Точка опоры. Книга 1

Вера осторожно развернула бумагу. В свертке лежал корсет – белое полотно со стальными пластинами, аккуратными рядами шнуровки и шелковыми подвязками. Это был выходной корсет матери, который та бережно хранила еще с одесских времен.

Вера никогда прежде не носила корсета. Будничное гимназическое платье сидело свободно, а дома она ходила в ситцевых платьях-халатах и фланелевых блузах.

Лидия Григорьевна обернула ее плотным белым полотном поверх нижней сорочки и ловко, привычно потянула за шнуры на спине. Ткань туго сжала ребра. Вера почувствовала, как ее спина выпрямилась, грудная клетка приподнялась, а дыхание перехватило. Теперь нужно было учиться дышать мелко, поверхностно, не делая глубоких вдохов.

Она посмотрела на свое отражение. Старый корсет не просто стянул талию – он полностью перекроил ее силуэт. Плечи расправились, спина стала прямой и гордой. Вера почувствовала себя непривычно взрослой и почти сразу смутилась от этого ощущения.

Лидия Григорьевна улыбнулась уголками губ. Она ничего не сказала, только бережно заправила за ухо дочери выбившуюся прядь.

Затем пришла очередь выходного платья. Оно было из бледно-голубого шелка, с умеренными рукавами «жиго» по моде позапрошлого года, сужающимися к запястью, и глухой кружевной вставкой на груди, переходившей в высокий воротник-стойку. Поверх корсета оно оказалось широким в талии. Мать взяла булавки и принялась быстро, уверенно скалывать лишние складки по боковым швам, подгоняя лиф по фигуре.

Вера осторожно, стараясь не сбить наметки и не уколоться, высвободилась из платья. Затем с помощью матери стянула корсет. Дышать сразу стало легко. На ребрах остались тонкие розоватые полосы от стальных пластин и шнуровки. Кожа под ними чесалась, и Вера невольно прижала ладони к бокам, потирая натертые места сквозь тонкую бязь.

26 декабря к четырем часам за окном уже густели синие сумерки. Мама испекла праздничную сдобу – и по всем комнатам тянуло сладким запахом ванили и дрожжевого теста. В большой комнате, служившей и столовой, и мастерской, и спальней матери, в ведре с песком стояла маленькая елочка. Мать купила ее на стихийном базаре у Храма под самый вечер Сочельника, когда торговцы сбрасывали цены втрое на остатки. Елка пахла хвоей, густой смолой и корой. На средних и верхних лапах висели несколько украшений: завернутые в фольгу грецкие орехи, картонажные фигурки ангелов и лесных зверей. В углу над комодом теплился янтарный огонек лампады. От него пахло разогретым маслом и ладаном, и их комната ощущалась очень уютной и праздничной.

Корсет сегодня затянулся легче. Вера застегнула стальные крючки на груди и позвала мать затянуть шнуры. Голубое платье поверх корсета село идеально – за ночь мать ушила лиф по бокам, и теперь шелк облегал фигуру точно, без единой складки. Наклоняться в этом наряде следовало осторожно, сидеть – прямо, как струна, а дышать – коротко, верхушками легких.

Вера расчесала длинные волосы и долго смотрела в зеркало, раздумывая, какую прическу сделать. Укладывать волосы по-взрослому – высоким узлом, с валиками и шпильками – она толком не умела, да и не хотела на балу походить на их бывшую словесницу. Заплести косы как обычно? Когда все явятся с пышными модными прическами?

И она решилась.

Она достала из шкатулки несколько маминых шпилек – длинных, с потускневшими перламутровыми головками. Заколола волосы у самой шеи, уложив их в низкий, тяжелый греческий узел – так, чтобы темная масса свободно лежала на затылке и спине. Потом отступила на шаг и оглядела себя со всех сторон. Формально придраться не к чему: волосы убраны, шея открыта, шпильки на месте. Но из-за длины прическа выглядела непривычно, немного дерзко. «Цыганский хоровод», как выразилась бы Мария Павловна.

И всплыла мысль: а что, если кто-то посмотрит на нее сегодня по-другому? Не мельком, как на заснеженном перекрестке, а по-настоящему заметит ее?

Мать вошла без стука. Она долго смотрела на дочь молча. Ее вечно озабоченный, усталый взгляд вдруг смягчился и стал теплым, домашним.

– Ты такая красивая, – тихо произнесла она.

Вера встретилась с ней взглядом через стекло.

– Я такая – я.

Мать кивнула, подошла ближе и расправила несущественную складочку на плече. Мягко коснулась узла у затылка. Поцеловала дочь в макушку и вышла, прикрыв за собой дверь.

Вера надела пальто, повязала платок и шагнула в коридор. Спускаясь по деревянной лестнице, она на секунду прижала ладони к ребрам сквозь плотное сукно, проверяя, сможет ли она дышать в корсете на морозе. Она вдохнула насколько позволяла шнуровка и вышла на крыльцо.

*

Актовый зал сиял. Под высокими сводами горели газовые люстры с матовыми плафонами, заливая белым светом начищенный до блеска паркет и огромный парадный портрет царя в золоченой раме над эстрадой. На самой эстраде, рядом с роялем, высилась наряженная елка: золотые орехи, свечи, игрушки из папье-маше и картона и блестящая мишура, которая кое-где уже осыпалась на пол. Пахло хвоей, мандариновой кожурой из ученических кульков и воском от горящих свечей на ветках, капающих на паркет. За роялем сидела таперша – пожилая немка в кружевной наколке. Она негромко перебирала клавиши, пробуя инструмент, и первые аккорды вальса уже разносились над залом.

Девушки жались друг к другу, образуя стайки. Они были одеты в белые, голубые и светло-зеленые платья из муслина, батиста или тонкой кисеи. У всех были высокие прически – с локонами, шиньонами и гребнями с фальшивыми жемчужинами.

Стоял привычный гимназический гул – негромкий щебет, шорох юбок и тихие смешки. Раздавались негромкие возгласы:

– Смотри, Коля все-таки пришел! И товарища своего из Пятой привел, видала?

– Гляди, это же брат Риточки, из Катковского лицея!

– Посмотри на Баранову... Ну и вырядилась. Словно на свадьбу пришла, а не на бал. Классная дама ее за этот вырез точно сотрет в порошок.

В зал уже явились первые кавалеры в темно-синих мундирах – те, кого девчонки сумели дозваться по личным билетам. Никто из них не смел шуметь под немигающими взглядами инспектора и классных дам. Юноши держались с напускным равнодушием и демонстративно подпирали косяки, сбившись у входа в плотную суконную кучу. Те, что постарше – семнадцатилетние выпускники с намечающимися усами, – свысока оглядывали море из платьев. Они то и дело поправляли широкие ремни с бляхами, вполголоса подтрунивали друг над другом и всем своим видом показывали, что казенный вечер их ничуть не занимает, а девичий переполох им глубоко безразличен.

Вдоль стен стояли классные дамы и учительницы, бдительно следившие за каждым движением воспитанниц. Председатель педагогического совета, сухой старик с аккуратно подстриженными усами, о чем-то негромко переговаривался с начальницей гимназии. Оба поглядывали на танцующих с напряженным, оценивающим прищуром. Пока все шло благопристойно, но начальство оставалось начеку.

Вера вошла в зал. Она оставила валенки в гардеробе и переобулась в легкие туфли из тонкой кожи с перемычкой. Шаги по натертому паркету казались скользящими, невесомыми.

Из их немногочисленного педагогического класса на вечер, похоже, никто больше не явился. Девицы из седьмого класса посматривали на нее настороженно. Ее статус воспитанницы педагогического класса не позволял им открыто шушукаться или коситься, поэтому они лишь проводили ее долгими взглядами.

В своем скромном голубом платье Вера не выделялась бы из толпы, если бы не ее волосы, достающие до поясницы. Две классные дамы синхронно поправили очки, глядя на нее. Анна Владимировна, стоявшая у белой колонны, едва заметно кивнула Вере.

Вскоре явился Сергей. На нем был темно-синий гимназический мундир с серебристыми пуговицами, подчеркивающий стройную фигуру. Он сразу отыскал Веру взглядом и направился к ней через весь зал, по пути кивая одноклассникам.

– Ты сегодня – как Белоснежка, только без снега. Снег, думаю, ты уже под ноги порассыпала, – он шутливо поклонился.

Бал начался обязательным чинным полонезом. Потом была полька – живая, с быстрыми подскоками и поворотами. Вере сразу пригодились мамины уроки. Жесткий корсет по-прежнему не давал вздохнуть полной грудью, но ее так увлек быстрый ритм, что она почти перестала об этом думать.

Сергей вел уверенно, естественно. Он ни разу не сбился, вовремя подавал руку, вовремя отпускал. Он держал строгую дистанцию, и все же Вера то и дело ловила на себе его взгляды – быстрые, брошенные украдкой.

Потом заиграли знаменитый вальс «Над волнами». Над залом поплыли звуки музыки, увлекая пары в мерное кружение. Вера на миг прикрыла глаза. Вспоминалось, как в рождественские каникулы мама заводила купленный еще при отце граммофон и кружила ее по комнате, приговаривая: «Запомни, дочка, вальс – это не шаги, это общее дыхание. Если дышишь с партнером в такт, вы никогда не собьетесь».

С Сергеем они дышали в такт. И когда на повороте его ладонь чуть плотнее прижалась к ее затянутой в корсет талии, Вера не поняла, случайность это была или нет.

Затем распорядитель бала объявил финальный котильон. Пары то и дело перемешивались: по знаку распорядителя кавалеры переходили от одной девушки к другой. Рисунок танца ломался каждую минуту, принося Вере новые лица, чужие форменные пуговицы и незнакомые руки.

Сначала она шла с Сергеем. Потом ее подхватил долговязый гимназист, который старательно шевелил губами, считая про себя такты, и все равно сбивался; Вере приходилось едва заметно направлять его, чтобы не сломать общий круг. Третьим был сын председателя педсовета – тот вел правильно, но с таким лицом, словно отбывал повинность.

Вера улыбалась всем одинаково вежливо, но краем глаза следила за суконной кучей у дверей.

В финальной фигуре котильона распорядитель наконец подал знак к завершению, и Сергей, по правилам игры, снова перехватил ее руку. Они сделали прощальный круг по залу, и он проводил ее к стене. Он негромко произнес, поправляя стоячий воротник мундира:

– Илья решил не приходить. Я заглядывал к нему утром. Он сидит над латынью, как монах над псалтырем. Реймер назначил ему дополнительную проверку на завтра. Говорит, без его поручительства казенного места не видать.

Вера кивнула.

– Я знала, что он так решит.

– Не сердись на него, – начал Сергей, и его лицо было непривычно серьезное. – Он… совсем другой. Понимаешь, для него бал – это не отдых, а еще один экзамен.

– Я не сержусь, – тихо ответила Вера. – Я просто… ждала.

Они помолчали.

– Ты сегодня… – начал Сергей. – Тебя прямо не узнать. Ты как с картинки.

Вера подняла на него взгляд, и он вдруг смутился, отвернулся и принялся усердно сдвигать пальцами тяжелую латунную бляху ремня.

Классные дамы тем временем уже начали собирать воспитанниц. Праздник заканчивался.

Вера накинула пальто и вышла на крыльцо. Морозный воздух перехватил дыхание. Она сделала глубокий вдох, и жесткий корсет больно сдавил ребра.

Над Москвой стояло черное звездное небо – такое глубокое, что, казалось, в него можно упасть, просто запрокинув голову. На перилах пушистыми шапками лежал снег, искрящийся в желтом свете фонарей.

Внутри было пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

Сергей бесшумно появился рядом. Он был в шинели, с обмотанным вокруг шеи шарфом. Он протянул ей сложенную бумажку.

– Он отдал мне это утром. Велел передать.

Вера развернула листок. На нем угловатым почерком было выведено:

«Не смогу. Реймер назначил дополнительную проверку. Без его поручительства казенного места не будет. Прости. Я не могу подвести ни его, ни себя. И.»

Она прочитала строки дважды. Потом аккуратно сложила бумагу по старым сгибам и спрятала в карман.

– Он что, не мог прийти на час? – спросила она.

– Мог бы, – вздохнул Сергей. – Но… он не умеет быть легким.

Он замолчал, разглядывая заиндевевшие фонари. Снег скрипел под его сапогами, когда он переминался с ноги на ногу.

– Просто… он не такой, как мы, Вера. Он не умеет сворачивать. Видит цель – и идет к ней по прямой.

Он помолчал.

– А мы с тобой… можем иногда просто гулять по бульвару. Без всякой пользы.

Вера промолчала. Она взяла его под руку, и они пошли вниз по ступеням. Вдоль тротуара уже выстроилась цепочка извозчиков, поджидающих гостей вечера. Сергей уверенно подозвал ближние легковые сани и помог ей сесть.

Внутри было тесно, пахло лошадиным потом, сухим сеном и холодом. Извозчик обернулся и натянул поверх их колен тяжелую суконную полость. Сергей поправил край плотной ткани, укрывая их ноги, и на мгновение задержал ладонь на ее пальцах.

– Знаешь, – сказал он тихо, когда сани тронулись, – а ведь ты сегодня была... – Он запнулся. – Ты среди всех одна была настоящая. Словно тебе этот блеск ни к чему. Это, наверное, и есть самое главное.

Вера повернула голову в его сторону.

– Спасибо, – сказала она просто.

Сергей кивнул и отвернулся, глядя на пролетающие мимо темные фасады особняков.

– Передал я ему твой подарок, – сказал он уже своим обычным тоном. – Утром еще. Положил на край стола, рядом с чернильницей. Он даже не спросил, от кого. Просто кивнул. Но мне показалось… его взгляд потеплел, что ли.

Вера не ответила, разглядывая проплывающие высокие заборы.

Дома Вера аккуратно сняла голубое платье, бережно повесила его в шкаф и расшнуровала корсет. И остро ощутила свободу. Глубокий вдох. Еще один. Как хорошо.

На ребрах алели и зудели тонкие полосы. Они скоро пройдут, а память останется.

Вера расчесала волосы, накинула халат и села за стол. Обмакнула перо в чернильницу, занесла над чистой страницей дневника и замерла.

О чем писать? О танцах? О том, как смотрел Сергей? О том, что Илья не пришел?

Она вывела четким почерком:

«26 декабря. Рождественский вечер в гимназии. Танцевала много: польку, вальс и котильон. Пригласила их обоих. Сергей пришел, танцевал хорошо. Смотрел на меня сегодня совсем иначе. Илья не пришел. Так и должно быть».

Поставила точку. Помедлила. И добавила ниже:

«Его не было, а я весь вечер думала о нем. И мне теперь кажется, что его латынь важнее всего, что было в зале».

*

Пока Москва шумно праздновала, Илья сидел над раскрытым учебником. Латинские буквы давно перестали складываться в слова и просто чернели на шершавой бумаге.

Справа от него лежала тетрадь в плотной серой бумажной обложке. Он вновь взял ее в руки и бережно открыл.

На первой странице, в верхнем углу, аккуратным почерком было выведено: «25.XII.1901».

И ниже:

«Для твоих будущих задач. Тех, которые не решить по учебнику».

Он прикрыл глаза. За веками возник теплый свет, зеленая листва и чугунная скамья на Пречистенском бульваре. Она сидит рядом, глядя в задачник, и непокорная прядь волос падает ей на щеку. Он тогда чуть было не протянул руку, чтобы убрать ее.

Илья тряхнул головой. Хватит. Скоро выпускные экзамены, поступление. Все эти воспоминания – слабость, которую он не может себе позволить. Он закрыл тетрадь, отложил ее на край стола и снова склонился над открытой книгой.

Пять копеек на Луну

Гимназия осталась за спиной. Дверь закрылась, и Вера замерла на холодном пороге, не зная, что делать дальше.

Свидетельство на звание домашней наставницы лежало в шкатулке, поверх аттестата, веточек лаванды и записки от Сергея:

«Поступил на юридический. Отец рассудил, что юрист при лавке всегда пригодится, так что спуска не дает: утром я студент в мундире, а после обеда – стою за прилавком, подменяю Прохора да упаковываю товар господам. Как ты? У отца опять сердце пошаливает, доктор велит держать в полном покое, да где его взять при нашей торговле? Напиши, Вера, если… если выкроишь время. С.»

Вера не ответила сразу. Просто не знала, что писать. «Хорошо» было бы ложью, «плохо» – звучало бы как жалоба.

Лето после педагогического класса пролетело незаметно, как обычные каникулы. Но осенью, когда привычная гимназическая структура дня исчезла, дни потянулись однообразно: распарывание старых вещей, обметывание швов и петель, бесконечная глажка тяжелым утюгом. Чтение, уборка, помощь матери по хозяйству. Чаепития с молоком – сахар кончился, а покупать новый было накладно. Вера прихлебывала жидкий чай, глядя, как запотевает стекло от ее дыхания. За окнами, за еще не заклеенными на зиму рамами, лежал конец сентября. Тонкие стекла подрагивали, когда налетал ветер, из щелей тянуло холодом. Весь мир снаружи – с серым небом и кружащимися желтыми листьями – казался чужим.

Мать работала с утра до ночи. Утром, если случались уроки танцев: семьдесят копеек за час, если повезет – рубль. После обеда – подработка у модистки на Петровке в душной, тесной мастерской, пахнущей старыми кружевами и углем для утюга. По вечерам – снова шитье, уже дома на «Зингере» при керосиновой лампе, пока глаза не начинали слезиться.

Вера помогала: обметывала петли, наметывала подол или рукава, пришивала пуговицы, распарывала старые швы – делала все, для чего не требовалась машинка. Читала в свободные часы. Ходила в Румянцевскую библиотеку. Все ждала какого-то знака или сигнала к началу собственной жизни, но не понимала, как он должен прозвучать и откуда ему взяться.

«Почему я не радуюсь свободе? – думала она, глядя в окно на двор, где дворник Федот размеренно шуршал метлой, сгребая пожухлые листья. – Почему мне хочется назад, в тот класс, где все было предсказуемо: звонок, урок, вопрос, ответ?»

Через неделю Вера все же оставила Федоту конверт вместе с тремя копейками за труды.

«Спасибо. У меня все по-старому. А у отца как здоровье? В.»

Через день Сергей ответил:

«Плохо. Сердце, как говорит доктор, совсем изношено. Но держимся. Спасибо, что спросила. Мне это очень дорого. С.»

Вера перечитала записку, сложила ее и спрятала в шкатулку. Снова молчание. Прошел сентябрь, начался октябрь.

Однажды, лежа с толстовским «Воскресением» под подушкой, Вера думала о Катюше Масловой. Книгу ей дала почитать знакомая из педагогического класса – Анна Семеновна, поджав губы, объявила, что «девицам читать такое совершенно не следует».

«Ее ведь не спросили, – думала она, глядя в потолок. – Соблазнили и бросили в шестнадцать лет – и все, дальше крутись как хочешь, просто чтобы не умереть с голоду. Никого не волнует, какая ты внутри. Тебя ломают просто потому, что ты беззащитная и без денег. А если я откажусь выходить замуж по расчету, выберу курсы, буду зарабатывать сама? Хватит ли у меня сил – или я так же упаду на самое дно, только с книгами в руках?»

Вера закрыла книгу, чувствуя, как к горлу подступил комок.

В другой вечер она раскрыла принесенный из библиотеки том Достоевского – «Записки из подполья». Дошла до строчки«Я-то один, а они-то все». Вера повторила фразу про себя, чувствуя странное, горькое узнавание. Текст бил по ее собственной упрямой гордости, которой она отгораживалась от мира.

– Да, я странная, – подумала она, задувая лампу. – Но я – это я. И этого должно быть достаточно для начала.

Бывшие одноклассницы присылали записки. Вера перебирала открытки, исписанные фиолетовыми чернилами, и каждый раз внутри шевелилось раздражение. Девчонки вели себя так, словно им все еще было по четырнадцать лет, а казенные стены гимназии никуда не делись.

«В субботу у нас журфикс. Приходи! Будет чай с сушками, потанцуем падекатр под граммофон. Надя покажет новые открытки из Парижа».

«Нас с Сонечкой позвали на благотворительный вечер к Костроминым – там будут сыновья Шапошникова. Говорят, старший – завидный кавалер, отец ему уже долю в деле выделил. Матушка велела выпустить лиф в боках. Приходи в четверг, Верочка, поможешь сколоть, у тебя ведь глаз верный. А твое голубое еще носится? Приходи, примерим вместе».

«Приходи на чай – может, познакомишься с кем? Друг Миши приезжает из Питера. Он инженер путей сообщения. Мама говорит, он очень многообещающий молодой человек».

Вера отвечала всем одинаково вежливо и одинаково уклончиво:

«Спасибо за приглашение, но, к сожалению, не могу. Много занятий. Готовлюсь к курсам».

На самом деле она просто бродила одна по городу. Москва заменила ей подруг. Это было дешевле – стоило только времени – и честнее. Вера доходила пешком до Пречистенских ворот, за три копейки поднималась на открытый империал темно-синего вагона конки и ехала на крыше мимо Волхонки и Моховой до самого Охотного Ряда, а оттуда сразу сворачивала на Тверскую и шла наверх по улице, разглядывая витрины, вывески и лица.

Здесь жизнь текла по-другому. Мимо зеркальных окон кондитерских и книжных лавок чинно прогуливалась нарядная, закутанная в меха публика, чиновники в вицмундирах спешили по делам, прижимая к боку кожаные папки, у обочины строго поглядывал на толпу усатый городовой. Вера смотрела на этот огромный людской поток и чувствовала себя лишней, запасной деталью огромного механизма.

В другие дни она подолгу сидела на скамейке на Пречистенском бульваре – на той самой, где они когда-то занимались с Ильей математикой. Она наблюдала за студентами, которые собирались кучками и яростно спорили, размахивая руками – о Ницше, о Марксе, о последних номерах «Русского богатства» и «Мира Божьего» – в последнем печатали Горького и громили народников. Иногда их спор переходил в крики, иногда – в дружный хохот. Вера слушала их, впитывая эти голоса, эти слова, этот запах молодости, которая манила ее вопреки всему. Ей казалось, что в этом скрывается что-то настоящее, а не тоскливые журфиксы с сушками у Нади.

В этот раз ее заметили. Один из студентов – в распахнутом пальто, с жидкой бородкой клинышком – кивнул в ее сторону, и разговор разом стих. Несколько голов повернулось в ее сторону. Несколько секунд студенты молча рассматривали Веру – пристально, с любопытством, точно диковинку. Потом бородатый спросил: «Не замерзли, барышня?» И, усмехнувшись, добавил: «Шли бы к нам, у нас весело». Кто-то хмыкнул, другой толкнул его локтем.

Юноши не поднимались с мест, не зазывали настойчиво – просто смотрели и вполголоса переговаривались. В их небрежных позах, в том, как они свободно переговаривались и передавали друг другу папиросы, сквозила уверенность людей, которые считают себя хозяевами этого бульвара. А она была просто чужой, случайной тенью.

Вера подобрала свой старый ридикюль и, не поднимая глаз, медленно пошла прочь. За спиной слышался приглушенный гомон, кто-то рассмеялся – уже над чем-то своим.

Она свернула в сторону Храма Христа Спасителя, сама не понимая, зачем. Может, чтобы согреться, а может, хотела спрятаться. Там было тепло, пахло ладаном и оплывающим воском; в полумраке у дальней колонны можно было стоять незаметно, слушая, как хор взмывает под купол – мощно, гулко. Священники в золотых ризах казались фигурами из прошлых веков. Эта огромная тишина ненадолго успокаивала – до следующего раза, когда тоска снова прижимала ее к холодной скамье или мрамору колонны.

После ужина, перебирая белье, мать обронила негромко, как бы между делом:

– У Аросимовых, слышно, совсем дела плохи. Купец взял ссуду в банке под залог лавки. Если к апрелю не выпутаются – лавка пойдет с торгов. На Ильинке купцы уже шепчутся, выжидают.

Вера промолчала.

– А Сергей… он тебе еще пишет? – спросила мать, садясь за машинку.

– Пишет. Иногда. Спрашивает, как дела.

– А ты?

– Отвечаю. Коротко.

В ответ машинка глухо, мерно застрекотала, забирая ткань.

– Он юноша умный. И… прямой. Честный, – продолжала мать. – И он… видит тебя. Не платье твое, не прическу. А именно – тебя.

Вера не нашлась, что ответить. Сердце сжалось: а что, если Сергей и есть ее единственный шанс на нормальную, понятную жизнь? Что, если она, гоняясь за своей призрачной самостоятельностью, упускает этот шанс?

– Мама, – сказала она, не поднимая глаз от стола, – я не хочу, чтобы во мне видели только невесту на выданье. Как вещь, которую берут в дом.

– А кем же мне тебя видеть? – мягко спросила Лидия Григорьевна. – Ты ведь не книга на полке, душенька. Не математическая задача. Ты – живая девушка. У тебя ум взрослой женщины, а жизнь… жизнь твоя еще и не началась толком. А ведь начинается она там, где ты больше не одна. Где вас двое.

Вера ушла к себе. Зажгла лампу, открыла дневник и вывела:

«Я не хочу выбирать: быть мне книгой, задачей или просто девушкой. Я хочу быть всем этим сразу».

Так шли дни. В конце октября, в серый ветреный день, Вера зашла в мелочную лавку на углу Остоженки. Там пахло керосином, соленой селедкой и мылом; за прилавком скучал подслеповатый приказчик. Она выбрала катушки, и в этот момент со стороны входа звякнул колокольчик.

На порог шагнул Сергей. На нем было форменное пальто, в руках – фуражка. Увидев Веру, он улыбнулся своей открытой улыбкой.

– Вот так встреча, – сказал он просто. – Ты здесь как?