Точка опоры. Книга 1

Она кивнула.

– Что ж, это справедливо. Хоть там равенство.

Они немного помолчали.

– Ну, спасибо вам, – сказал Илья. – Завтра же верну.

– Не торопитесь, – ответила она. – У меня запасено.

Он вернулся в свою «десятую палату», зажег лампу и снова сел за раскрытый учебник. Завтра – коллоквиум у строгого Алтухова. А сегодня… сегодня Вера шла вниз по ступеням, и он сказал ей «удачи».

*

Утром, заваривая чай на общей кухне, Лидия Григорьевна положила на стол перед Верой серебряный полтинник.

– На конку. Или на бумагу. Решай сама.

Вера спрятала еще теплую монету в карман фартука – туда, где лежали наперсток и обрывки ниток.

За окном стояло серое апрельское утро. Пахло сыростью от ночного дождя. В голых кустах в палисаднике возились воробьи.

Вера подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда пару носков, которые связала осенью. Она тогда хотела хоть как-то занять руки, чтобы перестать думать. Носки вышли широкими, плотными и не лезли в ботинки.

Вера взяла спицы и принялась аккуратно распускать плотную неровную вязку. Потом с тихим шелестом смотала нить в тугой шар.

«Вот и я пока, – подумала она, глядя на клубок. – Еще не готовое изделие. Пока – только материал. Но материал крепкий, хороший. На одну вещь его должно хватить».

Она открыла шкатулку. К апрелю в ней скопилось уже почти сорок рублей.

Летом уроков не будет: гимназисты разъедутся кто по подмосковным дачам, а кто в Крым. Но мать обещала договориться со знакомой белошвейкой, чтобы та взяла Веру к себе в помощницы. Работа предстояла однообразная: собирать кружевные вставки на батистовых камисолях, обметывать петли, выдергивать нити под сложную мережку на льняных скатертях. Но зато день будет занят с утра до вечера, и каждая строчка принесет свою копейку.

Посторонний наблюдатель

Вера вернулась с урока – третьего за эту неделю у Костроминых на Пречистенском бульваре. Они жили в новом особняке с лепниной на фасаде, зеркальными окнами и важным швейцаром в ливрее у дверей. Внутри пахло мастикой, дорогими французскими духами и чем-то неуловимо чужим.

Ученик, восьмилетний Костя, кудрявый хорошенький мальчик, сидел за большим столом красного дерева и смотрел на Веру со скукой. Осенью его собирались отдавать в гимназию. Вера пыталась растолковать ему стихи Пушкина, которые казались ему чистым наказанием.

– Ну зачем мне это? – ныл он, отодвигая от себя раскрытую книгу. – Папа говорит, что главное в жизни – уметь считать деньги и не давать себя обманывать. А стихи… стихи барышням читают, когда ухаживают.

Вера спокойно отодвинула книгу.

– Твой папа считает хорошо, это правда, – негромко произнесла она. – Вот только Пушкин, Костя, читал барышням стихи в свободное время. А вообще-то он знал несколько языков и служил в министерстве. Если осенью в гимназии ты не сможешь связать двух слов, тебя будут считать неучем. Сможешь тогда защитить себя словами, если даже книжку прочесть ленишься?

Костя надулся, но страх показаться неучем его задел. Он шмыгнул носом, придвинул к себе книгу и принялся бубнить стихи.

Час прошел. Сонная горничная в кружевной наколке проводила ее до дверей. Вера вышла на бульвар и глубоко вдохнула. Майский воздух пах тополиной смолой и пылью. Солнце пекло немилосердно. Поздняя московская весна сразу обернулась жарой, и даже в тени деревьев было душно.

Мать, как обычно, сидела за машинкой. Она щурилась от яркого света и ритмично покачивала ногой тяжелую педаль. Увидев Веру, она остановила маховик.

Лидия Григорьевна кивнула на стол у окна.

– Тебе записка. Федот принес полчаса назад.

Вера развернула плотный лист. На нем было выведено размашистым почерком:

«Вера, здравствуй! Погода в Москве такая, что хоть в реку прыгай. Может, сбежим из дома на час? Гуляю сегодня после шести. Если сможешь – приходи к Пречистенским воротам. С.»

Она перечитала письмо, чувствуя, как на губах появляется улыбка. Затем спохватилась, сложила записку и спрятала в карман.

– От Сергея? – спросила мать, не поднимая глаз от работы.

– Приглашает пройтись по бульвару, – ответила Вера, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Сегодня, после шести вечера.

Мать помолчала, ведя ткань под лапку машинки. Потом подняла голову и посмотрела на дочь.

– Пойдешь?

Вера пожала плечами, хотя внутри уже все было решено. Уроки, вечные мысли о деньгах, о поступлении давили так, что порой хотелось бежать куда глаза глядят. А Сергей… Сергей был легким.

– Пойду, – сказала она. – Отчего бы не пройтись.

Лидия Григорьевна понимающе кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Проветрись, Верочка. А то и впрямь засиделась ты над своими книжками.

Вера ушла к себе, открыла шкаф и достала платье из бледно-голубого шелка – то самое, что надевала на рождественский вечер. Надела корсет, но не стала шнуровать туго, затянула лишь слегка, ради приличия, позволяя себе дышать полной грудью. Заплела длинную косу и уложила ее на затылке в пышный узел. Затянула тонкие шнурки на кожаных полуботинках с низким каблуком-рюмочкой.

Перед самым выходом посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела раскрасневшаяся девушка, совсем не похожая на собранную Веру Петровну, какой она была у учеников.

«Это просто прогулка, – сказала она своему отражению. – Мне просто нужно немного отвлечься».

У площади было людно. Все куда-то спешили: студенты, чиновники, дамы в легких платьях под кружевными зонтиками, кухарки с плетеными корзинами. Сергей стоял, прислонившись к железной ограде, и крутил в руке фуражку. На нем был полотняный белый китель, расстегнутый у ворота. Китель удивительно шел к его открытому лицу и светлым волосам, делая его еще более ярким посреди уличной толпы.

– Пришла! – обрадовался Сергей и шагнул ей навстречу. – А я уж думал, что ты зажаришься в своих книжках и не выйдешь. Идем скорее, а то у ворот дышать нечем.

Они пошли в сторону Пречистенского бульвара. Вечерний воздух был нагретым, но после душных комнат казался почти прохладным. Пахло цветущей сиренью и пылью из-под колес экипажей.

– Как твои Костромины? – спросил он, когда они свернули в тенистую аллею. – Все еще пытаются сделать из наследника человека?

– Пытаются, – усмехнулась Вера. – Но, кажется, пока безуспешно. Сегодня он объявил мне, что Пушкин нужен только для того, чтобы читать барышням стихи при ухаживании. А главное в жизни – уметь считать деньги.

– Ну, в чем-то малец прав, – рассмеялся Сергей. – Я, например, тоже иногда думаю: если бы не барышни, половину наших классиков можно было бы вообще из гимназической программы выкинуть... Но ты не слушай меня, я циник.

– Ты не циник, – возразила Вера, глядя на его открытое лицо. – Ты просто… умеешь не принимать все к сердцу.

Он посмотрел на нее внимательно.

– А ты, выходит, принимаешь?

– Приходится, – тихо вздохнула она. – Если я не стану принимать, кто же тогда будет?

Они помолчали, идя мимо скамеек, где сидели молодые пары, няньки с детьми, старики с развернутыми газетами. Где-то в глубине бульвара играла шарманка.

– Слушай, – сказал вдруг Сергей, – а давай зайдем в кондитерскую? Тут есть одна совсем рядом, на Пречистенке… Там такие пирожные делают. Я угощаю.

Вера колебалась. Пирожные – это дорого, и тратить деньги на такие пустяки казалось неразумным. Но Сергей смотрел на нее с такой надеждой, что отказать было невозможно.

– Только недолго, – сказала она. – Мне еще к завтрашнему уроку готовиться.

Они зашли в маленькую кондитерскую. Внутри было уютно, вдоль стен стояли круглые столы на витых чугунных ножках, покрытые белыми скатертями, а на окнах белели кружевные занавески. Пахло ванилью, корицей, топленым молоком и свежим бисквитом; за стеклом витрины красовались слоеные булочки, шоколадные конфеты в вощеных обертках и пирожные.

Сергей заказал два эклера и чай в фарфоровом чайнике. Пока они ждали, он рассказывал о своих профессорах и смешных случаях из университетской жизни: о том, как один его однокурсник перепутал на семинаре Юстиниана с Диоклетианом и получил отповедь, после которой весь день ходил красный, как рак.

Вера слушала и улыбалась. В зале было прохладно, чай был ароматный, а эклер – восхитительный, тающий во рту: нежное заварное тесто, крем, тонкий слой глянцевой глазури. Она ела медленно, растягивая удовольствие, и замечала, что Сергей внимательно смотрит на нее.

– Хорошо с тобой, Вера, – сказал он вдруг, и в его голосе не было прежней шутливости. – Легко как-то. Понимаешь?

Она молча кивнула.

Потом они снова гуляли по Пречистенскому бульвару, уже в сумерках. Вдоль аллей зажглись желтые газовые фонари, воздух стал свежее, и где-то совсем рядом, из усадебного сада, раздалось пение соловья. Сергей осторожно взял ее под руку. Вера не стала возражать – так действительно было удобнее идти по неровной песчаной дорожке, да и сам майский вечер настраивал на этот лад.

У ворот ее дома они остановились. Сергей замялся, зачем-то сдернул и тут же снова надел фуражку, а затем тихо сказал:

– Спасибо тебе. За то, что согласилась выйти. Я ведь понимаю, у тебя уроки, дел невпроворот… Но если вдруг захочешь еще раз от всего этого отвлечься – ты только свистни. Я в ту же минуту прибегу.

Вера улыбнулась.

– Спасибо тебе. И за кондитерскую, и за компанию.

– Ну, пирожные – это пустяки, – отмахнулся он, хотя уши у него заметно покраснели. – Главное – компания. Твоя.

Он помедлил, точно хотел сказать что-то еще, но так и не решился. Коротко кивнул и быстро пошел прочь по переулку.

Вера поднялась по скрипучей лестнице, открыла дверь. Мать сидела не за «Зингером», как обычно, а у стола, подперев рукой щеку. Перед ней в желтом круге света лежало распечатанное письмо.

– От Аделаиды, – сказала она, заметив дочь. – Из Одессы. Помнишь, я тебе рассказывала про нее? Танцевали вместе… Зовет к себе. Пишет: «Пока ноги носят, Лидочка, приезжай, хоть повидаемся перед концом».

Мать помолчала, бережно отложила листок в сторону и посмотрела на Веру.

– Ну а ты? Хорошо погуляли?

– Да, – ответила Вера, снимая соломенную шляпку и вешая ее на гвоздь у двери. – По Пречистенскому бульвару прошлись. В кондитерской были.

– В кондитерской? – Лидия Григорьевна слегка приподняла бровь, в голосе звучало легкое любопытство. – Это хорошо. В такую жару в прохладном зале, наверное, особенно приятно.

Она провела пальцем по конверту, а затем, не поднимая глаз, негромко добавила:

– Сергей – приятный молодой человек. Умный. И воспитанный.

Вера молчала, перебирая в памяти этот вечер: кондитерская, эклер, прохладный вечер, смех Сергея и его слова у ворот.

– Да, – сказала она наконец. – Приятный.

Мать молча кивнула, будто соглашаясь. Больше она ни о чем спрашивать не стала. За тонкой стеной тихо позвякивал фаянс – соседи прибирались после ужина.

Вера прошла к себе, зажгла лампу, достала дневник из ящика стола.

«Сегодня гуляла с Сергеем. Он рассказывал про университет, про своих профессоров. Потом мы зашли в кондитерскую, он угощал эклером. Обратно шли по бульвару, уже совсем в темноте, в садах пели соловьи. Он взял меня под руку, и я не стала отнимать. Просто было удобнее так идти. Мама спросила, хорошо ли мы провели время. Я сказала – да. Она больше ничего не спросила».

Вера закрыла дневник и еще долго сидела неподвижно, глядя на свечение за стеклом. В доме совсем стемнело, только из комнаты матери доносился чуть слышный скрип стула – та так и не ложилась, все перечитывала одесское письмо.

Вера задула лампу и легла. Уже проваливаясь в сон, она вспомнила его лицо под желтым газовым фонарем, когда он смотрел на нее у ворот. И улыбнулась. Москва, убаюканная жарой, спала за окнами.

*

А первого сентября 1903 года Вера вошла под просторные своды Политехнического музея на Лубянской площади. Там размещались аудитории Высших женских курсов. На ней была белая блузка, накрахмаленная до хруста, серая юбка, перешитая из старой маминой, под мышкой – старый потертый кожаный портфель. В кармане лежало казенное извещение о приеме: «Слушательница историко-филологического отделения». Бумага была холодной и гладкой. Теперь ее одиночество, ее вечная обособленность получали официальный статус.

Вестибюль гудел. Пахло нафталином, дешевой лавандовой водой и кисловатым духом казенных помещений. Сотни курсисток в темных платьях, блузках с высокими воротниками-стойками теснились у доски с расписанием. Они негромко переговаривались, нервно посмеивались, озирались по сторонам, но спину держали ровно.

Вера медленно скользнула взглядом по лицам. Веснушчатая рыжая девушка в очках с железной оправой – явно из провинциальных мещанок. Две веселые девушки в модных шерстяных жакетах с епископскими рукавами – скорее всего, дочери чиновника. Худая брюнетка с бледным лицом и короткой стрижкой, в глухом платье без единого украшения – эта, наверное, ходит на тайные сходки. И – совсем молоденькая, почти девочка, испуганно прижимающая к груди старую кожаную папку – видимо, одна в Москве, без родных.

Она смотрела на них и узнавала себя. Под этими казенными сводами их собрало одно и то же: желание ни от кого не зависеть и ничего ни у кого не просить.

Вера поднялась на второй этаж, где была большая аудитория с амфитеатром и темными деревянными скамьями. Приват-доцент Кизеветтер – невысокий статный мужчина с густой бородой и в круглых очках – читал первую лекцию о внутреннем состоянии России в канун преобразований Александра Первого. Он говорил страстно, расхаживая перед доской. Вера слушала его сильный голос, забыв и о сбитых мысках ботинок, и о том, что завтра снова будет нужно считать гроши в своей тетради.

Уроки она не бросила. Их стало даже больше. Костромины к этому времени отказались от ее услуг – купец предпочел нанять студента-мужчину. Зато появились другие: дочка аптекаря с Пречистенки, братья-гимназисты из семьи присяжного поверенного и тихая девушка с Арбата, готовившаяся к поступлению на те же курсы.

Каждый час был на счету. Утро – лекции в Политехе, день – уроки, вечер – библиотека и подготовка к семинарам. Изредка удавалось выкроить свободный час – и этот час принадлежал Сергею.

Обычно он поджидал ее у подъезда Политехнического музея, прислонившись к ограде. Она выходила на крыльцо – усталая, с тяжелой связкой книг, – и при виде его улыбки внутри разливалось тепло.

Они шли в сторону Театральной. Сергей шутливо предлагал:

– Ну что, Вера Петровна, не заглянуть ли нам к Чуеву здесь же, на углу Мясницкой? Говорят, у них пирожки с визигой сегодня особенно удались. Или, может, предпочтете порцию кофия у Флей на Петровке?

Чаще всего они шли к Чуеву. Внутри пекарни пахло свежей выпечкой, маслом и ванилью. Вера сидела напротив Сергея за маленьким столиком.

– Ну как твои курсистки? – спрашивал он, откусывая пирожок. – Есть интересные экземпляры?

– Есть, – отвечала Вера. – Ты знаешь, одна на первой же лекции руку подняла и решилась возразить. Александр Александрович как раз говорил о реформах Александра Первого. Он так мягко, с улыбкой говорит ей: «Помилуйте, сударыня, но официальные документы утверждают иное…» А она не отступает: «Простите, профессор, но если открыть тайные мемуары из лондонских изданий Герцена? Там ведь напечатаны подлинные письма министров, и они доказывают, что реформы были лишь обманом». Все буквально замерли. Я чуть не зааплодировала ей.

– Ого, – Сергей сделал испуганное лицо. – Боевая девица. Смотри, подружишься с ней – и она тебя на баррикады утащит.

– А ты разве против баррикад? – в шутку спрашивала она.

– Я – за то, чтобы у тебя просто все было хорошо, – отвечал он тихо. – И чтобы ты так не уставала.

Вера отвела глаза в сторону и перевела тему. Ей сделалось не по себе.

Иногда они уходили далеко от шума центральных улиц. Доезжали на конке до конца Хамовнического плаца, пересекали Девичье поле и забирались на самый верх Ростовского холма. Оттуда, со старого крутояра за церковью Благовещения, заречная Бережковская набережная и вся низинная Москва лежали как на ладони – с золотыми куполами дорогомиловских церквей, высокими трубами мануфактур и бесконечными крышами домов. Они подолгу стояли над обрывом, глядя, как внизу, у воды, один за другим зажигаются фонари.

Дома Вера замечала на себе долгие взгляды матери. Та ни о чем не расспрашивала – она вообще не лезла дочери в душу, – но иногда роняла как бы между прочим:

– Ты сегодня задержалась, Верочка.

– С Сергеем гуляли, – коротко отвечала Вера.

Мать понимающе кивала. Ничего не спрашивала.

А Вера молчала, тщательно приглаживая скромный кроличий мех на воротнике. Она не собиралась ничего скрывать, просто ей было не по себе, и она никак не могла понять, почему. С Сергеем было легко, хорошо, но под самыми ребрами ныла непонятная тоска. Вере хотелось отмахнуться от этого странного чувства, но оно не уходило.

Иногда она ловила себя на том, что ждет его записок, которые он передавал через Федота или прятал в условленной нише у ворот. Иногда – что боится этих листков. В ее дневнике стали появляться новые, странные записи:

«16 октября. Сегодня после лекции он поджидал меня у входа в Политех. Говорит, два часа мерз у ворот. Промок насквозь, пальто мокрое, хоть выжимай. Я рассердилась – зачем такие глупости делать? Он только улыбнулся: “Хотел тебя увидеть”. Отчего мне от этого так трудно? Почему я не могу просто сказать – спасибо?»

«23 октября. Гуляли с Сергеем. На Лубянском проезде вскрыли всю мостовую под водопроводные трубы, грязища по колено. Он взял меня за руку, когда мы переходили разрытые траншеи. И не отпускал потом долго. Ладонь у него большая, теплая. Я подумала: вот бы и идти так, ни о чем не заботясь. А потом испугалась: а дальше-то что? И сделалось страшно. Сама не знаю отчего».

«3 ноября. Мать спросила, не хочу ли я пригласить Сергея на чай. Я ответила – нет, не стоит. Она не настаивала. Но я видела, как мама посмотрела на меня. Будто я сама себя чего-то лишаю. Может, так оно и есть. Но я не могу. Я не могу представить его здесь, в нашей комнате, за нашим столом, при нашей лампе. Это все мое. А он… он совсем из другого мира. Или я просто боюсь, что он станет моим – и тогда что останется мне самой?»

*

В те же дни Илья сидел над раскрытым учебником по физиологии в своей «десятой палате». Керосинка под зеленым жестяным абажуром подрагивала – светильню давно надо было подрезать, да все руки не доходили. Было холодно – в голландке догорали последние угольки. Пахло карболкой, въевшейся в сукно за долгие часы в анатомичке, сыростью и остывшей картофельной шелухой: он глотал ужин без вкуса, стоя у стола.

За окном тихо падал первый московский снег. В этом безмолвном кружении было что-то успокаивающее. Илья накинул на плечи старое байковое одеяло – завтра нужно будет докупить дрова.

В голове поверх физиологических схем стоял образ. Вера. В своем неизменном пальто и скромной фетровой шляпе, шея плотно укутана шарфом. Волосы убраны в узел на затылке – так она казалась взрослее, строже. Рядом с ней – Сергей. Они шли совсем близко, плечом к плечу, по присыпанной белым пухом улице. Сергей что-то увлеченно говорил, жестикулируя, а она слушала, чуть склонив голову, и ее лицо казалось непривычно мягким, согретым живой улыбкой.

Илья видел их вчера, возвращаясь от ученика с Плющихи. Он торопливо шел по Смоленскому бульвару, пряча лицо в воротник от ветра, и вдруг замер. Ноги сами шагнули в тень подворотни, спина прижалась к холодному камню. Они прошли мимо в каких-нибудь пяти шагах от него. Вера не заметила его – или сделала вид. Сергей точно ничего не замечал, увлеченный разговором и ею.

Он долго смотрел им вслед – как снег ложится на их плечи и как Сергей, рассказывая что-то, осторожно берет ее за руку. В голове вспыхнула короткая мысль: «Она счастлива». И следом другая: его в этой картине не могло быть.

Илья поправил съехавшее с плеча одеяло и заставил себя смотреть в книгу. Все выходило правильно, по понятным законам этого мира, в который он – со своим запахом карболки и въевшимися под ногти чернилами – просто не вписывался.

Он закрыл учебник. Открыл ту самую тетрадь в серой обложке. Пальцы невольно погладили шершавый коленкор. Илья открыл чистую страницу, макнул перо в непроливашку и вывел:

«Блуждающий нерв угнетает и тормозит удары сердца. Всякий рефлекс можно подавить или перенаправить. Чувство – психический акт. Чистая физиология, результат раздражения нервных путей. Боль – субъективное ощущение, реакция организма на повреждение. Ее локализация не всегда совпадает с истинным источником».

Чернильная клякса сорвалась с пера, упала на строку и расплылась темным пятном.

Он закрыл тетрадь, погасил керосинку и лег, не раздеваясь, под старое одеяло. Смотрел в потолок и думал о том, что завтра его ждут лекции, практикум по гистологии, холодная анатомичка. После обеда – опять беготня по урокам. А ночью – на дежурство в аптеку.

И это было хорошо. Работа спасала. Не оставалось времени думать о чужом благополучном мире, где можно просто идти по бульвару и держать за руку ту, что улыбается тебе искренней улыбкой.

Он закрыл глаза. Снег все падал за окном, медленно заметая следы на Смоленском бульваре.