Точка опоры. Книга 1

Потом, когда солнце уходило за крыши и воздух становился сырым, они перебирались в читальный зал. Там царило глухое царство тишины, где даже скрип пера казался нарушением порядка. Пахло старыми фолиантами, воском, которым усердно натирали паркет, и едва заметно – керосином от ламп под зелеными абажурами. За высокими конторками корпели над книгами пожилые господа в очках; в углу студент, отрешившись от всего мира, быстро исписывал листки; и только мерное тиканье стенных часов напоминало, что время идет.

Они занимались за угловым столом, молча сдвинув к середине раскрытые задачники. Иногда их взгляды встречались поверх книг. Илья кивал – коротко, деловито, подтверждая: «Правильно». Вера в ответ едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова уходила в вычисления.

Он объяснял терпеливо, без тени раздражения. Никогда не бросал свысока: «Это же элементарно!» Он говорил: «Давай разберем еще раз. Ты на верном пути». И от этих слов почему-то действительно становилось легче – будто он не учил, а просто помогал ей самой дойти до ответа.

В его тетради среди списков трат появился лаконичный знак: «В. – задачи. Остальное – завтра». Он переносил собственное повторение тригонометрии на ночь, засиживался над латынью до одиннадцати, но каждый вторник и четверг после классов неизменно освобождал для нее время. Без лишних слов.

Илья не смотрел на изгиб ее шеи, хотя видел, как под тонкой кожей стучит жилка, когда она напряженно выводит уравнение. Не смотрел на ее пальцы, хотя замечал, как их движения становятся увереннее. Он смотрел в учебник.

Вера тоже не смотрела на него, когда он говорил. Но после одного из таких уроков, уже дома, раздеваясь у себя в комнате, она вдруг поймала себя на мысли, что все еще слышит его голос – ровный, спокойный. И вспомнилось, как сегодня, когда она в который раз запуталась в дурацком уравнении, он на мгновение задержал взгляд на ее пальцах, сжимающих перо, – и ничего не сказал. Просто подвинул листок ближе и начал объяснять заново.

«А если бы он сейчас спросил не про биквадратные уравнения, – подумала она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле, – а про что-то другое... про то, чего я боюсь, или про что мечтаю... я бы, кажется, ответила».

До экзаменов оставалось всего ничего. И она боялась, но уже не тригонометрии, а того дня, когда этот законный повод быть вместе просто исчезнет.

*

Экзамены прошли строго, даже сурово – как будто не знания проверяли, а покорность, способность часами сидеть с прямой спиной и не роптать. Но Вера выдержала. Четыре «пятерки», три «четверки» (в том числе по математике – это казалось почти чудом, и она знала, кому обязана этим спасением) и похвальный лист с витиеватой подписью попечителя учебного округа.

В середине июня, в душном актовом зале, где пахло мастикой, мылом и дешевыми духами, начальница – грузная дама в синем шелковом платье с медальоном на груди – вручила ей аттестат. Плотная бумага с гербовой печатью и черными подписями еще пахла типографской краской и клеем. На ней былисвыведены казенные, строгие слова: «Окончила полный курс наук». Никакого золотого тиснения. Только законное право преподавать в начальном училище за двадцать пять рублей в месяц – или искать другой путь, которого для девушки из небогатой семьи практически не существовало.

Вера держала этот лист в руках и чувствовала странную пустоту внутри. Столько лет зубрежки и страха – и все. Одна страница, которую можно просто спрятать в шкатулку.

– В частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, – шепнула Лиза, когда они выходили вместе из зала. Подруги жались друг к другу, взволнованные и немного растерянные: детство кончилось, а что впереди, никто толком не понимал. – С оркестром, с шампанским даже. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: мамы в шляпках, кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки...

– А у нас – чай с сушками да нотация о скромности, – отозвалась Надя, пряча свое свидетельство в ридикюль, будто стыдясь его простоты. – И напутствие на прощание: «Помните, девицы, ваше предназначение – семья, а не карьера».

Вера молча сложила бумагу и спрятала в лакированную шкатулку матери. Там уже лежали катушки ниток, бережно свернутые обрезки лент, сухие веточки лаванды для аромата и старая афиша Одесского театра – пожелтевшая, с выцветшей лиловой печатью: «Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг». Поверх всего покоился снимок отца в дешевой рамке. Тот самый, где он был снят еще до болезни: со светлыми, гладко зачесанными на пробор волосами, аккуратными усами и рукой на эфесе парадной шпаги. Отец смотрел строго, но без злобы, будто говорил: «Держись, Верочка. Я рядом».

Шкатулка приняла аттестат беззвучно. Выбор уже был сделан: педагогический класс при гимназии. Не потому что Вера мечтала учить чужих детей, , а ради надежды на место получше, чем начальная школа. К тому же ее, как и прежде, надеялись освободить от платы. Еще один год отсрочки перед тем, как жизнь окончательно определит ее место.

Вера знала: осенью мать снова понесет прошение к начальнице. Снова будет прикладывать свидетельство о смерти отца, справку о копеечной пенсии, унизительную бумагу от пристава, подтверждающую, что они действительно бедны. И каждый раз она боялась, что в этот раз откажут. На Высшие курсы, говорят, принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год все равно было бы нечем. Да и что толку от этих курсов через четыре года, когда права выпускниц еще толком не ясны А здесь – всего один год, и на руках диплом домашней учительницы.

Она закрыла крышку. И больше не думала об этом. По крайней мере, старалась не думать.

*

В один из последних июньских дней, когда Москва уже изнывала от жары и даже в тени Пашкова дома невозможно было спастись от духоты, Вера столкнулась с Ильей у входа в библиотеку.

Она пришла сдать книги перед отъездом, Илья, видимо, тоже заглянул ненадолго – он вышел на крыльцо с пустыми руками, но с тем самым сосредоточенным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он о чем-то думал.

Они увидели друг друга одновременно и на секунду замерли. Впервые между ними не было раскрытого задачника или тетради – не осталось никакого законного повода остановиться.

– Здравствуй, – сказала Вера первой.

– Здравствуй, – ответил он.

Повисла пауза. Только теперь рядом не было чугунной скамьи, разделяющей их, и страницы, в которую можно было упрямо смотреть, пряча глаза.

– Спасибо, – негромко произнесла Вера, разглядывая запыленные придорожные липы. – Без тебя я бы не справилась. Правда.

– Ты сама справилась, – ответил Илья. В его сером взгляде промелькнуло скупое уважение – теплое, но сдержанное, в его обычной манере. – Я был лишь... подспорьем.

Она невольно улыбнулась. Только он мог так выразиться. И в этой неловкой формулировке было столько честности, что Вера вдруг захотела сказать что-то очень важное, но язык словно прилип к гортани.

Они помолчали.

– Теперь Герье? – спросил он, зная ответ, но все же надеясь.

– Педагогический класс, – коротко ответила Вера.

Илья не стал спрашивать «почему». Он и так знал. Деньги, возможности – все это было написано на ее лице, и он умел читать такие вещи.

В этот момент со стороны Знаменки вынырнул Сережа – взмыленный, раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.

– А вот вы где! – выпалил он, запыхавшись. – Я туда-сюда бегаю, думал, вы уже разбежались по своим делам. Жара – сил никаких нет! – Он хлопнул Илью по плечу. – Ну что, профессор? Отдыхать собираешься?

– Придется, – улыбнулся Илья. Это была редкая, открытая улыбка – совсем мальчишеская, несмотря на всю его обычную суровость.

– А мы тогда с Верой Петровной, – подмигнул ей Сережа, – пойдем умные мысли в новый блокнот записывать. Хватит с нас твоих бесконечных теорем, мы тоже право на отдых имеем!

Вера улыбнулась. Напряжение окончательно исчезло. В его легком, шутливом «мы» она впервые услышала искреннее приглашение стать частью их компании.

Они еще немного постояли на зное, перекидываясь обычными фразами о каникулах. Сережа сказал, что все лето проведет в душной Москве – отец запряг помогать в лавке, а Илья со дня на день уезжает к матери в Егорьевск.

Незадолго до отъезда, когда все наконец решилось – остаток лета они с мамой проведут на даче у знакомой купчихи, где мать будет учить ее дочерей танцам, а Вера станет компаньонкой: читать им вслух по вечерам и терпеливо выслушивать дачные сплетни, – она случайно встретила Сережу на углу Малого Знаменского.

Они присели на скамью у чугунной ограды. Разговор сам собой свернул на Илью.

– А вы с ним... – Вера запнулась, подбирая слова. – После того как он помог тебе разобраться с латынью, вы стали близки?

Сережа задумался, глядя на запыленные липы, за которыми высился Пашков дом.

– Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает к себе в душу. – Он сорвал зеленый листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. – С ним бывает непросто. Молчит часами. Но если он рядом, чувствуешь себя как за каменной стеной. Понимаешь?

Вера кивнула. Она понимала это слишком хорошо.

Помолчав, Сережа вдруг добавил, не глядя на нее:

– Ты ведь тоже... совсем не похожа на наших гимназисток. У других девиц в голове одни шляпки, пикники да кавалеры. А у тебя взгляд такой... будто ты прислушиваешься к какому-то далекому шуму, которого больше никто вокруг не замечает.

Он помолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.

– И Илья такой же. Помнишь у Пушкина: «Вода и камень, стихи и проза, лед и пламень»? Так вот, у вас все наоборот. Вы оба как лед на Москве-реке – с виду неподвижные, строгие, а внизу глубина. И оба оттаиваете, когда никто не видит. – Он хитро прищурился. – А я, получается, пламень? Ну да, чтобы вы хоть иногда грелись.

Она не ответила. Но внутри у нее что-то окончательно встало на свои места.

А Илья, возвращаясь в тот вечер в свою каморку в Гагаринском переулке, думал не об уроках, не о деньгах, не о предстоящей поездке. Перед глазами стояло, как она ждала его у библиотеки – маленькая, прямая, с тяжелой темной косой и взглядом, в котором всегда крылось чуть больше, чем она решалась сказать. Занятия закончились, экзамены позади, и теперь он увидит ее только в сентябре.

Он не знал, что та же мысль живет и в ней. Вера не догадывалась, что спроси она сейчас: «Пойдем завтра в Сокольники?» – он, нарушив все свои графики и правила, ответил бы «да».

Но она не спросила. И он не предложил.

И эта недосказанность оставалась самым надежным, что их связывало.

Цена мечты

Сентябрь встретил Москву золотом листвы и первыми заморозками. По утрам трава вдоль Волхонки покрывалась серебристым инеем, который хрустел под подошвами ботинок.

Вера любила это время – летняя духота наконец спадала, город обретал ясность, а воздух казался вымытым до звона. Пахло прелой травой, горьковатым дымом из печных труб и антоновскими яблоками, которые продавали с лотков на каждом углу.

Она переступила порог гимназии уже не обычной ученицей, а воспитанницей педагогического класса.

В раздевалке пахло сырым сукном и нафталином от зимних вещей. Младшие классы возились у вешалок, путаясь в длинных шарфах; завидев старшую, они испуганно шарахались в сторону, как воробьи. Вера поймала на себе несколько любопытных взглядов – ее здесь помнили. Лагодина из седьмого, та самая, с косами...

Она уже потянулась к своему крючку, когда сзади на нее налетело что-то маленькое и стремительное. Вера пошатнулась, ухватилась за деревянную стойку и обернулась.

Перед ней стояла первоклассница. Остриженная совсем коротко, по-мальчишечьи, она смотрела упрямо, со странным, преждевременным вызовом в серых глазах. Неровная челка топорщилась, словно ее резали дома наспех.

– Простите, – выпалила девочка. В ее голосе прозвучала скорее досада на собственную неловкость, чем реальная вина.

Вера посмотрела на этот стриженый затылок, на прямую спину и на то, как упрямо малявка не отводит взгляд.

– Как тебя зовут? – спросила она негромко.

– Марина, – ответила та и, помедлив, добавила: – Из первого класса.

– А я Вера. Из педагогического. – Она чуть улыбнулась. – Ничего, Марина, привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.

Девочка коротко, по-деловому кивнула и, подхватив сползающий шарф, помчалась по коридору. Из-за пояса ее черного фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок и плавно опустился на паркет.

Вера наклонилась, подняла бумажку и успела разглядеть несколько неровных, крупных строчек: «За окном уже стемнело, мама шьет, отец молчит. Я сижу у темной шторы – ночь со мной одной грустит». Почерк скакал, но ритм уже дышал.

– Погоди! – окликнула Вера, но первоклассница уже скрылась за поворотом.

Она спрятала находку в ридикюль – отдаст при первом же случае.

Вера повесила старенькое пальто на крючок, поправила воротник и на мгновение задержалась перед мутным зеркалом в углу. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом платье – форменном, с длинными рукавами и глухим воротом.

Это платье мать сшила еще два года назад, когда Вера перешла в шестой класс: купила по случаю кусок хорошего сукна, рассчитывая, что его хватит до самого выпуска. Расчет оправдался – ткань оказалась плотной, долговечной, и теперь, после двух лет носки, выглядела вполне прилично. Мать перед началом занятий распорола боковые швы, выпустила припуски, подшила подол – и платье снова сидело ладно. Хотя сама Вера за эти годы успела до смерти возненавидеть казенный коричневый цвет.

В педагогическом классе правила немного смягчались – черные будничные передники разрешалось сменить на белые. Вера просто донашивала то, что было. Мать пришила свежий воротничок, накрахмалила фартук до хруста, и в этом привычном наряде чувствовалась горькая гордость: мы не нищие, мы просто бережливые.Она поправила косы – тяжелые, темные, перевязанные простыми черными лентами. Никаких бантов и затей.

Анна Владимировна, учительница словесности, которая вела уроки у Веры еще с пятого класса, встретила ее в коридоре. Взглянула на тяжелые косы и устало, почти по-матерински вздохнула:

– Госпожа Лагодина... когда же вы наконец научитесь убирать волосы по-взрослому? Взрослая девица, а ходите как первоклассница.

Вера подняла глаза – спокойно, без вызова:

– Но я теперь в педагогическом, Анна Владимировна. И это последний год.

Словесница промолчала, разглядывая девушку. В ее лице на миг промелькнуло что-то человеческое – может, память о собственной юности, а может, уважение к этой тихой, непоказной гордости.

– Что ж, – сказала она наконец. – Иди. Удачи тебе.

Воспитанниц педагогического класса оказалось немного – человек двенадцать. Состав класса подобрался пестрый, разночинный, и Вериных прежних подруг среди них не оказалось. Рыженькая Зинаида Огнева, дочь псаломщика из Зарядья, сидела за последней партой, вечно уткнувшись в учебник. Она и сейчас, в первый день, судорожно грызла кончик стального пера, хотя никаких заданий еще не давали. Елена из богатой купеческой семьи – Вера так и не вспомнила ее фамилию – сразу дала понять, что она здесь временно,«для кругозора». Она то и дело поправляла кружевные вставки на рукавах, будто демонстрируя их всему классу. Сестры Гнедины, дочери присяжного поверенного, держались особняком, высокомерно переглядывались и даже тетради раскладывали так, чтобы никто посторонний не заглянул. Добрая Катя Смирнова попыталась было завести с Верой разговор, но та сразу почувствовала: не ее круг.

Не потому, что новые ученицы были хуже или лучше – просто совсем другие. Раньше, в обычных классах, Вера оставалась частью привычной девичьей стайки, пускай не самой шумной, но своей. Теперь стайки распались, и нужно было учиться выживать поодиночке.

В сущности, из прежней жизни у нее остались только двое. И те – парни, гимназисты из первой мужской. Мысль об Илье, погруженном в свои таблицы, и о Сереже, вечно куда-то спешащем с шутками, грела душу в холодные утра. Они тоже теперь перешли в восьмой, выпускной класс. И жизнь ставила перед ними те же жесткие вопросы, только с мужской стороны.

Илья окончательно выбрал медицинский факультет.

– Без латыни – не пройти, – сказал он Сереже как-то в начале сентября, когда они случайно столкнулись на Моховой. Илья нес под мышкой подержанный «Курс анатомии» и и пухлые литографированные лекции профессора Склифосовского, который раздобыл через знакомого фельдшера. – Но я ее одолею. Вызубрю, вдолблю, вколочу в память. Даже если придется читать до рассвета.

Он говорил это спокойно, без рисовки, но Сережа знал: так и будет.

Сам Сережа нацелился на юридический. Не из-за веры в высокое правосудие, а из трезвого расчета, свойственного его отцу, купцу второй гильдии:

– Там, говорят, учат не правила запоминать, а строить аргументы. А это, брат, в любой торговой конторе пригодится. – Он усмехнулся. – Отец говорит: «С деньгами и без ума проживешь, а без ума и с деньгами – только до первой сделки». Так что пойду учиться на умного.

Вера знала это от Сережи – они иногда пересекались в читальном зале, перебрасывались парой фраз и разбегались. Илья на улицах не появлялся вовсе. Исчез, растворился в своих учебниках и бесконечных уроках. Вера не обижалась – она понимала. Понимала даже слишком хорошо. У них была дорога – у каждого своя, но дорога. А она стояла на месте и смотрела им вслед.

Они оба знали, куда идут. У них был вектор – у одного в медицину, у другого в юриспруденцию, – и они уже шагали в ту сторону, размашисто, уверенно. А она стояла на месте, придавленная педагогическим классом, который был не выбором, а компромиссом.

У нее тоже была мечта – Высшие женские курсы. Имя профессора Герье, чьи лекции гремели на всю Москву, звучало для нее как обещание совсем другой, настоящей жизни. Курсы давали подлинную науку – всеобщую историю, филологию, философию. Не «подготовку к семейной жизни», а право на труд, на мысль, на себя.

Но между мечтой и возможностью лежала пропасть, измеряемая не верстами, а рублями. И сколько бы она ни считала по ночам, лежа без сна в темноте, – цифры упрямо не сходились. Ее собственная мечта существовала отдельно от нее. А у них был фундамент. И от этого контраста становилось горько.

В десятых числах сентября начальница гимназии, вызвав Веру в свой кабинет для разговора о плате за дополнительный класс, сухо приподняла очки:

– Вы, кажется, грезите о курсах профессора Герье, госпожа Лагодина? – начала она без лишних предисловий. – Стремление похвальное. Только примите к сведению, что Общество вспомоществования освобождает от взносов едва ли десятую часть просительниц. Конкурс в нынешнем году огромный – чуть не четыре человека на место. И средства на обучение нужны немалые. Имейте это в виду. Ваше прошение по поводу сиротства мы, разумеется, рассмотрим на попечительском совете, но обнадеживать я вас не стану.

Вера слушала, опустив глаза, и считала про себя. Она перебирала эти цифры уже сотни раз – по ночам, лежа в темноте без сна и глядя на ангела над дверью.

После смерти отца осталась пенсия – девять рублей в месяц. Сумма ничтожная, но без них они бы вовсе не протянули.

Мамины уроки танцев. Теперь их стало куда меньше, чем прежде. В Одессе, в молодости, Лидия Гринберг блистала на сцене частного театра, но в чопорной Москве никому не было дела до ее прошлого. Изредка ее звали в купеческие дома – учить хозяйских дочек «держать спину» и делать реверансы. За час платили от семидесяти копеек до рубля. В удачный месяц набегало рублей двенадцать-четырнадцать, в плохой – от силы семь-восемь.

Еще было шитье. Мать брала любую работу: перелицевать старое платье, подогнать чужой подол по фигуре, положить незаметную латку. За это платили копейками, зато более-менее регулярно. Лишь пара постоянных клиенток давали по три рубля за сложную переделку. В среднем за месяц выходило еще рублей шесть.

Вера быстро прикидывала в уме эту нехитрую арифметику: пенсия – девять, уроки – одиннадцать, шитье – шесть. Итого двадцать шесть рублей на двоих. В самые сытые месяцы – тридцать.

А дальше начинались траты.

Квартира – две комнаты во 2-м Ильинском переулке – обходилась в двенадцать рублей ежемесячно. Хозяйка, вдова чиновника, держала для них цену пониже из уважения к памяти покойного отца, но эти двенадцать рублей оставались незыблемой глыбой.

Дрова на зиму – в прошлом году ушло почти пятнадцать рублей за сезон, а если раскидать на год, выходило рубля два с половиной в месяц. Керосин для ламп – еще около полутора. На еду – дешевый чай, хлеб, картошку, крупы, капусту и постное масло – уплывало рублей четырнадцать на двоих. Рыбу, яйца или молоко покупали редко, а про свежее мясо и творог даже не заикались. Мыло, свечи, неизбежная починка обуви – еще рубля три. Каждая мелочь вроде машинных иголок, ниток или мела для обводки выкроек выливалась в копейки, а те упрямо складывались в рубли.

Почти каждый месяц они влезали в долги. Хозяйке за квартиру платили с опозданием. Лавочнику недодавали за крупу и муку. Мать занимала у знакомых швей, отдавая по рублю, как только получала деньги за уроки танцев.

И все это – без учета одежды. Верино пальто держалось который год. Ботинки сапожник подшивал дважды. Белье штопали до прозрачности. Тонкое полотно, застиранное в ледяной воде с простым мылом, стало почти невесомым; каждый раз, просовывая руку в рукав сорочки, Вера панически боялась услышать сухой треск рвущейся ткани.

По вечерам в комнатах пахло щами, керосиновой гарью и разогретым на плите маслом. Мать, склонившись над чужим шитьем, время от времени терла покрасневшие от напряжения глаза и снова бралась за иглу. Вера смотрела на ее натруженные пальцы и понимала, что эти руки – единственное, что до сих пор удерживает их над пропастью полной нищеты.

Вера вышла из кабинета начальницы. Она шла по коридору, не замечая ни девочек, ни учителей, и думала об одном: неужели ее дорога оборвется здесь, в педагогическом классе? Неужели дальше – только место гувернантки в чужом доме, где придется нянчить чужих детей, выслушивать придирки хозяек и навсегда забыть о том, чтобы читать Салтыкова-Щедрина не в перерывах между стиркой?

Она на мгновение зажмурилась, прислонившись лбом к прохладной каменной стене в пустом переходе. А потом глубоко вдохнула и пошла дальше. Надо было готовиться к уроку педагогики. Жизнь продолжалась.

*

Они почти не виделись.

Илья совсем пропал. Встретить его удавалось только в библиотеке, да и то мельком. Он сидел в самом углу, уткнувшись в латынь или анатомические атласы. Если Вера случайно ловила его взгляд, он кивал – коротко, будто извиняясь, – и снова уходил в свои книги. Подойти и заговорить было невозможно: между ними каменной стеной встали чужие латинские термины и нерешенные задачи. Илья заметно осунулся, под глазами залегли темные тени, но спину он по-прежнему держал непреклонно и прямо.

Сережа жил с отцом в доходном доме у Пречистенских ворот, прямо над их лавкой колониальных товаров. Дорога к библиотеке лежала через Волхонку и Малый Знаменский, и иногда – случайно или нет – он оказывался на пути как раз в тот час, когда Вера возвращалась с занятий.

Встречи эти были короткими, беглыми.

– Здравствуй. Как успехи?

– Справляюсь. А у тебя?

– Завал. – Сережа усмехался, но глаза были усталые. – Три тома «Гражданского права» Победоносцева. Мозг кипит. Отец говорит: «Учись, Сережа, юрист – это как купец, только товар у него – слова». А у меня эти слова пока поперек горла встают.

– Тяжело?

– А кому сейчас легко? – он пожимал плечами, пряча руки в карманы шинели. – Ты-то как? В своем педагогическом не скучаешь без нас?

Вера лишь улыбалась в ответ. Скучала. Но говорить об этом не хотелось.

Их тройственный союз распался тихо, оставив прохладную пустоту.

Иногда по вечерам, лежа в постели и слушая, как за стеной мать возится с шитьем – мерно поскрипывало маховое колесо, стучала игла зингеровской машинки, изредка доносился усталый вздох, – Вера думала об Илье. Вспоминала, как он сидел рядом на скамье, терпеливо растолковывая биквадратные уравнения, и как его широкие в кисти ладони уверенно переворачивали листы. Как он говорил «Ты на верном пути» – без улыбки, без лести, и от этой сухой, сдержанной веры внутри становилось теплее. Вспоминала запах простого мыла от его рубашки, когда он наклонялся к задачнику, и потрепанный том Тимирязева, и оглушительное касание в нише, и подаренного Тургенева с пометками. О том, как он смотрел на нее в последнюю встречу – будто хотел что-то сказать, но не сказал. И от этих воспоминаний внутри разливалось тепло.

Об Сереже она думала иначе. В те редкие минуты, что им выпадали, его легкость и готовность заполнить любую паузу давали передышку. С ним можно было ненадолго забыть о деньгах и страхе перед будущим. Но эта легкость скользила по поверхности, точно солнечный блик по воде: тепло, светло, а глубины не разглядеть.