Точка опоры. Книга 1

– Попроси Илью позаниматься с тобой, – сказал Сергей, шумно дуя на кипяток. – Он объясняет так, что даже до моей садовой головы все быстро доходит.

– У него же и так есть ученики, – возразила Вера. – Откуда у него время? И он платный. Да и…

– С тобой – иначе, – перебил он. – Он с друзей плату не берет. Мы с ним в пятом классе так и сошлись: я латынь корячил, подошел к нему спросить про этот аблатив абсолютный. Он объяснил систему – и все стало на свои места. Сказал: «Если не поймешь систему, зубрить без толку».

Сергей немного помолчал.

– С тобой, думаю, так же будет. Подойди, спроси. Он не откажет.

Вера промолчала, разглядывая свой стакан. Она знала, как он много работает, и просить его заниматься с ней даром казалось неправильным.

В среду после занятий она пришла в библиотеку чуть раньше обычного. Попросила у конторки свежий номер «Вестника Европы» и присела на длинную дубовую скамью у окна, выходившего во внутренний двор. Листала страницы, не вникая в текст.

Когда в воротах двора показалась знакомая высокая фигура, ее пальцы на полях журнала на мгновение замерли. Илья шел быстро, привычно придерживая фуражку от порывов ветра. Шинель без зимней подстежки плотнее облегала плечи. Вера смотрела, как он скрывается под навесом парадного входа, и только тогда поднялась, сдала библиотекарю «Вестник» и спустилась по лестнице на первый этаж.

В вестибюле пахло сырым сукном и половой мастикой. Вера подошла к вешалкам и присела на край скамьи, делая вид, что перешнуровывает ботинок.

Илья вошел, снял фуражку и сразу заметил ее. Он просто кивнул и остановился у вешалок, расстегивая пуговицы шинели.

– Здравствуй, – сказала Вера, поднимаясь со скамьи.

– Здравствуй, – ответил он.

– Ты сегодня без Сергея? – спросила она, просто чтобы начать разговор.

– У него отец заболел, – отозвался Илья. – Остался помогать приказчику в лавке.

Наступила пауза. Илья спокойно смотрел на нее и ждал, пока она заговорит.

– Ты что-то хотела? – спросил он наконец.

Вера решилась:

– Ты… не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.

Сказала это – и сразу опустила глаза.

Илья молча кивнул – без лишних слов и ободряющих улыбок.

– Хорошо. Давай завтра. Встретимся в два, после занятий, у Малого Знаменского. Оттуда пойдем к Пречистенскому бульвару.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и она почувствовала, как уши розовеют.

– До завтра, – сказал Илья и протянул шинель швейцару.

Вера надела пальто и вышла на улицу. Только через полквартала она заметила, что пальцы в перчатках все еще напряжены и слегка поджаты, а дышит она поверхностно.

Так они и стали заниматься: третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам. Сначала сидели на скамейке на бульваре, а потом, когда холодало, перебирались в читальню.

Они сидели на чугунной скамейке под липами. Деревья только начинали зеленеть – первой робкой зеленью, еще не успевшей покрыться городской пылью. Между ними на скамье лежал раскрытый задачник. Илья спокойно, методично объяснял, глядя на страницу. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась такая уверенность, что формулы переставали пугать. Мало-помалу Вера ощущала, как математический хаос в ее голове укладывается в систему.

Она решала задачи в своей тетради, изредка задавая ему короткие, точные вопросы. Пока она сосредоточенно выводила решение, он на мгновение задерживал взгляд на ее лице – и тут же отворачивался, пока она не заметила.

Жизнь на бульваре текла своим чередом: няньки в легких пальто и светлых капорах катили коляски, проходившие мимо студенты вполголоса обсуждали свои дела. Старушки в платках сыпали крошки голубям, гулявшим под ногами прохожих. От уличного ларька тянуло ароматом выпечки и чая – кто-то грелся, прихлебывая его из стакана, хотя солнце припекало почти по-летнему. Никто не обращал внимания на двух гимназистов, склонившихся над задачником – обычная картина весеннего московского дня.

Илья сидел рядом, но не слишком близко. Его форменная летняя рубаха была слегка расстегнута у воротника, рукава закатаны; кожаный ремень с тяжелой металлической бляхой он снял и положил на скамью рядом с фуражкой. Вьющиеся волосы отливали медью на солнце. Вера ловила себя на том, что засматривается на эту игру света, и тут же отводила взгляд. Илья переворачивал страницы задачника, и всякий раз она невольно задерживала взгляд на его руках.

На ней было обычное гимназическое платье с черным фартуком; в косу была вплетена новая синяя бархатная лента, завязанная бантом. Кончик косы касался деревянной скамьи. Илья иногда задерживал взгляд на этом живом, движущемся черном кончике, но быстро отводил.

Когда солнце начинало садиться и воздух становился прохладным, они перебирались в читальный зал. Там они сидели за угловым столом, передавая друг другу задачник. Мерно тикали часы, пахло старыми книгами, мастикой и кожей переплетов. Иногда их взгляды встречались поверх страницы. Он кивал ей: «Правильно». Она едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова утыкалась в свою тетрадь.

Илья всегда объяснял терпеливо, спокойно. Не говорил: «Это же элементарно!» Он говорил: «Давай разберем еще раз. Ты на верном пути». И формулы в тетради вдруг начинали слушаться – будто он просто подставлял плечо там, где она спотыкалась.

После одного из таких уроков, раздеваясь у себя в комнате, Вера вдруг поймала себя на том, что все еще слышит звук его голоса – низкий, спокойный. И подумала, глядя на свое отражение в темном окне: «А если бы он вдруг спросил не про эти биквадратные уравнения, а про что-то другое… я бы, кажется, ответила».

До выпускных испытаний оставались считанные дни. Вера все еще боялась – но теперь не столько провала, сколько того дня, когда этот законный повод встречаться просто исчезнет.

*

Экзамены прошли строго, но Вера выдержала – пять «пятерок», две «четверки», в том числе по математике, и похвальный лист педагогического совета.

В середине июня выпускницам вручали аттестаты. В душном актовом зале, где пахло дешевыми духами, мылом и мастикой, начальница – грузная генеральша в шелковом синем платье и с медальоном на груди – вручила ей аттестат. Бумага еще пахла типографской краской, на ней были выведены слова: «Окончила полный семиклассный курс наук». Казенный лист давал право на звание учительницы начальных классов – и, главное, открывал дорогу в педагогический восьмой класс, ради которого она так старалась.

Вера держала лист в руках и ощущала себя странно. Столько лет зубрежки и страха – и все. Одна страница, которую можно просто спрятать на дно шкатулки.

– А в частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, – шепнула Лиза, когда они втроем спускались по лестнице. – Играет оркестр, шампанское наливают. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки…

– А у нас – чай с сушками да нотация о скромности, – отозвалась Надя, складывая плотный лист вчетверо и пряча его в ридикюль. – И напутствие на прощание: «Помните, девицы, ваше предназначение – семейный очаг, а не стремление к самостоятельности».

Дома Вера сложила лист и спрятала его на дно лакированной деревянной шкатулки. Там лежали обрезки лент, несколько катушек ниток, сухие веточки лаванды для аромата, старые письма, афиша одесского театра: «Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг». Сбоку лежала карточка отца, сделанная еще до его болезни – русые, гладко зачесанные на боковой пробор волосы, аккуратные усы и рука на эфесе парадной шпаги. Отец на фотографии смотрел на нее строго, но не сурово, будто говорил: «Держись, Верочка. Я рядом».

Впереди был педагогический класс при гимназии. Еще один год под защитой казенных стен, удерживающих реальность на безопасном расстоянии.

Вера знала: в сентябре мать снова понесет прошение к начальнице об освобождении от платы. Снова будет предъявлять свидетельство о смерти отца, справку о маленькой вдовьей пенсии и унизительное свидетельство о бедности из полицейского участка. Всякий раз они боялись, что теперь откажут.

На Высшие женские курсы принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год было нечем. А здесь – всего год, после которого у нее будет хотя бы звание домашней наставницы.

Вера закрыла шкатулку и старалась не думать об этом.

*

В один из последних дней июня, когда Москва изнывала от жары, Вера вдруг встретила Илью у крыльца библиотеки.

Она пришла сдать книги перед отъездом. Они с матерью должны были поехать на дачу к знакомой купчихе: мать собиралась учить ее дочерей танцам, а Вере определили место компаньонки – читать им вслух по вечерам и слушать их бесконечные сплетни. Илья спускался по ступеням с пустыми руками – видимо, уже сдал книги. На его лице было сосредоточенное выражение, как будто он о чем-то размышлял.

Они столкнулись нос к носу. Не сразу заговорили. Между ними не было раскрытого задачника, а значит – и законного повода остановиться.

– Здравствуй, – сказала Вера первой.

– Здравствуй, – ответил он.

Наступила заминка.

– Спасибо, – произнесла Вера, глядя немного в сторону – июньское солнце слепило глаза. – Без тебя я бы не справилась.

– Ты сама справилась, – ответил Илья. – Я был лишь… подспорьем.

Она улыбнулась. Пыталась подобрать слова, но так ничего и не добавила.

Они помолчали.

– Теперь Герье? – спросил он.

– Педагогический класс, – коротко ответила Вера.

Илья не стал спрашивать «почему». Деньги, возможности, конкурс – все это и так было понятно.

В этот момент откуда-то снизу вынырнул Сергей. Он раскраснелся и держал в руке фуражку, которой обмахивался, как веером.

– А вот вы где! – воскликнул он. – Я уж думал, вы оба уехали из города. Жара – сил никаких нет! – Он хлопнул Илью по плечу. – Ну что, профессор? Ты наконец собираешься отдыхать?

– Придется, – усмехнулся Илья.

– А мы тогда, – Сергей подмигнул Вере, – заберем этого упрямого человека и утащим пить холодный квас к Никитским. Он уж точно заслужил право на отдых!

А в последний день перед отъездом Вера снова случайно встретила Сергея недалеко от Пречистенских ворот. Они присели на чугунную скамью, и разговор сам собой свернул к Илье – сам он на тот момент уже уехал к матери в Егорьевск.

– А вы с ним… – Вера запнулась, подбирая слова. – Вы подружились после того, как он помог тебе с латынью?

Сергей задумался, разглядывая старые деревья.

– Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает в душу. – Он сорвал листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. – С ним непросто. Он очень закрытый. Но на него можно положиться.

Они помолчали. Потом Сергей добавил, глядя уже на нее:

– А ты ведь тоже… не такая, как все. Не похожа на других гимназисток. У них в голове одни шляпки да пикники. А у тебя взгляд такой… строгий. Как будто ты все время ждешь подвоха от жизни.

Вера не знала, что отвечать.

– И Илья такой же. Только по-своему, – продолжал он. – Вы с ним прямо как... ну, помнишь из Пушкина? Они сошлись. Вода и камень, стихи и проза, лед и пламень...

Он хитро прищурился.

– А я при вас, выходит, вроде кочерги? Чтобы лед колоть и костер шевелить.

Вера снова не ответила, лишь крепче сжала пальцами ручку старенького маминого ридикюля.

А Илья, сидя в тот вечер на жесткой деревянной лавке зеленого вагона, увозившего его в Егорьевск, думал не о дорожной духоте, не о деньгах и не о ждущей его матери. Он вспоминал, как она стояла в их последнюю встречу на ступенях Румянцевского музея – в своем скромном платье, с тяжелой косой, упавшей на плечо, и упрямым взглядом. Он тогда чуть было не спросил, не хочет ли она поехать в Сокольники. Но не спросил. Они просто попрощались тогда, оставив все как есть до сентября.

Цена мечты

В сентябре случились первые заморозки. По утрам трава вдоль Пречистенского бульвара, по которому Вера шла в гимназию, покрылась седым инеем и сухо хрустела под ботинками. Воздух казался чистым и вкусным, в переулках пахло антоновкой и горьким печным дымом.

Она переступила порог родной гимназии уже не ученицей, а воспитанницей педагогического класса.

Вера вошла в вестибюль, где пахло сырым сукном и нафталином. Младшие ученицы возились у вешалок, испуганно озираясь на старших. Она уже потянулась к крючку, когда сзади на нее кто-то налетел. Вера пошатнулась, схватилась за стойку и обернулась.

Перед ней стояла первоклассница. Она была острижена по-мальчишечьи, с неровной челкой, словно ее резали дома наспех. Черный передник ее платья перекрутился набок, а воротничок был пришит немного кривовато. Девочка подняла с пола упавший ранец и хрипловато сказала:

– Простите. Я нечаянно.

– Как тебя зовут? – спросила Вера, удивляясь тому, с каким вызовом эта малявка смотрит на старшую.

– Марина, – ответила та. И, помедлив, добавила: – Из первого класса.

– А я Вера. Из педагогического. – Она чуть улыбнулась. – Ничего, Марина, привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.

Девочка по-деловому кивнула, повернулась и убежала. Из-за пояса ее фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок и плавно опустился на паркет.

Вера наклонилась и подняла бумажку. На листке карандашом были выведены две неровные, крупные строчки:

«В зале музыка замолкла, старый дом давно молчит.

Я сижу у темной шторы – ночь со мной одной грустит».

– Погоди! – окликнула Вера, но девочка уже скрылась за поворотом.

Вера спрятала находку в ридикюль – отдаст при первом же случае.

Она повесила пальто на крючок, поправила воротник и остановилась перед мутноватым зеркалом в углу. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом платье, с длинными рукавами и глухим высоким воротом. Мать купила ткань еще два года назад и сама пошила ей платье с расчетом на то, что его хватит до выпуска. Расчет оправдался – ткань была долговечной, плотной, и перед началом занятий в педагогическом классе мать просто распорола боковые швы, выпустила припуски – и платье сидело как надо.

В педагогическом классе правила смягчались: воспитанницам дозволялось ходить в своих платьях, если они были темными и скромными. Но Вера просто донашивала старую форму – другого подходящего платья у нее не было. Она поправила косы и вышла в коридор.

Там она наткнулась на учительницу истории Анну Владимировну, которая вела у нее уроки с пятого класса и до выпуска. Учительница взглянула на ее косы и устало вздохнула:

– Госпожа Лагодина… когда же вы наконец научитесь убирать волосы по-взрослому? Взрослая девица, а все как девчонка.

Вера подняла на нее взгляд.

– Мне так удобнее, Анна Владимировна.

Историчка замолчала, разглядывая ее чистый воротничок и старое, тщательно выглаженное платье. Взгляд ее потеплел.

– Что ж, – сказала она. – Идите. Удачи вам.

Воспитанниц педагогического класса было немного – человек двенадцать. Вериных бывших одноклассниц среди них не было, зато из параллельного отделения, с которым они раньше почти не общались, пришло несколько девушек, знакомых ей лишь смутно, по лицам. Дочь псаломщика – рыжая Зинаида Огнева – сидела за последней партой, уткнувшись в учебник, хотя год только начался. Купеческая дочка Елена – Вера не помнила ее фамилии – сразу дала понять, что она здесь для кругозора. Она то и дело расправляла кружевные вставки на рукавах, словно боялась, что они исчезнут, если другие не будут на них смотреть. Дочери присяжного поверенного – сестры-двойняшки Гнедины – высокомерно переглядывались и даже тетради раскладывали так, чтобы отгородиться от остальных. Толстая, приятная Катя Смирнова попыталась было завести с ней разговор, но Вера ответила сдержанно.

Новые девушки не были хуже или лучше прежних – они просто были другими. Раньше Вера была частью стайки, пусть и не самой заметной. Теперь ей было легче держаться особняком.

По сути, с прежней жизнью ее связывали только два человека. Мысль о них подбадривала Веру каждое утро.

Илья окончательно выбрал медицинский факультет – Сергей как-то обмолвился, что тот готов читать латынь до рассвета, чтобы попасть на казенное место.

Сам же он по настоянию отца, купца второй гильдии, выбрал юридический факультет. Старик любил повторять, что настоящему торговому делу учит только сама жизнь за прилавком, но вот законы и судейские уловки знать надо.

– Там, говорит, учат не правила запоминать, а строить аргументы, – сказал он Вере. – А это, мол, в торговле пригодится. И еще сказал: «С деньгами и без ума проживешь, а без ума и с деньгами – только до первой сделки». Так что пойду учиться на умного.

Вера иногда встречала его на улице или у читальни. Они перебрасывались парой фраз и расходились. Илью она не видела уже несколько недель – тот весь день бегал по урокам, а по ночам зубрил латынь и разбирал сухие главы из анатомии профессора Зернова.

Они оба знали, куда идут. У каждого была цель, и они упрямо шагали к ней. А она стояла, придавленная компромиссным педагогическим классом, и смотрела им вслед.

У самой Веры тоже была мечта – Высшие женские курсы. Имя профессора Герье звучало для нее как пропуск в совсем иной мир. Там лекции читал сам Ключевский, там спорили о философии и искали скрытые пружины исторических событий. Но между мечтой и возможностью лежала пропасть, измеряемая рублями.

В десятых числах сентября начальница гимназии вызвала Веру к себе в кабинет.

– Вы, кажется, грезите о курсах, госпожа Лагодина? Это похвально. Но имейте в виду: конкурс в этом году огромный – четыре человека на место. И средства на обучение нужны немалые. Теперь о вашем прошении. Мы, разумеется, рассмотрим его на попечительском совете, но обнадеживать вас я не стану.

Вера слушала, опустив глаза. Конкурс ее не пугал. Она была достаточно умна, чтобы обойти других трех человек, но слишком бедна, чтобы конкурс имел какой-то смысл. Она много раз мысленно пыталась выкроить хоть одну лишнюю копейку из их бюджета, но цифры не сходились, зазоров не оставалось.

Пенсия после отца – десять рублей в месяц. Ничтожная сумма, но без нее они бы и вовсе не протянули.

Мамины уроки танцев. Их теперь было мало. В Одессе Лидия Гринберг танцевала в частном театре и ее имя печатали на афишах, но здесь никому не было до этого дела. Изредка ее звали в мещанские и купеческие дома – учить хозяйских дочерей делать реверансы, танцевать мазурку и держать спину. За это платили от семидесяти копеек до рубля. В удачный месяц набегало рублей четырнадцать, в плохой – от силы семь.

Шитье. Мама бралась за любую работу – подшить подол, перелицевать старый жакет, положить незаметную латку. За это платили копейками, но зато регулярно. Постоянные клиентки просили иногда сложную переделку и платили три рубля. В месяц выходило еще рублей шесть.

Вера сводила в уме цифры: пенсия – десять, уроки – одиннадцать, шитье – шесть. Итого двадцать семь рублей на двоих. В лучшие месяцы – тридцать.

А дальше начинались траты.

Две комнаты во 2-м Ильинском переулке – двенадцать рублей ежемесячно. Хозяйка держала за них цену пониже из уважения к памяти Петра Сергеевича, но эти деньги были самым тяжелым расходом.

Дрова – в прошлом году ушло пятнадцать рублей за сезон, а если раскидать на год – выходило по два с половиной в месяц. Керосин – еще около полутора. На еду – хлеб, картошку, крупы, чай, капусту, постное масло – уходило еще рублей четырнадцать на двоих. Рыбу, молоко или яйца покупали редко, а про свежее мясо и творог даже не заикались. Мыло, свечи, зубной порошок, починка обуви – еще рубля три. Мелочи вроде машинных иголок, ниток или мела для выкроек стоили копейки, но и они к концу месяца складывались в рубли.

Почти каждый месяц они влезали в долги. Хозяйке платили с опозданием. В лавке брали в долг. Мать занимала у знакомых, отдавая по рублю, как только получала деньги за свои уроки.

И все это – без учета одежды. Верино пальто носилось который год. Ботинки сапожник подшивал дважды. Белье штопали до прозрачности. Полотно, истонченное бесконечным кипячением на плите, стало почти невесомым; всякий раз, просовывая руку в рукав сорочки, Вера боялась услышать сухой треск рвущейся ткани.

По вечерам мать, склонившись над шитьем, время от времени терла покрасневшие глаза и снова бралась за иглу. Вера смотрела на ее натруженные пальцы и понимала, что эти руки – единственное, на чем они до сих пор держатся.

Вера вышла из кабинета начальницы и пошла по коридору, не поднимая глаз. Неужели ее дорога оборвется здесь, в педагогическом классе? Неужели дальше – только место гувернантки в чужом доме, где придется нянчить чужих детей, выслушивать придирки хозяек и читать книги тайком, в перерывах между стиркой и штопкой?

Она дошла до пустого перехода и прислонилась лбом к прохладной каменной стене. Потом глубоко вдохнула и пошла дальше – к классу, где должен был начаться первый урок педагогики.

*

Сергей жил вместе с отцом в доходном доме у Пречистенских ворот, прямо над их лавкой колониальных товаров. Его дорога к библиотеке лежала по Волхонке, и они часто встречались, когда Вера шла домой. Эти мимолетные разговоры были для нее единственной живой отдушиной.

– Здравствуй. Как успехи?

– Справляюсь. А у тебя?

– Завал, – усмехался Сергей, но глаза у него были усталые. – Зубрю логику по Челпанову, эти бесконечные силлогизмы и правила аргументации. Голова кругом идет.

– Тяжело?

– А кому сейчас легко? – он пожимал плечами, пряча руки в карманы шинели. – Ты-то как? В своем педагогическом не скучаешь без нас?

Вера лишь улыбалась в ответ.

Иногда, лежа по вечерам без сна и слушая, как за стеной мать возится с шитьем – мерно поскрипывало маховое колесо, стучала игла зингеровской машинки, изредка доносился усталый вздох, – Вера вспоминала Илью. Как он сидел рядом на скамье, терпеливо объясняя ей биквадратные уравнения, и как его крупные кисти уверенно переворачивали листы. Его сухие ровные слова: «Ты на верном пути». И еще – запах мыла от его рубашки, и потрепанный томик Тимирязева, и оглушительное касание в каменной нише, и книгу Тургенева с карандашными пометками.

Ей вдруг стало интересно: он сейчас тоже не спит и сидит над учебником или уже лег? Она представила его в тесной хозяйской каморке: тусклое пятно керосиновой лампы, раскрытый учебник по анатомии, склоненная голова с жесткими короткими кудрями. И от этого ночная темнота за окном уже не казалась такой глухой, словно Илья был совсем близко.

И вспоминала Сергея. Когда они перебрасывались короткими фразами, она забывала о деньгах и страхе перед будущим.

А утром она снова шла по хрустящей траве, игнорировала Еленины колкости, прятала глаза от учительниц и разбирала методику преподавания. И продолжала считать. Словно от этого расчета зависело, останется ли у ее мечты хоть какой-то шанс.

После бала

В середине декабря на доске в вестибюле появилось объявление на плотном листе с крупной подписью начальницы гимназии:

«Рождественский музыкальный вечер воспитанниц седьмого и педагогического классов Четвертой женской гимназии. 26 декабря 1901 года. С дозволения начальства разрешается пригласить воспитанников мужских гимназий в качестве кавалеров для танцевальных упражнений».

Возле доски с утра толпились девчонки: читали через чужое плечо, шумно переговаривались и не верили своим глазам.

В аудиториях только об этом и говорили. Классные дамы и учительницы взволнованно переговаривались на переменах. Те, что помоложе, говорили с робким одобрением: «Времена меняются, девицам нужны светские манеры!» Дамы постарше поджимали губы: «Это против устава, это легкомыслие!»

Начальница гимназии оставалась непреклонна: «Нашим выпускницам по семнадцать-восемнадцать лет. Умение держать себя в мужском обществе, благородство осанки и приличный светский разговор – такой же долг будущей жены и матери, как и знание математики и географии. Иначе мы выпустим в жизнь не благовоспитанных девиц, а дикарок, робеющих при первом же поклоне кавалера».

В тот же вечер Вера достала из шкатулки два листка тонкой голубоватой писчей бумаги, пахнущей лавандой.

На первом листке она вывела:

«Илья, 26 декабря у нас в гимназии рождественский вечер. Буду рада видеть. В.»

И на втором:

«Сережа! 26 декабря бал. С тебя вальс и мазурка. И не вздумай отнекиваться! В.»

Вера спустилась во двор, передала конверты вместе с пятачком за труды дворнику Федоту. Тот знал всех дворников в округе наперечет и перекинуть записки к Гагаринскому переулку и к Пречистенским воротам для него было делом нескольких минут.

Накануне гимназического вечера Вера села в своей комнате перед зеркалом. Сквозь двойные рамы глухо доносился торжественный перезвон от Храма Христа Спасителя. Лидия Григорьевна отложила бесконечную работу и достала из-под стопки выглаженного белья в комоде пожелтевший бумажный сверток, перевязанный тесьмой.