Точка опоры. Книга 1

Точка опоры. Книга 1

Снег и книги

За окном смеркалось, когда Вера стала собираться в библиотеку.

Было воскресенье, последний день рождественских каникул. В комнате стоял привычный рокот. Мама, Лидия Григорьевна, сидела за швейной машинкой, мерно качая ногой педаль. Ее тяжелые черные волосы были убраны в низкий тугой узел. Справа от нее на столе стояла керосиновая лампа в белом абажуре, выхватывая из полумрака только ее длинные тонкие пальцы, направляющие ткань, и блестящую лапку.

– Не задерживайся, Вера, – сказала мать, не оборачиваясь. – Завтра уже в гимназию, а ты еще не собралась.

– Хорошо, мама, – ответила Вера. – Я быстро.

Она поправила перед зеркалом черный берет, который мать сшила из остатков старого пальто. Некоторые девочки в гимназии посмеивались, шепча за спиной, что она рядится в наряд бедной художницы, но берет хотя бы грел голову и не слетал на ветру, как их шляпки. К тому же он ей шел – мама и подруги твердили это постоянно.

Вера застегивала пальто цвета жженой охры со скромным кроличьим воротником. Из-под подола виднелся край темно-вишневого теплого платья, перекроенного из старого маминого наряда. Густые черные волосы она заплела в две длинные косы. Они привлекали внимание всех девочек в гимназии, а Варвара Костромина, главная богачка класса, как-то сказала: «У тебя кудри сами вьются, а мне приходится обжигаться щипцами».

Она перехватила косы за спину и взяла с комода связку книг, туго стянутую кожаным ремешком. В ней лежали две книги – «Отцы и дети» Тургенева и томик стихов Фета.

Она спустилась вниз и быстро дошла до условленного места, где ее поджидали подруги. Надя – румяная от мороза, в шерстяном платке вместо шляпы, и Лиза – высокая и немного сутулившаяся, словно она стеснялась своего роста. Они двинулись вверх по Волхонке до Моховой, где вдалеке, на холме, светились окна библиотеки Румянцевского музея.

– Помните, что Карловна велела выучить все фигуры мазурки? – напомнила Надя, потирая ладони в перчатках друг о друга. – Говорила, что если не выучим, то останемся после занятий. Девочки, да я готова еще раз прочитать «Отцов и детей», чем зубрить эти па.

– Да уж, – отозвалась Лиза. – В прошлый раз я так запуталась в этих фигурах, что чуть не упала. И Костромина еще так фыркала, как будто сама только и делает, что по балам разъезжает.

Помолчали, слушая, как снег хрустит под ногами.

– А я «Отцов и детей» до конца еще не дочитала, – поделилась Надя. – Мария Пална велела нам написать сочинение про душевные свойства «нового человека» в образе Базарова. Как будто живого человека можно разобрать по пунктам.

– Полно тебе, – ответила Лиза, – самое главное – ответить на вопрос «Кто такой Базаров?» Ты только не пиши, что он «нигилист», – а то Пална поставит кол за неглубокий ответ. Надо писать: мол, Базаров крайний материалист, чуждый всякой поэзии и авторитетов. Она от такого в восторге. Вера, ты как написала?

Вера перевела взгляд от Пашкова дома, росшего перед ними по мере приближения, и посмотрела на подруг.

– Я написала, что его трагедия – в абсолютной честности перед собой. Даже когда он понимает, что его теории рассыпаются перед живым чувством или смертью.

Надя фыркнула.

– Ах ты какая! Пална же сразу придерется, мол, в чем выражается честность? Лучше объяви его лишним человеком эпохи крайнего отрицания. А то поставит двойку и велит переписать.

– Не поставит, – спокойно сказала Вера. – Я подкрепила это мнение тремя цитатами из текста и выводом о неизбежности душевного кризиса материалиста. Против текста Пална не пойдет и ниже четверки поставить не сможет.

Они поднялись по обледенелым ступеням к дверям Румянцевского музея, толкнули тяжелую дубовую створку и вошли. Надя и Лиза остались ждать Веру в вестибюле, а сама она прошла к конторке выдачи, за которой сидела библиотекарь Анна Семеновна.

Вера выложила на конторку прочитанные тома, а взамен протянула заполненные требования на новые книги: «Записки охотника», «Таинственный остров», «Семейное счастие».

Анна Семеновна просмотрела их.

– «Таинственный остров» Жюля Верна, – произнесла она. – Для выпускницы… Странный выбор. «Семейное счастие» графа Толстого… – она посмотрела на Веру. – В ваши юные годы лучше читать о более легких чувствах. Граф пишет о вещах… тяжелых.

Вера промолчала. Анна Семеновна внесла запись и пододвинула к ней новые книги.

Вера затянула пряжку ремешка и вышла в вестибюль. Подруги еще немного прошлись по морозной Знаменке, но вскоре заторопились по домам.

Домой Вера решила пойти через Малый Знаменский. Это был тихий, купеческий переулок, в сумерках он казался уютным. По краям высились глухие заборы усадеб, а вдоль тротуаров тускло желтели редкие газовые рожки.

Вскоре впереди, на середине переулка, показались три мужские фигуры. На них были серые суконные шинели, расстегнутые, так что были видны темно-синие гимназические мундиры. На головах – светло-синие фуражки с выломанными из гербов буквами – так делали все старшеклассники, чтобы не попасться начальству. Гимназисты шли шеренгой, занимая собой весь проход, и громко переговаривались.

Вера замерла на мгновение. Сердце ухнуло куда-то вниз, а пальцы стиснули связку. Позади осталась освещенная Знаменка – можно было повернуться и быстрым шагом вернуться. Но она не стала. Она сделала лицо каменной маской и продолжала идти, хотя ладони в вязаных перчатках вспотели.

Когда между ними осталась пара шагов, крайний из них – пониже ростом, с рыжими волосами под фуражкой, с резкими чертами лица, вдруг уставился на нее в упор. Он вытянул губы и издал резкий каркающий звук, и Вера от неожиданности отшатнулась. Каблук ботинка зацепился за край тротуара, и она упала лицом в колючий снег.

И тут раздался смех.

– Да это ж Белоснежка! Прямо из сказки!

– Только принца не хватает!

Вера подняла голову. Ее берет сбился набок, косы были в снегу. Она чувствовала, как холодная жижа затекает за воротник. К горлу подступила сухая тошнота, так что она не могла нормально вздохнуть.

И тут один из гимназистов – самый высокий из троицы, с каштановыми кудрями под фуражкой, – молча шагнул к ней. Он не смеялся. Протянул руку в черной кожаной перчатке – широкую, длиннопалую.

Вера не стала разбираться – поможет ли он ей встать или, взяв за руку, нарочно толкнет обратно, под хохот друзей. Страх ушел, уступив место злости. Она перехватила кожаный ремень покрепче и наотмашь, снизу вверх, замахнулась тяжелой связкой. Жесткий угол тома угодил ему прямо по скуле с глухим, костяным стуком.

Воцарилась тишина. Высокий отшатнулся, прижав ладонь к лицу. В его взгляде мелькнуло удивление, словно он не понял, за что его только что ударили. Рыжий и третий – блондин – остолбенели.

– Ты с ума сошла? – закричал рыжий, но его голос теперь звучал растерянно.

Вера не собиралась слушать. Она схватила связку и бросилась бежать. Бежала так, как мальчишки бегут от сторожа. Промчалась по переулку, выскочила на Волхонку и только там замедлила шаг.

Дошла до 2-го Ильинского переулка, остановилась у колодезного сруба. Поправила берет, стряхнула снег с кос. И несколько раз быстро встряхнула пальцами, чтобы ушла дрожь. Только потом поднялась на второй этаж.

Дом был старым купеческим особняком, перестроенным под доходный. Здесь жили всего несколько человек – они с матерью, семья пожилого служащего, вдова аптекаря, учитель гимназии. Лагодины занимали две комнаты еще со времен отца, и хозяйка с тех самых пор держала цену для них пониже.

В квартире пахло ванилью и каленым молоком. Из большой комнаты доносилась музыка – мать завела граммофон, шипел и играл вальс Глазунова.

Лидия Григорьевна вышла в коридор на звук открываемой двери.

– Ну что, душенька? Какие книжки взяла?

– Верна, – выдохнула Вера. – И Толстого. «Семейное счастие».

Мать взглянула на нее внимательно.

– «Семейное счастие»? – тихо переспросила она. – Ты уже до этого дошла?

Помолчала. Потом добавила:

– Ну… хоть не Желиховская.

Вера прошла в свою отдельную маленькую комнатку, зажгла керосиновую лампу с белым абажуром. Умылась над умывальником в углу, молча поела, опустив глаза в тарелку. Потом открыла свой дневник – толстую тетрадь, перевязанную розовой лентой.

Перо лежало наготове. Но писать было нечего. Вернее, она не знала, что писать, когда в ушах все еще шумела кровь, а пальцы мелко дрожали, отказываясь держать ручку. Было жарко от стыда, который волнами подступал к шее и заставлял щеки гореть. Злость ушла, оставив душную пустоту.

Так и не написав ни строчки, Вера разделась и легла на узкую кровать. Она долго лежала без движения, глядя на гипсового ангела с отколотым кончиком крыла в лепнине над дверью. В детстве она подолгу шепталась с ним, рассказывая ему разные истории, и гипсовое крылатое существо казалось ей живым и понимающим. Но сейчас ангел был просто бездушным холодным рельефом.

Внутри было странное ощущение. Как будто весь ее прежний строй жизни, в котором все было ровно и предсказуемо, сейчас дал трещину. Она уже не помнила лица того высокого – лишь его растерянный взгляд из-под козырька фуражки да широкую ладонь, которую он к ней протягивал. Зачем он шагнул вперед? Он хотел помочь ей подняться?

Вера отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, но взгляд из-под козырька не исчез. Он просто оставался в темноте.

Тонкий лед

В переулке стало так тихо, что было слышно, как на Знаменке цокают копыта и скрипят полозья. Илья так и не отнял ладони от лица. Щека под пальцами горела. Он смотрел на товарищей и видел их растерянные взгляды.

– Ну и… – произнес наконец Сергей, светловолосый. – Не ожидал от гимназисточки. – Он машинально поправил сползшую фуражку.

– Она сумасшедшая? – возмутился рыжий Митька. – С книгами по морде. Так и убить можно.

Илья молчал. Он все еще ощущал движение своей руки – как когда-то в Егорьевске, когда сын дворника, маленький Петька, упал с крыльца, и он поднял его, не раздумывая. Там, в родном городе, если человек падал – ему подавали руку. В Москве у каждого движения было значение, которого Илья не знал.

Он чувствовал себя… странно. До этого дня ему казалось, что за три года он полностью просчитал этот город и его обитателей. Но эта девчонка разбила эти расчеты. И вся его здешняя жизнь вдруг снова потеряла устойчивость.

Впрочем, Илья всегда понимал, насколько она непрочная. Это началось еще в Егорьевске, сразу после смерти отца-приказчика. Купцы Петуховы, у которых мать служила горничной, решили вложиться в его будущее. Они отправили Илью в Москву и полностью оплачивали обучение, приговаривая благодушно: «Мы верим, что мальчик оправдает». Мать тогда твердила сквозь слезы: «Повезло нам, Илюша». А он понимал, что «повезло» – это условие. Удачу могут и забрать назад, если окажешься неудобным или не оправдаешь ожиданий. Поэтому он учился так, словно от каждого его ответа у доски зависела вся его жизнь.

– Приложи снег и держи подольше, – сказал Сергей, кивая на сугроб. – А то в гимназии решат, что ты дрался. А ты же не дрался. Тебя ударили. Это, брат, совсем иной расклад.

Илья кивнул, зачерпывая снег ладонью. Драка – это взаимность. А тут все произошло без его участия.

Жизнь в мужской гимназии регламентировалась негласным уставом. Могли толкнуть плечом в коридоре, перебить с ироничной улыбкой, но не дрались. Драка считалась признаком уличной шпаны, а не будущего инженера или чиновника. Даже Митька, чей отец служил в управе, позволял себе лишь насмешки. Педсовет за драку исключал без разговоров. Случись отчисление – и вся эта его выученная московская жизнь, ради которой мать гнула на чужих людей спину, полетела бы в канаву.

В Москву он привез правила егорьевского училища: дают – бери быстрее, не знаешь – помалкивай, бьют – терпи и не жалуйся. Но здешний мир оказался устроен куда тоньше. Тут не били рукой – просто переставали замечать.

Первые недели он то и дело попадал впросак. Он до сих пор помнил, как поблагодарил учителя за двойку – и тот усмехнулся: «Вы издеваетесь, господин Арсеньев?» А как-то обратился к однокласснику Паше Савицкому на «вы» – и тот фыркнул: «Мы же не в театре, а ты не лакей, который подает пальто».

Он не обижался, молча наблюдал и запоминал чужие повадки, как учил латинские склонения. Понял, что наклон головы Гриши Олсуфьева – не настоящий поклон, а жест признания статуса. Что «простите» Сергея Аросимова – не искреннее раскаяние, а светский ритуал. Он выучил местные негласные правила как иностранный язык: вроде говорил правильно, но с акцентом, который другие, может, и не слышали, но сам он слышал его всегда.

Юноши разошлись у Пречистенских ворот. Сергей свернул вправо – там была колониальная лавка его отца. Митька зашагал вниз по Остоженке, где были новые каменные дома. А Илья направился в сторону Гагаринского переулка, где снимал комнату у учительницы словесности в женской гимназии.

Илья поднялся по лестнице на второй этаж и толкнул тяжелую дверь. Прошел в конец коридора. В его каморке было тепло – горничная хозяйки успела затопить печь. Комнатка была маленькая – четыре шага в длину, три в ширину. У стены стояла узкая кровать, над ней – книжные полки. Учебник Гано по физике, «Рефлексы головного мозга» Сеченова, Тимирязев по физиологии растений. Рядом – первый том Брема старого издания. И художественные книги – Толстой, Достоевский, потертый Чернышевский и Лесков. На них опиралось все его московское существование. У окна стоял стол, на нем – стопка тетрадей. Стул, напольная вешалка, умывальник.

Он снял шинель и повесил на рожок. Шинель была не новая, но тщательно вычищенная, с легким блеском на воротнике и локтях. Он купил ее в прошлом году на Сухаревке, взамен старой, из которой вырос. Мать на каникулах ушила сукно в талии, подогнала под него как умела. А в этом году он как-то разом дорос до нее, плечи заполнили весь простор, рукава стали впору. Если не вытянется еще за оставшиеся полтора года – доносит до выпуска.

Он умылся и прошел в столовую, где Анна Васильевна – прямая, сухая, с гладко зачесанными седыми волосами – уже разливала постный суп из супницы. За длинным столом, покрытым клеенкой с аляповатыми розами, уже сидели двое гимназистов: Гриша, сын сенатского чиновника, и Петя, чья мать шила платья на заказ. На середине стола стояло блюдо с ломтями черного хлеба.

Анна Васильевна налила суп сперва Грише, потом Пете, и под конец – Илье. Так повелось с самого начала.

За столом заговорили о дачах. Гриша рассказывал, как отец привез оттуда летом ягоды – не кислые, а с хвойным привкусом. Илья понял, что речь о бруснике – он читал описание в ботаническом атласе. Но промолчал. В этом доме не болтали попусту.

После ужина он помог отнести посуду – он всегда так делал, и Анна Васильевна принимала это как должное.

Вернувшись в свою каморку, он зажег лампу и открыл тетрадь, но латинские слова плясали перед глазами. Между строчек проступало ее лицо.

Гимназисток он видел повсюду – на благотворительных вечерах, в читальне, на бульваре. Все они казались похожими: тихие, избегающие взгляда, даже говорящие одними и теми же словами. Именно таких искали бы Паша или Гриша – чтобы гулять вместе по Пречистенскому бульвару и заводить понятные всем окружающим увлечения.

Но эта девчонка была другой. Она не расплакалась, не убежала. А ответила ударом на унижение.

Илья коснулся щеки пальцами. Не больно. Странно-тепло.

Он закрыл тетрадь, задул лампу и лег на кровать, закинув руки за голову. На потолке в полумраке белела старая трещина, похожая на изгиб Цны.

В тишине каморки сам собой вспомнился вечер: осень, женская гимназия Алферовой на Пречистенке. Его туда отправили в числе избранных воспитанников – рослый, хорошо сложенный, а главное – надежный, кто точно не опозорит родную Первую гимназию перед чужим заведением. Он случайно подслушал, как учитель переговаривался с инспектором: «Арсеньев не подведет. Не наклюкается пунша, не скажет глупостей, если что – донесет до кареты».

Он танцевал вальс с гимназисткой в белом платье. Та говорила заученные комплименты: «Вы так уверенно ведете!» А Илья просто вызубрил механику движений на обязательных уроках танцев, как учил латынь. Ее лицо стерлось из памяти в тот же вечер.

А эта – запомнилась.

Его протянутую руку она, скорее всего, приняла за насмешку. Но он думал не об этом, а о том, что она не стала играть по правилам, которые он учил эти годы. Она просто ударила. И все вокруг дало сбой.

Илья припомнил: кажется, он уже видел ее как-то. В читальне Румянцевского музея. Она тогда сидела за столом у окна, уткнувшись в книгу, пока ее подруги хихикали и переговаривались. Он тогда подумал: странная, слишком серьезная для их компании.

Он долго не мог уснуть. Слушал, как за окном стучит колотушка ночного сторожа, как лает собака. Потом, когда все стихло, в голову пришла вдруг странная мысль. Что, если все правила – это лишь тонкий слой льда? Что, если в людях есть какая-то другая сила, неподдающаяся негласным уставам?

Илья прогнал эту мысль. Нечего тут думать. Пусть рассуждают о людях те, кто может себе это позволить. А у него есть только учеба, репетиторство и необходимость держаться за место.

Он закрыл глаза, но за веками вместо темноты проступила картинка: черные косы на фоне белого снега.

Перемирие

Учебные дни возобновились и потекли привычным чередом: дребезжащий звонок, скрип мела по грифельной доске, железный запах чернил на пальцах. И неизменное замечание классной дамы Марии Павловны: «Госпожа Лагодина, ваши волосы – не цыганский хоровод! Уберите их!»

Вера заплетала волосы так туго, что кожа на висках натягивалась. Но тяжелые волнистые волосы не хотели поддаваться уставу. Как бы она их ни убирала, у затылка и на висках все равно выбивались торчащие прядки. Вера заправляла их за уши, лишь бы не слышать этот скрипучий голос.

То, что случилось недавно в переулке, осело внутри, как мелкий камешек в ботинке. Иногда, на скучном уроке, когда задание уже было выполнено, Вера ловила себя на том, что вспоминает тот удар, стук книги о чужую скулу, и морщилась.

Малый Знаменский переулок она теперь обходила кружным путем. Шла из гимназии или из библиотеки по Волхонке, вдоль белой громады Храма Христа Спасителя. Его золотой купол тускло блестел в сумерках. Когда Вера проходила мимо, там обычно как раз заканчивалась служба, и из его дверей выходила чинная толпа. Возле храма всегда было шумно и людно: извозчики зазывали седоков в сани, кучки младших гимназистов с криками проносились мимо, дамы в длинных шубах торопились к своим экипажам.

Потом сворачивала в короткий и тихий 3-й Ильинский переулок, где фонари горели реже, а сугробы вдоль высоких заборов лежали нетронутыми, как белая бумага. Вера миновала два высоких особняка, колокольню и выходила на перекресток со 2-м Ильинским.

Здесь, на ее родной улице, все было обжито и понятно. На задворках стояли деревянные сараи и приземистая конюшня, откуда слышалось приглушенное фырканье лошадей. Пахло березовым дымом от печных труб. У крыльца их дома, если не было мороза, обычно сидел дворовой рыжий кот, и Вера кивала ему, как старому знакомому.

Но в тот день, выходя из библиотеки с очередным томом, она вдруг разозлилась. Хватит кружить. Хватит бояться. И свернула на прежнюю дорогу.

Когда она дошла до середины улицы, там, где был фонарь с заиндевевшим стеклом, она подняла голову – и замерла.

Перед ней стоял он.

Вера узнала его мгновенно. Дыхание перехватило, словно она снова упала лицом в сугроб.

Она невольно запрокинула голову, чтобы увидеть его лицо. Он был выше любого знакомого ей мальчика. Она знала, что не удалась ростом, – Лидия Григорьевна, перешивая подол своих платьев на Веру, грустно шутила, что та осталась «маленькой», – но никогда прежде она не ощущала так остро свою миниатюрность.

Вера невольно отступила на шаг.

Он неловко снял фуражку и держал ее в руке. На его левой скуле, чуть ниже глаза, расплылось желто-зеленое пятно. Она скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза.

Уйти сейчас – значит струсить. А она уже раз доказала, что запугать ее не так-то просто.

Он заговорил первым. Его голос прозвучал тихо, спокойно:

– Прошу вас… Пока не бить. Синяк еще не сошел.

Вера посмотрела ему прямо в глаза. Они были серыми и вовсе не холодными, как ей показалось тогда, а скорее… изучающими.

– Вы сами виноваты, – сухо сказала она. – Не водитесь с кем попало. Компания определяет человека.

Он помолчал.

– Тот, кто смеялся, – Митя Ветров. У него потребность… быть первым в глупости. А второй – Сергей Аросимов. Мы не дружим, просто нам по пути.

Вера кивнула. Ее устроило объяснение.

– Мы не хотели вас задевать, – добавил он после паузы. – Просто вы так упали, косы в снегу. Сергей ляпнул про Белоснежку… Глупо вышло.

– Глупо? – спросила Вера, стараясь чтобы звучало язвительнее. – Я бы сказала иначе.

– Можете сказать как есть, – ответил он, спокойно глядя ей в глаза. – Я не спорю. – И, помедлив, добавил: – Мне жаль, что так вышло. Правда.

Вера ничего не ответила, но от его слов напряжение чуть спало.

Стало тихо. В этой тишине слышно было, как из приоткрытой форточки второго этажа доносилась монотонная гамма – кто-то прилежно терзал фортепиано.

– Меня зовут Илья, – наконец сказал он. – Илья Арсеньев. Седьмой класс, Первая мужская гимназия.

– Вера Лагодина, – ответила она. – Седьмой класс. Четвертая женская.

Сказала – и тут же стало неловко. Словно они на благотворительном вечере, а не в переулке, где она ему несколькими днями ранее своротила скулу. Она крепче прижала к себе книги.

– Вы тогда книги несли, – сказал Илья. – «Записки охотника» были сверху. Видел обложку.

– Вы запомнили? – удивилась Вера.

– Я караулил эту книгу месяц. Каждую неделю заходил – моя фамилия все не поднималась. В итоге купил у букиниста.

– А вы сами что читаете? – спросила Вера. Ей вдруг стало интересно.

– Лескова. И Дюма.

– «Три мушкетера»?

– Да. А «Графа Монте-Кристо» – взял почитать у Сергея. Его отец собирает домашнюю библиотеку.

– Я его прочла в прошлом году, – сказала Вера. – Теперь вот Дойля взяла. «Знак четырех».

– У нас в гимназии с такой книжкой лучше не попадаться, – заметил Илья. – Инспектор мигом отберет. По его мнению, детектив – для слабых умов.

– Какие вам предметы нравятся? – спросила Вера, ухватившись за безопасную школьную тему.

– Физика. Естествознание еще люблю читать, хоть в программе его уже нет. А вам?

– История. И словесность. Французский еще нравится, но так... просто идет легко, без усилий.

– У нас – наоборот, – Илья чуть усмехнулся. – Современные языки факультатив, зато латынь с греческим идут за основу. Но без них в университет не поступить. Особенно если на медицинский метить.

– Вы на медицинский хотите?

– Думаю. Или в Высшее техническое.

– А у нас, говорят, женские курсы Герье снова открылись, – сказала Вера.

– Слышал, – кивнул он.

– Да. Мама говорит: «Сначала окончи гимназию. А там видно будет».

За этим туманным обещанием стоял расчет, который Вера понимала: пятьдесят рублей в год, конкурс по несколько девушек на место, и все вокруг говорили, что высшее образование девушке ни к чему.

Илья промолчал.

Разговаривая, они обошли строящийся Музей изящных искусств и дошли до выхода из переулка. На Волхонке было холоднее, ветер трепал полы пальто и швырял в лицо снежную крупку. Мимо них проехали розвальни, груженные глыбами зеленоватого речного льда.

Они говорили дальше. Что учитель географии раз перепутал на карте Африку с Австралией. Что классная дама рассмотрела рисовую пудру на лице одной гимназистки и заставила утереться своим мокрым платком прямо у доски. Что Митьку заставили переписывать псалмы целый час за двойку по Закону Божию.

Когда Илья говорил, он слегка склонял голову набок. Вера же, рассказывая про Лизу с пудрой, отступила на шаг к самому краю тротуара – просто чтобы не задирать подбородок. Смотреть на него снизу вверх было неудобно.

Они вышли к Пречистенским воротам. Тут их пути расходились.

– Мне налево, – сказала Вера, указывая подбородком в сторону Остоженки.

– А мне – направо, – отозвался Илья.

Он помедлил, пропуская ее вперед. Может, из вежливости, а может, просто понимал, что его шаг шире и он все равно нагонит ее на повороте.

– Ну… прощайте.

– Прощайте.

Вера шла, стараясь ступать по насту ровно. «Он не злится. Он даже сказал, что ему жаль. Значит, я не совершила ничего плохого». Та дикая стычка закончилась так просто. И от этого было и странно, и легко. И теперь она знает его имя. К ушам прилила кровь.