Точка опоры. Книга 1

А Илья, шагая к невысокому серому доходному дому, вспоминал, как она шла рядом – маленькая, с упрямым разлетом тонких бровей над зелеными глазами, с ровной спиной и с длинными черными косами, на которые ложились снежинки.

Дома она застала мать за работой – та протирала смоченной в скипидаре фланелью их старую шкатулку. Потемневшее от времени дерево неохотно отдавало грязь. Под тряпочкой проступал ореховый отлив.

– Явилась, путешественница. А я уж думала, что ты до ночи в читальне застрянешь. Ужинай, на столе все, полотенцем накрыто. Если остыло – разогрей на керосинке.

Вера кивнула, вешая пальто. Она отметила мимоходом: мать сегодня в своем любимом платье бутылочного цвета. Раз надела его, а не рабочее, значит, день выдался полегче.

– Как дела в гимназии? – спросила мать, продолжая протирать дерево. – Мадемуазель Дюпон не донимала?

– Французский диктант писали. Все хорошо.

Вечером Вера села за стол и открыла дневник. Обмакнула перо в чернильницу, сняла каплю о горлышко и стала писать:

«18 января. Словесница задала выучить наизусть спор Базарова и Павла Петровича. Надя не выучила и потом плакала в уборной. Мама купила новые шерстяные перчатки. В библиотеке наконец вернули Знак четырех. Переулок больше не страшен. Пройден».

Больше ничего не написала. Она пыталась убедить себя, что он не стал событием и остался в том переулке. История закрыта. Но когда она легла, в ее ушах зазвучал его негромкий голос: «Мне жаль, что так вышло». И от этого воспоминания внутри потеплело.

Илья не вел дневников, но он достал из ящика стола тетрадь, в которой записывал расходы и латинские корни, и пролистал на ту страницу, где неделю назад вывел своим угловатым почерком:

«Москва – это пересыщенный раствор. Чужеродный элемент здесь не растворится, раствор его отторгнет, и он рано или поздно выпадет осадком на дно».

Он провел черту под этой строкой и приписал ниже:

«Поправка: чужая частица может стать центром кристаллизации».

Потом погасил керосинку и лег. Слушал, как за тонкой стеной соседка негромко напевала новомодный романс «Я ехала домой».

Его тесная комнатка, бедность, необходимость зубрить до ночи и держаться за свое место – все это никуда не делось. Но в этом привычном порядке вдруг появилось что-то новое, что он не мог сформулировать. И эта странность мешала уснуть.

Бублики и Чернышевский

В ближайшее воскресенье снег перестал. Деревья стояли в снегу, и от каждого порыва ветра с веток срывались белые тучки.

Вера вышла из дома позже, чем собиралась. Мама, торопясь на урок, забыла выложить на комод книгу. Сама она не бегала по читальням – некогда, дела не ждут, вот дочка и вела все их книжные дела. Уже у крыльца Вера поняла, что маминого тома нет. Пришлось подниматься, искать книгу на столе среди выкроек и обрезков тканей. На это ушло несколько минут, и теперь она шла в библиотеку быстрым шагом, но не бежала.

Она, как обычно, свернула в Малый Знаменский переулок. Проходя мимо строящегося музея, она по привычке потянула носом: неподалеку стоял уличный ларек, в котором продавали горячий чай и выпечку. Гимназисткам под страхом выговора было строго-настрого запрещено покупать что-то в уличных ларьках, но сам этот облепленный инеем деревянный сруб служил для Веры ориентиром на пути в библиотеку.

И именно там она их и увидела.

Илья стоял с тем другим, светловолосым, который насмешливо кричал что-то про Белоснежку. Его фуражка была сдвинута, а лицо выглядело веселым. Он что-то рассказывал Илье, активно жестикулируя, и тот молча слушал с легкой усмешкой. Они держали в руках по только что купленному бублику, завернутому в газету.

Вера невольно замерла и тут же разозлилась на себя за это. Хотелось пройти мимо незамеченной. После недавнего странного перемирия сталкиваться вот так, на ходу, казалось неправильным. К тому же Илья был не один.

Но когда она проходила мимо, блондин как будто уловил ее приближение и резко обернулся.

– Здравствуйте! – окликнул он. – Постойте-ка... Вы ведь та самая барышня с книгами?

Вера остановилась. Делать вид, что не услышала, теперь было бы нелепым.

– Да.

– А мы тут согреваемся, – сказал он. – Позвольте угостить? В этом ларьке – лучшие бублики от Пречистенки до Арбата. Прямо из печи.

Сергей держался непринужденно, словно они находились на загородном гулянье, а не в переулке, где его товарищ недавно получил связкой книг по лицу. Он протянул ей сверток с легкой улыбкой – не извиняющейся, а той, что предлагает забыть. Ей стало немного не по себе, но бублик она все же приняла.

– Спасибо, – сказала Вера. Бублик в газете приятно грел ладонь даже сквозь перчатку.

Илья молчал, держа свой бублик. Похоже было на то, что выходка товарища застала его врасплох – он быстро перевел взгляд с Сергея на Веру, словно ждал, что она вот-вот развернется и уйдет. Но когда она взяла газету, он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде едва проступило что-то похожее на облегчение.

– Сергей Аросимов, можно просто Сережа, – представился тот, слегка приподняв фуражку. – Седьмой класс, Первая мужская.

– Вера Лагодина, – ответила она. – Седьмой, Четвертая женская гимназия.

– Вера Павловна? – спросил он, чуть прищурившись, и в его тоне прозвучала насмешка.

«Чернышевского читал? – подумала она. – Он проверяет? Или просто дразнит?»

Подыгрывать ему не хотелось.

– Петровна, – ровно поправила она.

– Еще лучше, – широко улыбнулся ей Сергей. – Значит, вы – настоящая. Не книжная.

Они обошли музей и пошли вверх к Знаменке. Сергей жестом пропустил ее вперед и пошел следом. Так получилось, что он шел посередине, а Вера и Илья – по бокам. Юноши шагали широко, и Вере приходилось то и дело семенить, чтобы не отставать.

Бублик был действительно превосходным: с хрустящей корочкой и горячим вкусным мякишем. От него пахло березовым дымом. Вера ела медленно, стараясь не оставить жирных пятен на единственном пальто. Напряжение отступало. Сергей вел себя совершенно ровно, не заносчиво.

На ходу он бесцеремонно посмотрел на книги, которые она несла в связке, пытаясь разобрать название на верхней обложке. Сверху лежал толстый серый том Виппера по древней истории.

– Вера, ну нельзя же так, – хмыкнул он. – Выходной день, а вы учебники читаете. Вы лучше попросите в библиотеке Дойля какого-нибудь.

– Вообще-то, Дойль у меня как раз внизу под историей лежит, – улыбнулась Вера. – А вы сами читали?

– Я – поклонник Жюля Верна, – признался Сергей. – Особенно «Путешествие к центру Земли». Настоящая наука в приключенческой обертке. Помните, как в финале, во время погони на катере, из воды вылетел мегалозавр? Впечатляющее зрелище.

Илья, до сих пор молчавший, негромко сказал:

– Там, кажется, ихтиозавр с плезиозавром бились. Но зрелище и правда захватывающее.

– Вот! – Сергей поднял палец, ничуть не смутившись. – Значит, обе книги слились в моей голове в одну грандиозную битву. Все дерутся, все хороши!

Вера едва не фыркнула. Они с Ильей встретились взглядами.

– А наш историк, – продолжал Сергей, – как-то заявил, что Верн вреден для воображения. Представляете? И это научная-то фантастика?

– А наша классная дама объявила, что «Анна Каренина» – безнравственная книга, подрывающая святость брака, – отозвалась Вера.

– О, это уже перебор! – воскликнул Сергей, дожевывая бублик. – Тогда и Пушкина надо под замок спрятать! Разве «Бахчисарайский фонтан» или «Цыгане» не будоражат кровь? Не подрывают устои?

Они дошли до Знаменки. Справа сквозь морозную дымку виднелся силуэт Пашкова дома с его круглой вышкой-бельведером.

– Ну что ж, – Сергей приподнял фуражку. – Пожалуй, здесь мы вас и оставим. А то библиотекарь увидит в окно – решит, что мы сбиваем вас с пути истинного вольнодумством и этими превосходными бубликами.

Илья посмотрел на него со спокойной серьезностью, которая всегда осаживала запал одноклассника, но ничего не сказал.

– Ну а что? – продолжал Сергей. – Все по строгим правилам: угощение предложили, книги не тронули, проводили до библиотеки. Обычная невинная прогулка втроем.

Уголки губ дрогнули, и она опустила глаза. «Озорник, – подумала она. – Но без злобы».

– Прощайте, – сказала она.

– До встречи, Вера Петровна, – отозвался Сергей.

Илья лишь кивнул.

Вера толкнула тяжелую дверь и вошла в прохладный и тихий вестибюль. Сняла берет, поправила волосы, чувствуя, как щеки все еще слегка горят.

Вечером она открыла дневник. Занесла перо. Капля сорвалась и расплылась по странице неровным пятном. Вера убрала кляксу промокашкой и вывела:

«20 января. Шли втроем до библиотеки. Все было мирно. Сергей Аросимов умеет говорить так, что молчание других становится частью разговора».

Про Илью она писать не стала. В дневнике остался только Сергей – понятный, веселый, занявший всю страницу. Но стоило задуть лампу, как его шутки разом потеряли значение. Вера повернулась на бок и закрыла глаза.

От шерстяных перчаток, брошенных на стул возле дверцы печки, все еще едва слышно пахло березовым дымом. За двойными рамами было тихо. Засыпая, Вера думала о том, что сегодня ее привычный мир дал трещину. И ей стало по-настоящему интересно заглянуть в этот открывшийся раскол.

Пометки на полях

За этот месяц они ни разу не договаривались о встречах, но их маршруты совпадали чаще, чем это бывает случайно. Иногда проходила целая неделя – и они не виделись, а иногда сталкивались дважды в день, словно сам город подталкивал их друг к другу. При встрече они кивали, и этого хватало, чтобы замедлить шаг. Если у Ильи в этот час не было учеников – они позволяли себе пройтись немного втроем.

У того самого ларька они брали у разносчика крепкий чай за копейку и пили его на морозе, грея ладони в перчатках о горячие жестяные стенки подстаканников. Вера делала осторожные глотки, дуя на кипяток, пока Сергей что-то увлеченно рассказывал, а Илья молчал, глядя на пар. Потом, вернув лавочнику посуду, они шли на Пречистенский бульвар.

В одно воскресенье они пошли к Храму Христа Спасителя – не молиться, а слушать. Они знали, что в это время там поет знаменитый соборный хор. Когда под колоссальным куполом взлетал чистый, оглушающий хор мужских и детских голосов, они замирали.

Они говорили о разном, избегая личных тем. Обсуждали новые повести в «Русском богатстве», новую моду модерн или газетные отчеты о заседаниях Городской думы. Недавние опыты Попова с беспроволочным телеграфом. Сергей шутил, что скоро можно будет передавать на расстояние мысли, и новое поколение гимназистов сможет сдавать экзамены без шпаргалок. Илья в ответ замечал, что для начала неплохо было бы научиться передавать на расстояние хотя бы тепло.

В конце февраля Вера принесла вернуть «Севастопольские рассказы». После этой книги ей несколько ночей снился металлический запах крови и тихий, стыдливый стон солдатика, которому пилили кость под хлороформом. В этой книге не было парадного мундира Крымской войны – только грязная изнанка.

Собравшись с духом, она спросила у Анны Семеновны:

– Можно взять «Анну Каренину»?

Год назад она уже начинала читать эту книгу, но бросила на середине. Она не понимала поступков героини и даже возмутилась. Теперь ей хотелось дочитать роман до конца и понять: возможно ли вообще пойти против всех, остаться собой – и выжить?

Анна Семеновна, обычно невозмутимая и строгая, в этот раз явно смутилась. Избегая взгляда Веры, она ответила, не отрываясь от журнала учета:

– Теперь… лучше выбрать что-то другое, милая.

– Но ведь это же не «Исповедь»! – выдохнула Вера. – Это просто художественная книга. Ее все читали.

– Теперь важен не жанр, – еще тише ответила библиотекарь, – а то, чье имя на обложке.

Она отвернулась и стала перебирать карточки в ящике, давая понять, что разговор окончен.

Вера вышла на мороз Ваганьковского переулка. Внутри поселилась глухая обида. Цензурные строгости, над которыми они посмеивались с мальчиками, вдруг коснулись ее лично. Она опустила голову ниже, прячась от колючей снежной крупки, и уже собиралась нырнуть в Малый Знаменский, когда вдруг заметила знакомую серую шинель.

Илья был один сегодня. Он нес стопку книг и тетрадей, перетянутую кожаным ремнем. Он шел быстро, но увидел ее и остановился.

– Что случилось? – спросил он, глядя на ее лицо.

– Толстого не дают, – Вера сердито качнула головой. – Даже «Анну Каренину». Анна Семеновна сказала, что теперь лучше выбирать что-то другое. Но ведь отлучили-то его за «Исповедь», за статьи! При чем тут роман?

Илья кивнул, будто соглашаясь. Он поудобнее перехватил свою связку.

– Ты рассуждаешь как читатель, – сказал он негромко. – А она боится потерять место. Для Синода он теперь отлучник, а для нее – опасное имя на обложке. Ей проще запереть весь шкаф, чем потом оправдываться перед инспектором за то, что выдает крамолу.

– Но это же несправедливо, – сказала Вера, стараясь говорить ровно. – «Анна Каренина» написана больше двадцати лет назад. Там нет ничего против церкви, там просто люди. Неужели теперь всю его прозу запрут под замок?

Илья посмотрел на нее внимательно.

– Подожди минуту, – сказал он. Огляделся, щурясь от мелкого снега, и кивнул в сторону особняка. – Встанем вон туда, в нишу, а то страницы размокнут. Пять минут у меня есть до урока.

Они шагнули в глубокую каменную нишу старого усадебного фасада. Илья прислонил связку к холодной стене и ослабил медную пряжку. Вытащил из-под учебника анатомии потрепанный небольшой том с выцветшим корешком. На обложке было тиснено: «К. А. Тимирязев. Жизнь растения».

Он стянул кожаную перчатку и открыл книгу где-то посередине.

– Посмотри сюда.

Вера сделала шаг ближе. Теперь они стояли плечом к плечу, и она чувствовала исходящее от его шинели тепло.

На пожелтевшей странице была черно-белая гравюра: корни растения, пробивающиеся сквозь каменистые слои почвы.

– Это корни обычного ясеня, – сказал Илья тихо, и его голос звучал непривычно мягко. – Когда они натыкаются на камень, они не умирают. Они не подчиняются правилу «здесь расти нельзя». Они выделяют кислоту, меняют собственную структуру, ищут малейший зазор. Они ломают камень, чтобы жить.

Он протянул руку, собираясь показать на утолщение корня. Вера тоже потянулась к рисунку, чтобы придержать страницу, которую пытался перевернуть резкий порыв ветра.

Их пальцы встретились на шершавой бумаге.

Его ладонь была холодной, немного шершавой. Он не отдернул руку. И она не отдернула. На несколько мгновений Вера перестала слышать шум улицы. Она почувствовала, как его указательный палец едва сдвинулся, касаясь ее сустава.

– Природа не пишет трагедий, Вера, – негромко сказал он, продолжая смотреть на их руки. – Она всегда находит выход. Если ей не дают идти прямо, она идет насквозь.

Пальцы разъединились. Он медленно закрыл книгу.

Илья упер стопку в колено, быстро затянул ремешок и поднял на нее взгляд.

– Так что не слушай тех, кто твердит про один-единственный исход, – сказал он. – Выход есть всегда.

*

Незаметно мир вокруг перестал быть мирным. В очередях за керосином женщины тихо переговаривались, оглядываясь по сторонам. В гимназической уборной девочки, забыв про сплетни, громким шепотом пересказывали друг другу страшные новости: в Петербурге студент стрелял в министра Боголепова; киевских студентов везут через Москву этапом; а на Моховой полиция нагайками разгоняет толпу и хватает всех подряд.

– Мой папа слышал от знакомого пристава, – шепнула толстая Катя из другого отделения, – что в Манеже всю ночь держали пятьсот человек, а то и больше. Говорят, всех их в солдаты запишут.

Вера молча слушала. Внутри все сжималось от страха. Это было так далеко от их тихих переулков, и так близко.

Тревога вскоре подобралась вплотную ко 2-му Ильинскому. Сын хозяйки, студент Технического училища Андрей, теперь возвращался за полночь. А однажды вечером, проходя мимо кухни, Вера подслушала обрывок его разговора с матерью:

– …вы не понимаете! Там наши, такие же, как и я… А вы заладили – учись, учись!

– А ты думаешь, я не боюсь за тебя? – глухо отвечала хозяйка, Елена Степановна. – Наше с тобой дело маленькое. Надо помалкивать.

Вера прошла мимо, стараясь не скрипнуть половицей. Ей было не по себе.

Через неделю Андрей не вернулся домой.

Елена Степановна, всегда собранная, с прямой спиной, за один день осунулась и постарела. Она провела весь день в полицейском участке и вернулась под вечер – с потемневшим лицом и сухими глазами.

– Забрали, – тихо сказала она матери Веры на кухне. – В солдаты. Как тех, киевских. Говорят, отправят в Ташкент. За то, что был на сходке.

Лидия Григорьевна молчала. Вера, замерев в коридоре перед дверью, почувствовала, как у нее холодеют пальцы.

Это могло случиться с любым. Даже с ней, если бы она родилась мальчиком.

Ночью она долго ворочалась без сна, слушая, как Елена Степановна тихо плачет за стеной.

С мальчиками она теперь виделась редко – в марте у всех добавилось хлопот. Но однажды они случайно пересеклись в Малом Знаменском. Снег падал крупными хлопьями, небо было белое. Сергей выглядел растерянным – он только что прибежал откуда-то. Его фуражка съехала на затылок, а лицо раскраснелось.

– Слышали? – выпалил он вместо приветствия. – Говорят, у Никитских ворот казаки разгоняют толпу нагайками. Какую-то курсистку за косу волокли по снегу. Все кричат, а им хоть бы что…

Вера вздрогнула. Курсистку за косу. Почему-то вспомнилась та январская стычка… Только тогда смеялись мальчишки. А теперь – казаки.

– Откуда знаешь? – спросила она тихо.

– Да наш дворник рассказывал, а ему знакомый извозчик говорил. А извозчик тот сам видел, у него от тех криков лошадь понесла, еле удержал.

Они помолчали. Откуда-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся гул – то ли ветер, то ли чьи-то крики.

– Когда пошли все эти слухи про киевских, которых отдают в солдаты, – негромко добавил Сергей, глядя под ноги, – отец говорил: «Правительство само себе врагов растит». Я тогда не понял.

Вера посмотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто ловил далекий шум. Потом перевел взгляд на нее.

– Толстого отлучили, – сказал он негромко. – Студентов в солдаты забирают. Министра застрелили. А мы ходим в гимназию, зубрим латинские склонения и дрожим перед инспектором. – Он усмехнулся. – Странное время.

– Страшное время, – поправила Вера.

– Не страшнее, чем всегда, – спокойно ответил Илья, глядя на нее. – Просто… наносное слетает, и правду видно лучше.

Они постояли еще немного молча. Сергей вдруг хлопнул себя по бокам:

– Ну их! Пойдемте лучше бубликов купим. Пока лавочник не закрылся.

Они подошли к ларьку. Старик проворчал, ни к кому конкретно не обращаясь, заворачивая бублики в обрывки газеты:

– Шуму-то сколько… А нам, старикам, все одно – топись да кормись. Студенты али бунтовщики – работать надо, брюхо не ждет.

Илья принял сверток и снова взглянул на Веру. Она встретила этот взгляд. Больше они ничего друг другу не сказали.

А еще через несколько дней классная дама, Мария Павловна, объявила на большой перемене:

– Девицы, прошу внимания. Господин инспектор велел передать: никаких разговоров о недавних уличных беспорядках. Кто будет замечен в вольнодумстве – получит строгий выговор с занесением в кондуит и снижением балла за поведение.

Вера сидела за партой, глядя в полоску серого неба над замазанным до половины белой краской стеклом, и думала: вольнодумство – это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не можешь перестать думать, даже если велят? Слово казалось нелепым, словно его выдумали специально для запугивания гимназисток.

*

В начале апреля снег еще лежал, по ночам подмораживало, а ветер с Москвы-реки зло задувал за ворот. Но дни становились длиннее, а арестованных студентов больше не обсуждали на каждом углу. Москва уже отпраздновала раннюю холодную Пасху и теперь ела праздничные куличи.

Приближались выпускные экзамены. Вера каждую свободную минуту проводила за учебниками: зубрила даты по истории, штудировала планы сочинений, заучивала длинные цитаты классиков и христианскую догматику.

Юноши тоже готовились к переводным экзаменам в восьмой класс, каждый по-своему. Илья, по словам Сергея, как обычно сидел над учебниками до поздней ночи. Сам Сергей совмещал скучное с приятным. Учеба давалась ему легко, а долгого отсиживания за партой ему хватало и в классе. Поэтому он часами бродил по весенним бульварам, держа перед собой раскрытый учебник. Попавшиеся по дороге учителя видели в этом прилежное радение, к тому же так он мог переброситься парой слов с Верой – они часто встречались недалеко от библиотеки.

За всеми этими предэкзаменационными заботами Вера чуть не забыла о собственном дне рождения. Постоянного уклада в этот день не было – все зависело от пасхального календаря. В иные годы ее день приходился на Великий пост, и тогда на столе появлялся постный пирог с картошкой и луком. В эту весну, когда Пасха осталась позади, мать не пожалела денег на яйца и масло для праздничной сдобы.

Утром, уходя к ученице, мама поцеловала ее в лоб и положила на ее стол сверток, в котором оказалась новая темно-синяя бархатная лента для волос, с каймой, вышитой серебряной нитью. Дорогая вещь, совсем не по их карману. Мать улыбнулась:

– Ты у меня умница. Заслужила.

Надя и Лиза подарили открытку с аляповатыми розами и выведенными витиеватым почерком пожеланиями счастья и успехов. А после занятий Вера, как обычно, пошла к Румянцевскому музею, который был по пути домой. Она не думала ни о чем таком – просто обычный день, привычный маршрут. А вечером они с мамой попьют чай с пирогом.

Она взяла новые книги и вышла на крыльцо, щурясь от яркого солнца. И у самых ворот столкнулась с ними. Юноши как раз шли в библиотеку. Увидев Веру, они притормозили.

Широко улыбаясь, Сергей выудил из кармана шинели блокнот в темно-синей клеенчатой обложке – товар из отцовской лавки, где был небольшой отдел с канцелярией.

– Для умных мыслей! Чтобы не разлетелись, как воробьи.

Илья же молча вытащил из-под книг в своей связке том «Записок охотника» Тургенева. Не библиотечный, а его собственный, с чуть затертым корешком.

– Возьми, – сказал он просто. – Я уже все для себя вычитал.

Вера растерянно перевела взгляд с книги на Илью.

– Но откуда вы узнали?

– Земля слухом полнится, Вера Петровна, – весело вставил Сергей, приподнимая фуражку. – Главное, что мы успели вовремя.

Дома, в своей комнате, Вера зажгла лампу и бережно открыла книгу. На форзаце было выведено чуть угловатым почерком:«Вере. Илья. 8 апреля 1901».Она медленно перелистала страницы – на полях то и дело мелькали его аккуратные карандашные пометки: «Да!», «Сравни», «Важно».

Она легла и положила книгу под подушку. От мысли, что он держал эту книгу в руках, говорил с текстом и выводил эти скупые слова, а потом отдал книгу ей, внутри теплело. Вера закрыла глаза, чувствуя, как ее ладонь нащупывает сквозь наволочку твердый угол тургеневского переплета.

Уроки под липами

После того разговора в каменной нише оба словно отступили на шаг и вернулись к привычной дистанции. Они разговаривали по-прежнему, но теперь каждый следил за тем, чтобы не задерживаться рядом попусту. К тому же в гимназии наступала горячая пора: последние контрольные и вызовы к доске, бесконечное конспектирование и зубрежка. Встречи у ларька и на Пречистенском бульваре стали реже.

Апрельская погода стояла обманчивая. Стоило солнцу пригреть по-весеннему и превратить сугробы в грязные лужи, как тут же налетал резкий ветер с реки, и раскисшую жижу снова схватывало коркой льда. Воздух пах сыростью и талой землей. Дни становились длиннее, и каждый напоминал о том, что до выпускных испытаний осталось всего ничего.

Девушки ходили с темными кругами под глазами, нервно грызли карандаши и судорожно листали учебники на переменах. На кону стоял итоговый аттестат с хорошими отметками: он мог дать работу учительницы начальной школы или, например, место телеграфистки. Вера же знала: без твердой четверки по математике ее просто не возьмут в педагогический класс.

Математика давалась ей хуже всего, и при одном ее упоминании холодели пальцы. Она могла часами следить за поворотами сюжета у Толстого или Достоевского, но сухие формулировки задач и уравнения вызывали у нее тревогу одним своим присутствием на странице задачника.

Однажды Вера столкнулась с Сергеем на выходе из библиотеки, и они вместе пошли в сторону Малого Знаменского. Угловой ларек еще работал, и он предложил взять по стакану чая. Ильи в последнее время не было видно – он до ночи сидел у купеческих детей, подтягивая их оценки перед экзаменами. Вера встречала его лишь в читальном зале, да и то издали. Он кивал ей и снова уходил в книгу.