Точка опоры. Книга 1

Почти каждый месяц они влезали в долги. Хозяйке платили с опозданием. Лавочнику недодавали за крупу и муку. Мать занимала у знакомых, отдавая по рублю, как только получала деньги за свои уроки.

И все это – без учета одежды. Верино пальто носилось который год. Ботинки сапожник подшивал дважды. Белье штопали до прозрачности. Полотно, истонченное бесконечным кипячением на плите, стало почти невесомым; всякий раз, просовывая руку в рукав сорочки, Вера боялась услышать сухой треск рвущейся ткани.

По вечерам мать, склонившись над шитьем, время от времени терла покрасневшие глаза и снова бралась за иглу. Вера смотрела на ее натруженные пальцы и понимала, что эти руки – единственное, на чем они до сих пор держатся.

Вера вышла из кабинета начальницы с каменным лицом. Она шла по коридору, не замечая ни девочек, ни учительниц, и думала: неужели ее дорога оборвется здесь, в педагогическом классе? Неужели дальше – только место гувернантки в чужом доме, где придется нянчить чужих детей, выслушивать придирки хозяек и читать книги тайком, в перерывах между стиркой и штопкой?

Она дошла до пустого перехода и прислонилась лбом к прохладной каменной стене. Потом глубоко вдохнула и пошла дальше – к классу, где должен был начаться первый урок педагогики.

*

Илья совсем пропал. Вера видела его в читальном зале – он сидел, уткнувшись в свою латынь или учебник физики, – и если случайно ловил ее взгляд, кивал коротко, будто извиняясь, и возвращался к своим записям. Подойти и заговорить казалось невозможным – между ними выросла стена из латинских терминов и нерешенных задач по физике. Он заметно осунулся, под глазами залегли тени, но спину он держал прямо.

Сергея же она встречала часто. Он жил вместе с отцом в доходном доме у Пречистенских ворот, прямо над их лавкой колониальных товаров. Дорога к библиотеке лежала по Волхонке, и иногда – случайно или нет – он сворачивал к Знаменке как раз в тот час, когда Вера возвращалась из гимназии.

Они не говорили подолгу – не было времени.

– Здравствуй. Как успехи?

– Справляюсь. А у тебя?

– Завал, – усмехался Сергей, но глаза у него были усталые. – Три тома «Гражданского права» Победоносцева. Голова кругом идет. Отец говорит: «Учись, Сережа, юрист – это как купец, только торгует речами». А у меня эти речи пока поперек горла встают.

– Тяжело?

– А кому сейчас легко? – он пожимал плечами, пряча руки в карманы шинели. – Ты-то как? В своем педагогическом не скучаешь без нас?

Вера лишь улыбалась в ответ. Скучала. Но говорить об этом не хотелось. Их приятельство сошло на нет само собой.

Иногда, лежа по вечерам без сна и слушая, как за стеной мать возится с шитьем – мерно поскрипывало маховое колесо, стучала игла зингеровской машинки, изредка доносился усталый вздох, – Вера думала об Илье. Вспомнила, как он сидел рядом на скамье, терпеливо объясняя ей биквадратные уравнения, и как его широкие ладони уверенно переворачивали листы. Вспоминала его суховатое: «Ты на верном пути». И еще – запах мыла от его рубашки, и тот потрепанный томик Тимирязева, и то оглушительное касание в каменной нише, и подаренный том Тургенева с карандашными пометками. И то, как он смотрел на нее в последнюю встречу на ступенях библиотеки – будто хотел что-то сказать, но промолчал.

Ей вдруг стало интересно: он сейчас тоже не спит и сидит над учебником или уже лег? Она представила его в тесной каморке у его хозяйки: тусклое пятно керосиновой лампы, раскрытый анатомический атлас, склоненная голова с жесткими короткими кудрями. И от этого ночная темнота за окном уже не казалась такой глухой, словно Илья был совсем близко.

И вспоминала Сергея. То, как его легкость и готовность заполнить любую паузу спасали от неловкости. Когда они говорили, она забывала о деньгах и страхе перед будущим.

А завтра предстояло снова идти в тот класс, игнорировать Еленины колкости, прятать глаза от учителей и начальницы и разбирать дидактические задачи. И без конца сводить в уме рубли, которых все равно не хватало.

Но упрямая надежда все равно заставляла ее вставать по утрам, идти по хрустящему инею бульвара, сводить в уме их бюджет и верить, что однажды этот счет закончится чем-то иным, а не новыми долгами. Вера держалась за эту мысль, как за нитку, которой мать штопала их протертую жизнь.

После бала

А в середине декабря в эту штопаную-перештопанную жизнь ворвалось известие. Оно разом затмило собой все. И пахло оно чем-то забытым, детским, и обещало музыку и веселье.

На доске в вестибюле появилось объявление на плотном листе с крупной подписью начальницы гимназии:

«Рождественский музыкальный вечер воспитанниц седьмого и педагогического классов Четвертой женской гимназии. 26 декабря 1901 года. С дозволения начальства разрешается пригласить воспитанников мужских гимназий в качестве кавалеров для танцевальных упражнений».

Возле доски с утра толпились девчонки – толкались, читали через чужое плечо, шумно переговаривались и не верили своим глазам.

В аудиториях начался настоящий переполох. Классные дамы и учительницы взволнованно шептались на переменах. Одни – помоложе – говорили с робким одобрением: «Времена меняются, девицам нужны светские манеры!» Другие, постарше, поджимали губы: «Это против устава, это легкомыслие!» Но начальница гимназии оставалась непреклонна: «Нашим выпускницам по семнадцать-восемнадцать лет. Умение держать себя в мужском обществе, благородство осанки и приличный светский разговор – такой же долг будущей жены и матери, как и знание географии. Иначе мы выпустим в жизнь не благовоспитанных девиц, а дикарок, робеющих при первом же поклоне кавалера».

Вера перечитала объявление дважды. Настоящий вечер. Музыка. И главное – законная возможность увидеть их не мельком, а по-настоящему.

В тот же вечер она достала из шкатулки два листка тонкой голубоватой писчей бумаги, пахнущей лавандой.

На первом листке она вывела:

«Илья, 26 декабря у нас в гимназии рождественский вечер. Буду рада видеть. В.»

И на втором:

«Сережа! 26 декабря бал. С тебя вальс и мазурка. И не вздумай отнекиваться! В.»

Вера спустилась во двор, передала конверты вместе с пятачком за труды дворнику Федоту. Все дворники в округе знали друг друга и постоянно виделись, и перекинуть записки в Гагаринский и к Пречистенским воротам для них было делом нескольких минут.

Вечером 25 декабря, накануне торжественного дня, Вера села в своей комнате перед зеркалом. Из чуть приоткрытой форточки доносился торжественный перезвон от Храма Христа Спасителя. Лидия Григорьевна, отложив бесконечное шитье, достала из комода, из-под стопки выглаженного белья, пожелтевший бумажный сверток, перевязанный тесьмой.

Вера осторожно развернула бумагу. В свертке лежал корсет – белое полотно со стальными пластинами, аккуратными рядами шнуровки и шелковыми подвязками. Это был выходной корсет матери, который та бережно хранила еще с одесских времен.

Вера никогда прежде не носила корсета. Будничное гимназическое платье сидело свободно, а дома она ходила в простых ситцевых вещах.

Лидия Григорьевна обхватила ее плотным белым полотном поверх нижней сорочки и стянула шнуры на спине. Ее пальцы двигались ловко, привычно.

Корсет туго обхватил ребра. Мать потянула за шнурки, и Вера почувствовала, как ее спина выпрямилась, грудная клетка приподнялась, а дыхание перехватило. Приходилось учиться дышать иначе: поверхностно, только грудью.

Она вгляделась в свое отражение. Старый корсет не просто стянул талию – он полностью перекроил ее силуэт. Плечи расправились, спина обрела гордую прямоту, а над краем выреза сорочки отчетливо проступили округлые очертания груди. Шея и ключицы тоже были открыты, и Вере вдруг почудилось, что она выглядит вызывающе. Она почувствовала, как горят щеки, и отвернулась от зеркала.

Лидия Григорьевна, заметив ее смущение, лишь улыбнулась. Она ничего не сказала, только бережно заправила за ухо выбившуюся прядь у виска дочери.

Затем пришла очередь платья. Ее выходное платье было из бледно-голубого шелка, с длинными рукавами «жиго», глухой кружевной вставкой на груди, переходившей в высокий воротник-стойку – самое красивое в гардеробе. Поверх корсета оно оказалось слишком широким в талии. Мать ловко подтянула шелк, взяла булавки и принялась быстро, уверенно скалывать лишние складки по боковым швам, подгоняя лиф по фигуре.

Вера осторожно, стараясь не сбить наметки и не уколоться, высвободилась из платья. Затем, с помощью матери, стянула корсет. Дышать сразу стало легко.

На следующий день стемнело рано, уже к четырем часам. Мама испекла праздничную сдобу – из кухни тянуло запахом ванили, дрожжей и печного дыма. В большой комнате, служившей и столовой, и рабочей, и спальней матери, на табурете у швейной машинки стояла маленькая, низкая елочка. Мать купила ее на стихийном базаре у Храма после Сочельника, когда торговцы сбрасывали цены на остатки.

Корсет сегодня затянулся легче – тело словно успело немного привыкнуть. Вера застегнула стальные крючки впереди, а потом позвала мать затянуть шнуры. Голубое платье поверх корсета село идеально: за ночь мать ушила лиф по бокам, и теперь шелк облегал талию мягко, но точно. Наклоняться в нем можно было осторожно, сидеть – только прямо, а дышать – лишь если не делать глубоких вдохов.

Наступила очередь прически. Вера распустила и расчесала длинные волосы и долго смотрела на себя в отражении, раздумывая, как быть. Уложить волосы по-взрослому – высоким узлом, с валиками и шпильками – она толком не умела, да и не хотела на балу походить на их бывшую словесницу. Заплести косы? Когда все явятся с пышными модными прическами?

И тут она решилась.

Вера достала из шкатулки несколько маминых шпилек – длинных, тяжелых, с потускневшими перламутровыми головками. Заколола волосы низко, у самой шеи – так, чтобы тяжелая темная масса спадала на спину почти свободно, но оставалась перехваченной у затылка.

Она отступила на шаг и оглядела себя издали. Прическа была на грани дозволенного. Формально придраться не к чему: волосы не распущены, шея открыта, шпильки на месте. Но из-за длины и густоты прическа выглядела непривычно, почти дерзко. «Цыганский хоровод», как выразилась бы Мария Павловна.

И эта легкая вольность Вере вдруг понравилась. Пусть.

И всплыла мысль, которую она гнала от себя весь вчерашний день: а что, если кто-то посмотрит на нее сегодня по-другому? Не мельком, как на заснеженном перекрестке, а по-настоящему заметит ее?

Мать вошла без стука. Она долго разглядывала дочь. Вера ждала, что мать велит переделать прическу, но Лидия Григорьевна молчала. Ее вечно озабоченный, усталый взгляд вдруг смягчился и стал мягким, домашним.

– Ты такая красивая, – тихо произнесла она.

Вера встретилась с ней взглядом через стекло.

– Я такая – я.

Мать понимающе кивнула, подошла ближе и расправила несущественную складочку на плече. Коснулась завитка у шеи, но убирать его не стала. Лишь молча поцеловала дочь в макушку и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

*

Актовый зал сиял огнями. Под высокими сводами ярко горели газовые люстры с матовыми плафонами, заливая белым светом и начищенный до блеска паркет, и огромный парадный портрет царя в золоченой раме над эстрадой. На самой эстраде, рядом с роялем, высилась наряженная елка. Украшения на ней были простые: золотые орехи, игрушки из папье-маше и блестящая мишура, которая кое-где уже осыпалась на пол. Пахло хвоей, мандариновой кожурой из ученических кульков и воском от горящих свечей на ветках, то и дело капавших вниз, на паркет. За роялем уже сидела таперша – пожилая немка в кружевной наколке. Она негромко перебирала клавиши, пробуя инструмент, и первые аккорды вальса уже разносились над залом.

Девушки жались друг к другу, образуя стайки. Они были одеты в белые, голубые и светло-зеленые платья из муслина, батиста или тонкой кисеи. У всех были высокие прически – с локонами, шиньонами и гребнями с фальшивыми жемчужинами.

Стоял привычный гимназический гул – девичий щебет, шорох юбок и тихие смешки. Раздавались негромкие возгласы:

– Смотри, Коля все-таки пришел! И товарища своего из Пятой привел, видала?

– Гляди, это же брат Риточки, из Катковского лицея!

– Посмотри на Баранову... Ну и вырядилась. Словно на свадьбу пришла, а не на бал. Классная дама ее за этот вырез точно сотрет в порошок.

В зал уже явились первые кавалеры в темно-синих мундирах – те, кого девчонки сумели дозваться по личным билетам. Никто из них не смел шуметь под немигающими взглядами инспектора и классных дам. Юноши держались с напускным равнодушием и демонстративно подпирали косяки, сбившись у входа в плотную суконную кучу. Те, что постарше – семнадцатилетние выпускники с намечающимися усами, – свысока оглядывали разноцветное море. Они то и дело поправляли широкие ремни с бляхами, вполголоса подтрунивали друг над другом и всем своим видом показывали, что казенный вечер их ничуть не занимает, а девичий переполох им глубоко безразличен.

Вдоль стен стояли классные дамы и учительницы, бдительно следившие за каждым движением воспитанниц. Председатель педагогического совета, сухой старик с аккуратно подстриженными усами, о чем-то негромко переговаривался с начальницей гимназии. Оба поглядывали на танцующих с напряженным, оценивающим прищуром. Пока все шло благопристойно, но начальство оставалось начеку.

Вера вошла в зал. Оказалось, что из их немногочисленного педагогического класса на вечер никто, кроме нее, не явился. Девицы из седьмого класса посматривали на нее настороженно. Они понимали, что в педагогический класс шли те, кому предстояло зарабатывать на жизнь ремеслом учительницы, и купеческие дочки вроде Барановой относились к таким свысока. Но статус воспитанницы педагогического класса не позволял им открыто шушукаться или коситься. Семиклассницы лишь подтянулись, невольно выпрямляя спины при ее появлении, и проводили Веру взглядами.

В своем скромном голубом платье она не выделялась бы из толпы, если бы не ее волосы, заколотые у шеи шпильками и достающие до поясницы. Две классные дамы синхронно поправили очки, глядя на нее. Анна Владимировна, стоявшая у белой колонны, едва заметно кивнула Вере, оценив этот компромисс, и снова повернулась к своей собеседнице.

Вскоре явился Сергей. На нем был его темно-синий гимназический мундир с серебристыми пуговицами, сидевший на нем ладно, подчеркивая стройную фигуру. Он сразу отыскал Веру взглядом и направился к ней через весь зал, по пути кивая одноклассникам.

– Ты сегодня – как Белоснежка, только без снега. Снег, думаю, ты уже под ноги порассыпала, – он шутливо поклонился.

Бал начался обязательным чинным полонезом. Потом была полька – живая, с быстрыми подскоками и поворотами. Вере сразу пригодились мамины уроки. Жесткий корсет по-прежнему не давал вздохнуть полной грудью, но она почти забыла о дискомфорте, увлеченная быстрым ритмом и музыкой.

Сергей вел уверенно, в его движениях чувствовалась природная пластика. Он ни разу не сбился, вовремя подавал руку, вовремя отпускал. Он держал строгую дистанцию, и все же Вера то и дело ловила на себе его взгляды – быстрые, брошенные украдкой.

Потом заиграли знаменитый вальс Росаса «Над волнами». Звуки музыки поплыли над залом, увлекая пары в мерное кружение. Вера на миг прикрыла глаза. В этой музыке оживали их с мамой вечера: когда та, устав от бесконечного шитья, заводила купленный еще при отце граммофон, и тот принимался вращать пластинку под глухое шипение иглы. Мать кружила ее по комнате, приговаривая: «Запомни, дочка, вальс – это не шаги, это общее дыхание. Если дышишь с партнером в такт, вы никогда не собьетесь».

С Сергеем они дышали в такт. И когда на повороте его ладонь чуть плотнее прижалась к ее затянутой в корсет талии, Вера не поняла, случайность это была или нет.

Затем распорядитель бала объявил финальный котильон. Из-за хитрых котильонных фигур пары то и дело перемешивались: по знаку распорядителя кавалеры переходили от одной девушки к другой. Рисунок танца ломался каждую минуту, принося Вере новые лица, чужие форменные пуговицы и незнакомые руки.

Сначала она шла с Сергеем – они легко отбили летящий мазурочный шаг. Потом ее подхватил долговязый гимназист, который старательно шевелил губами, считая про себя такты, и все равно сбивался; Вере приходилось едва заметно направлять его, чтобы не сломать общий круг. Следующим оказался сын председателя педсовета – тот вел безупречно, но холодно, словно отбывал повинность.

Вера улыбалась всем одинаково вежливо, но краем глаза, при каждой новой смене кавалеров, высматривала в плотной суконной куче у дверей одно-единственное лицо.

В финальной фигуре котильона распорядитель наконец подал знак к завершению, и Сергей, по правилам игры, снова перехватил ее руку. Они сделали прощальный круг по залу, и он проводил ее к стене. Поправляя стоячий воротничок мундира, Сергей негромко произнес:

– Илья не придет. Я заглядывал к нему утром. Он сидит над латынью, как монах над псалтырем. Реймер назначил ему дополнительную проверку на завтра. Говорит, без этого казенного места и стипендии в университете не видать.

Вера кивнула.

– Я знала, что он не придет.

– Не сердись на него, – лицо у Сергея было непривычно серьезное. – Он… совсем другой. Понимаешь, для него бал – это не отдых, а еще один экзамен.

– Я не сержусь, – тихо ответила Вера. – Я просто… ждала.

Сергей внимательно посмотрел на нее.

– Ты сегодня… – начал он и осекся. – Ты сегодня удивительная. Правда.

Вера подняла на него взгляд, и он вдруг смутился, отвернулся и зачем-то принялся усердно сдвигать пальцами тяжелую латунную бляху ремня.

Классные дамы тем временем уже начали собирать воспитанниц. Праздник заканчивался.

Вера накинула пальто и вышла на крыльцо. Морозный воздух перехватил дыхание. Она сделала глубокий вдох, и жесткий корсет больно сдавил ребра.

Над Москвой стояло черное звездное небо – такое глубокое, что, казалось, в него можно упасть, просто запрокинув голову. На перилах пушистыми шапками лежал снег, искрящийся в желтом свете фонарей.

Внутри было не больно, а пусто и просторно, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.

Сергей бесшумно появился рядом. Он был в шинели, с обмотанным вокруг шеи шарфом. Он протянул ей сложенную бумажку.

– Он отдал мне это утром. Велел передать.

Вера развернула листок. На нем угловатым почерком было выведено:

«Не смогу. Реймер назначил особую встречу. Без его поручительства и моего идеального ответа казенного места не будет. Прости. Я не могу подвести ни его, ни себя. И.»

Она прочитала строки дважды. Потом аккуратно сложила бумагу по старым сгибам и спрятала в карман.

– Он что, не мог прийти на час? – спросила она.

– Мог бы, – вздохнул Сергей. – Но… он не умеет быть легким. Ты же знаешь.

Он замолчал, разглядывая заиндевевшие фонари. Снег скрипел под его сапогами, когда он переминался с ноги на ногу.

– Просто… он не такой, как мы, Вера. Он – как эта латынь. Выучил правило и идешь до конца с ним. А мы с тобой... мы больше любим гулять по бульвару.

Вера промолчала. Она взяла его под руку, и они пошли вниз по обледеневшим ступеням. Вдоль тротуара уже выстроилась цепочка извозчиков, поджидавших гостей вечера. Сергей уверенно подозвал ближние легковые сани и помог ей сесть.

Внутри было тесно, пахло лошадиным потом, сухим сеном и холодом. Извозчик обернулся и натянул поверх их колен тяжелую суконную полость. Сергей поправил край плотной ткани, укрывая их ноги, и на мгновение задержал ладонь на ее пальцах.

– Знаешь, – сказал он тихо, когда сани тронулись, – а ведь ты сегодня была... – Он запнулся. – Ты сегодня была собой. Это, наверное, и есть самое главное.

Вера повернулась к нему.

– Спасибо, – сказала она просто.

Он кивнул и отвернулся, глядя на пролетающие мимо темные фасады особняков.

– Передал я ему твой сверток, – сказал Сергей уже другим, привычным для него тоном. – Еще утром заскочил на минуту, а он вовсю над книгами сидит. Положил на край стола, рядом с чернильницей. Он даже не спросил, от кого. Просто кивнул. Но мне показалось… взгляд его потеплел, что ли.

Вера промолчала, разглядывая мелькающие заснеженные заборы.

Дома она долго всматривалась в свое отражение. Распустила волосы, бережно сняла и повесила в шкаф голубое платье, расшнуровала корсет. И сразу, всей кожей, всем своим существом почувствовала, как тело наконец-то дышит свободно.

Глубокий вдох. Еще один. Как хорошо.

На ребрах еще алели тонкие полосы – память о жестких пластинах. Но это были отметины свершившегося праздника. Они скоро пройдут.

Вера расчесала волосы, накинула халат и села за стол. Она обмакнула перо, занесла над чистой страницей дневника и остановилась.

О чем писать? О музыке? О том, как смотрел Сергей? О том, что Илья не пришел?

Она вывела четким почерком:

«26 декабря. Рождественский вечер в гимназии. Танцевала много: польку, вальс и котильон. Пригласила их обоих. Сергей пришел, танцевал хорошо. Смотрел на меня сегодня по-другому. Илья не пришел. Так и должно быть».

Поставила точку. Помедлила несколько мгновений. И вывела внизу мелким почерком:

«Почему он всегда выбирает тишину долга, а не шум жизни? И почему эта его тишина теперь звучит для меня громче любой музыки?»

*

В тот же час в Гагаринском переулке Илья сидел над раскрытым учебником. Латинские буквы давно перестали складываться в слова и просто чернели на шершавой бумаге.

Справа на столе лежала тетрадь в плотной серой бумажной обложке. Он вновь открыл ее.

На первой странице, в верхнем углу, аккуратным почерком было выведено: «25.XII.1901».

И ниже:

«Чтобы и у тебя было куда записывать свои задачи. Те, что посложнее латыни».

Не было ни подписи, ни обращения. Она не упрекала, не требовала ничего. Просто дарила, признавая его право на свой путь.

Он прикрыл глаза на мгновение. И за веками возник тот майский день: теплый свет, зеленая листва и чугунная скамья на Пречистенском бульваре. Она сидит рядом, глядя в задачник, и непокорная прядь волос падает ей на щеку. Он тогда чуть было не протянул руку, чтобы убрать ее. Не протянул. И сейчас от этого воспоминания заныло где-то под ребрами.

Илья тряхнул головой. Долг есть долг. Выпускные экзамены, поступление на медицинский – все это требовало сил. А позади – короткий миг покоя, ее тихий голос, запах цветущих лип и право быть обычным семнадцатилетним парнем, которого он сейчас не мог себе позволить.

Он аккуратно закрыл тетрадь и отложил ее на край стола. И снова склонился над текстом.

За двойными зимними рамами Москва вовсю праздновала Рождество. Где-то далеко смеялись, пели, скрипели полозья саней. А в каморке в Гагаринском переулке было тихо.

Он просто перевернул страницу и продолжил читать.

Пять копеек на Луну

Гимназия осталась за спиной. Дверь закрылась, и Вера замерла на холодном пороге, не зная, что делать дальше.

Свидетельство на звание домашней наставницы лежало в шкатулке, поверх аттестата, веточек лаванды и записки от Сергея:

«Поступил на юридический. Отец рассудил, что юрист при лавке всегда пригодится, так что спуска не дает: утром я студент в мундире, а после обеда – стою за прилавком, подменяю Прохора да упаковываю товар господам. Как ты? У отца опять сердце пошаливает, доктор велит держать в полном покое, да где его взять при нашей торговле? Напиши, Вера, если… если выкроишь время. С.»

Вера не ответила сразу. Не потому, что не хотела, а потому что не знала, что писать. «Хорошо» было бы ложью, «плохо» – звучало бы как жалоба. А правда была проще: «Я не знаю, где я и кто я».

Лето после педагогического класса пролетело незаметно, как обычные каникулы. Но осенью, когда привычная гимназическая структура дня исчезла, дни потянулись однообразно: распарывание старых вещей, обметывание швов и петель, бесконечная глажка тяжелым утюгом. Чтение, уборка, помощь матери по хозяйству. Чаепития с молоком – сахар кончился, а покупать новый было накладно. Вера прихлебывала жидкий чай, глядя, как запотевает стекло от ее дыхания. За окнами, за еще не заклеенными на зиму рамами, лежал конец сентября – прозрачный, холодный, с первыми желтыми листьями на липах. Он казался чужим.

Мать работала с утра до ночи. Утром, если случались уроки танцев: семьдесят копеек за час, если повезет – рубль. После обеда – подработка у модистки на Петровке в душной, тесной мастерской, пахнущей старыми кружевами и углем для утюга. По вечерам – снова шитье, уже дома на «Зингере» при керосиновой лампе, пока глаза не начинали слезиться.

Вера помогала: обметывала петли, наметывала подол или рукава, пришивала пуговицы, распарывала старые швы – все, для чего не требовалась машинка. Читала в свободные часы. Ходила в Румянцевскую библиотеку. Все ждала какого-то знака или сигнала к началу собственной жизни, но не понимала, как он должен прозвучать и откуда ему взяться.