеть этот казенный коричневый цвет.

В педагогическом классе правила смягчались: воспитанницам разрешалось ходить в своих платьях, если они были темными и скромными. Но Вера просто донашивала старую форму – другого подходящего платья у нее не было. Она поправила косы и вышла в коридор.

Там она сразу же наткнулась на учительницу истории Анну Владимировну, которая вела у нее уроки с пятого класса и до выпуска. Та взглянула на ее косы и устало вздохнула:

– Госпожа Лагодина… когда же вы наконец научитесь убирать волосы по-взрослому? Взрослая девица, а все как девчонка.

Вера подняла на нее глаза:

– Мне так удобнее, Анна Владимировна.

Историчка замолчала, разглядывая ее чистый воротничок и старое, тщательно выглаженное платье. Взгляд ее потеплел.

– Что ж, – сказала она. – Идите. Удачи вам.

Воспитанниц педагогического класса было немного – человек двенадцать. Вериных прежних подруг среди них не было, зато из параллельного отделения, с которым они раньше почти не общались, пришло несколько девушек, знакомых ей лишь смутно, по лицам. Рыжая Зинаида Огнева, дочь псаломщика из Зарядья, – она сидела за последней партой, уткнувшись в учебник, хотя им еще ничего не задавали. Елена, дочь купца второй гильдии, – Вера не помнила ее фамилии, – сразу дала понять, что она здесь для кругозора. Она то и дело расправляла кружевные вставки на рукавах, словно боялась, что они исчезнут, если другие не будут на них смотреть. Сестры-двойняшки Гнедины – дочери присяжного поверенного, – они высокомерно переглядывались и даже тетради раскладывали так, чтобы отгородиться от остальных. Приятная Катя Смирнова попыталась было завести с Верой разговор, но та ответила сухо, мельком.

Новые девушки не были хуже или лучше прежних – они просто были другими. Раньше Вера была частью стайки, пусть и не самой заметной. Теперь ей было легче держаться особняком.

По сути, с прежней жизнью ее связывали только два человека. И те – юноши, гимназисты из восьмого, выпускного класса из Первой мужской. Мысль о них подбадривала Веру каждое утро.

А жизнь перед ними ставила те же жесткие вопросы – только с мужской стороны.

Илья окончательно выбрал медицинский факультет.

– Без латыни – не пройти, – сказал он как-то Сереже. – Но я ее одолею. Вызубрю, вколочу в память. Даже если придется читать до рассвета.

Он говорил это без рисовки, но Сережа чувствовал: так и будет.

Сам же он выбрал юридический факультет. Не из веры в высокое правосудие, а потому что его отец, купец второй гильдии, считал это единственным местом, где могут научить чему-то полезному для коммерции. Старик любил повторять, что настоящему торговому делу учит только сама жизнь за прилавком, но вот законы и судейские уловки знать надо.

– Там, говорит, учат не правила запоминать, а строить аргументы, – пересказывал он Илье. – А это, мол, в торговле пригодится. И еще сказал: «С деньгами и без ума проживешь, а без ума и с деньгами – только до первой сделки». Так что пойду учиться на умного.

Вера знала это от Сережи – они иногда пересекались на улице или у читальни, перебрасывались парой фраз и расходились. Илью же она не встречала вовсе – тот весь день бегал по урокам, а по ночам зубрил латынь и разбирал сухие главы из анатомии профессора Зернова.

У них у обоих была дорога – у каждого своя. А она стояла на месте и смотрела им вслед.

Они оба знали, куда идут. У них была цель – у одного медицина, у другого – юриспруденция, – и они оба шагали в ту сторону. А она стояла, придавленная педагогическим классом, который был не выбором, а компромиссом.

У самой Веры тоже была мечта – Высшие женские курсы. Имя профессора Герье звучало для нее как пропуск в совсем иной мир, На курсах давали подлинную науку: всеобщую историю, филологию, философию. Право на ученую работу и мысль.

Но между мечтой и возможностью лежала пропасть, которая измерялась не верстами, а рублями.

В десятых числах сентября начальница гимназии вызвала Веру к себе в кабинет. Она окинула ее долгим изучающим взглядом.

– Вы, кажется, грезите о курсах, госпожа Лагодина? Это похвально. Но имейте в виду: конкурс в этом году был огромный – четыре человека на место. И средства на обучение нужны немалые. Теперь о вашем прошении. Мы, разумеется, рассмотрим его на попечительском совете, но обнадеживать вас я не стану.

Вера слушала, опустив глаза, и считала про себя. Она перебирала эти цифры уже много раз, в темноте комнаты, глядя на белеющего в ночи ангела над дверью.

Пенсия после отца – десять рублей в месяц. Ничтожная сумма, но без нее они бы и вовсе не протянули.

Мамины уроки танцев. Их нынче мало. В Одессе Лидия Гринберг танцевала в частном театре и ее имя печатали на афишах, но здесь никому не было до этого дела. Изредка ее звали в богатые дома – учить хозяйских дочерей делать реверансы, танцевать мазурку и держать спину. За это платили от семидесяти копеек до рубля. В удачный месяц набегало рублей четырнадцать, в плохой – от силы семь.

Шитье. Мама бралась за любую работу – подшить подол, перелицевать старый жакет, положить незаметную латку. За это платили копейками, но зато регулярно. Лишь пара постоянных клиенток давали по три рубля за сложную переделку. В месяц выходило еще рублей шесть.

Вера сводила в уме цифры: пенсия – девять, уроки – одиннадцать, шитье – шесть. Итого двадцать шесть рублей на двоих. В лучшие месяцы – тридцать.

А дальше начинались траты.

Две комнаты во 2-м Ильинском переулке – двенадцать рублей ежемесячно. Хозяйка держала за них цену пониже из уважения к памяти Петра Сергеевича, но эти деньги были самым тяжелым расходом.