Полная версия
Сердце и порох. Книга первая
Мои губы тронула улыбка.
– Да не так уж это и сложно.
– Значит, знаешь?
Наши взгляды встретились. Все это было очень опасно, но то, что затрепетало внутри меня, почему-то совершенно таким не казалось. Как же чудесно было просто позволять разговору зайти куда угодно. На лбу Брегана появилась морщинка, похожая на вопросительный знак. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, потом опять открыл.
Бам. Бам. Бам.
Я вздрогнула от раздавшихся вдали выстрелов. Когда же застучали ответные, я вскочила на ноги.
– Просто забастовка на обувном заводе, – сказал Бреган, но его голос тоже дрогнул.
Забастовка. Святые, надо было догадаться. Вот почему солдаты и нодтакты сегодня были повсюду.
– Видимо, начали раньше времени. – Бреган хмуро посмотрел в направлении звуков.
Я моргнула. Он что, был из реформистов? Ставы ненавидели рабочих радикалов.
– Мне нужно домой.
Я свесила ноги с края крыши. Неважно, где был отец и что он делал, – во время забастовок или бунтов он всегда приходил домой. Нужно было возвращаться сейчас же, если я хотела еще раз увидеть свет.
Бреган схватил меня за плечо, прежде чем я успела спрыгнуть на лестницу.
– Где твой дом? По крышам будет быстрее. Я проведу тебя через все контрольные. – В его темных глазах что-то пылало, словно ему правда было важно, чтобы я добралась домой в целости.
Мысли спутались от непривычного прикосновения. На площади под нами что-то кричал солдат. Управляющие разбегались по домам, создавая пробки на улицах. Я могла довериться Брегану, а могла рискнуть попасть под гнев отца.
Я взяла его за руку.
– На краю порта и Заводского, – соврала я. – Угол пятнадцатой и семнадцатой. – Достаточно близко, чтобы дойти дальше самой.
В ответ он сжал мои пальцы, и внутри меня что-то зазвенело.
Наши ноги застучали по черепице крыш. С «Рояля» мы перепрыгнули на соседний жилой дом, затем на следующую крышу. Мы шагали по городу поверху, а небо сменялось с яркого розового на цвет фиолетового синяка. Бреган вел меня хитрыми петляющими путями, скрываясь из виду контрольных пунктов, словно городской потолок был знаком ему как собственные пять пальцев.
Солнце уже давно ушло за горизонт, когда он спрыгнул в пустой переулок и протянул руки, чтобы подхватить меня за талию. Когда он опустил меня на мостовую, его ладони разжались и скользнули на бедра. Голову окутал медовый запах с дымком, почти как от лавки пекаря, и каждую клетку моего тела словно бы опалило огнем.
Его лицо зависло над моим. Дом, о котором я ему соврала, возвышался за его спиной. Жилище для многих, только не для меня. Когда на его лоб вернулась знакомая морщинка, я сделала шаг назад. Он уронил руки, и ночь резко стала куда холоднее.
– Спасибо, – сказала я.
– Да не за… – Я кинулась на улицу.
– Эй, постой!
Несмотря на то, скольким я уже рисковала, я остановилась и обернулась.
Бреган потер шею ладонью:
– Как тебя зовут-то?
Во рту пересохло. В мозгу, видимо, тоже.
– Фирин. – Мое имя, которое так редко произносили вслух, звучало странно, зато на вкус было верным. Запретным, но правильным.
– Фирин, – повторил он, словно тоже пробуя его на вкус.
Голова пошла кругом.
Он шагнул ко мне:
– Завтра открывается новая постановка, через три часа после заката, в нескольких кварталах отсюда. Если хочешь, я тебя проведу.
Было сложно вдохнуть. Нелегальная постановка? Ночью, с кем-то другим. С кем-то, кому я только что назвала свое настоящее имя. С кем-то, из-за кого дрожь пробирала до самых костей. Все это было нереально. Невозможно. Словно танец на сцене «Рояля» – история, которую рассказывают, но не проживают. Уж точно не такие, как я. Но, может, в Иакирру все будет иначе. Может, это был мой шанс попробовать пожить по-настоящему, пока мы не сели на корабль.
– Я… я попробую.
– Хорошо. – Бреган взял мою руку и, глядя в глаза, коснулся кожи губами. – Увидимся завтра. Буду ждать у спичечной фабрики, которая сгорела пару лет назад, на южной стороне Заводского района. – Наклонив козырек кепки, он запрыгнул на какой-то ящик, забрался на крышу и исчез.
В моих венах пульсировал жар.
А потом раздался выстрел, и я бросилась бежать.
Даже мои короткие пути были забиты людьми. Плакали дети, шипели на них родители, хлопали двери. Сироты петляли по улицам. К округу Зет мне пришлось проталкиваться против течения потока бегущих рабочих, но кожа моя на бегу пылала по совсем неправильным причинам.
Когда я перебралась через канал на Дно и на ощупь взобралась по лестнице нашего дома, уже наступила полная темнота. Оставалось только молиться, что я не опоздала.
Я приоткрыла дверь.
На кухне было пусто. Только светили в окно звезды.
У меня вырвался булькающий смешок. Я сходила в «Рояль», завела новое знакомство, поговорила с кем-то как нормальный человек. И все это под носом у отца.
Завтра на закате.
Я должна была попытаться снова.
Сцена седьмая
Ма будет в ярости.
Множество голосов неразборчиво скандировало что-то по всему Заводскому району: хоровое возмущение перед лицом стремительно темнеющих сумерек. Бреган собирался добраться домой еще до начала забастовки, но уже опоздал по меньшей мере на час. Пробежав по крыше мыльного завода, он спрыгнул на соседний жилой дом и начал пробираться на юг, к себе, стараясь не вздрагивать от предупредительных выстрелов ставов.
Па был где-то там, протестовал ради прав рабочего класса и находился на грани ареста, но Бреган не мог перестать думать о Фирин. О ее упрямом румянце, о блеске в ее глазах, о цитрусовом привкусе кожи ее руки у его губ.
Сидя на крыше «Рояля», она казалась пугливой, как мышка, но за ее нервозностью он почуял нечто с когтями – нечто достаточно храброе, чтобы угрожать ему, достаточно наглое, чтобы своровать дорогую одежду и выдать себя за управляющую, достаточно смелое, чтобы пробраться в «Рояль» тайком.
Но когда началась забастовка, она выглядела удивленной. Он как-то и забыл, что еще остались люди, чьи сердца не бились в такт революции изо дня в день. Люди, живущие, не боясь, что их решение сопротивляться вот-вот опустится гильотиной на шеи членов их семей.
Бреган, как правило, не водился с людьми вне движения реформистов, но ему просто необходимо снова увидеть взгляд Фирин, тот, который был у нее на балке над сценой – до того, как он ее спугнул. Немигающее, завороженное гипнозом обожание. Большинство людей были неспособны так отдаваться зрелищу. И она заслуживала увидеть выступление, достойное такого внимания.
Снова выстрелы, на этот раз ближе. Бреган замедлил шаг.
Через несколько кварталов можно было разглядеть бастующих, набившихся на площадь перед обувной фабрикой. Над их головами торчали деревянные плакаты с лозунгами. Со всех сторон их обступала шеренга ставских солдат, поднявших пистолеты в небо. Из-за фабрики валили густые облака дыма, от которого вся ночь пахла паленой кожей. Бреган стиснул кулаки. Неужели жгли фабричные материалы?
«Все будет мирно», – сказал папа маме утром.
Пустые обещания, каждый раз одно и то же.
Развернувшись спиной к хаосу, Бреган перепрыгнул с пожарной лестницы на крышу таверны – и тут он увидел их.
Два десятка солдат в черной кожаной униформе собрались на крыше шляпной фабрики на другой стороне площади, вне поля зрения протестующих. Нодтакты. Нодтакты были сердцем ставской жестокости, зло в чистом виде, самые преданные и неприступные агенты режима. Они жили ради того, чтобы угнетать. И сейчас у них в руках были винтовки. Дальнобойное оружие, а не пистолеты, служившие предупреждением.
Они собирались стрелять по забастовщикам.
Бреган немедленно сменил маршрут. Кинувшись обратно к лестнице, он побежал к обувной фабрике. Когда он спрыгнул на площадь, безумие проглотило его, заглушая грохот сердца.
– Нет зарплаты – нет работы! – Люди скандировали так громко, что заболели уши.
Со всех сторон давили тела, вонь из пота, сажи и дыма душила. Растопырив локти в стороны, он пытался остаться на ногах, проталкиваясь в конец толпы, ища отца или любого другого лидера реформистов. С каждым толчком шеренги ставов по толпе прокатывалась волна.
Ставы окружали бастующих, сгоняли их в кучу.
Развернувшись, Бреган попытался рассмотреть шляпную фабрику. К горлу подкатила тошнота, все волосы на теле встали дыбом.
– Луисонн – это мы! – выкрикнул чей-то глубокий голос. – Свобода или смерть! Свобода или смерть! – Это кричал румяный мужчина постарше, мокрый насквозь и стоявший на перевернутом ящике с окровавленным гаечным ключом в руке.
У Брегана перехватило дыхание. И почему Таидду вечно надо было накалять ситуацию? Он кинулся туда. Па наверняка был неподалеку.
– Бреган! – крикнул кто-то. – Ну наконец-то ты решил присоединиться. – Аддим Таидд, широкоплечий сын кричащего, улыбнулся ему во все зубы, такой же красный лицом, как его отец. Они выросли вместе, но Бреган не видел его уже несколько месяцев. Намеренно.
– Где па? – крикнул Бреган.
Аддим пожал плечами.
– Идем, надо попытаться оттолкнуть их назад. – Он пихнул что-то Брегану в грудь. Пистолет.
Бреган уставился на оружие. Потом помотал головой.
– Тогда чего приперся? – оскалился Аддим.
– На крыше шляпного завода сидит два десятка нодтактов, – сказал Бреган, указывая в ту сторону пальцем и отходя подальше от пистолета. – И у них у всех винтовки.
Аддим побледнел:
– Уверен?
– Абсолютно. Скажи лидерам.
– А чего сам не скажешь?
Бреган помотал головой:
– Я просто… не могу. – Ему нужно было домой.
Прежде чем Аддим успел возразить, Бреган растворился в толпе.
Он залез на балкон таверны, а оттуда – на относительно безопасные крыши, возвращаясь на знакомый маршрут. Вся кровь прилила к голове, колени ослабли. Через несколько минут трижды прозвонил колокол – сигнал бастующим разбегаться. Повисла пауза – а потом начался сущий ад.
Прогремели выстрелы.
Раздались крики.
Сотни ботинок застучали по дороге.
Бреган не стал оборачиваться. Не позволил себе думать об отце. Не сбавил шагу ни разу, пока не добрался до верфи. Огромные пароходы скрыли из виду залив, и он направился прямиком к пожарному ходу своего здания – вместо главного входа. Основной лестницей Бреган уже много лет не пользовался – с тех самых пор, как ставы арестовали всю семью его дяди, в отместку за неудачно брошенную бомбу. Обычно Бреган старался даже не проходить мимо двери, из которой став вытащил его ни в чем не виноватого двоюродного брата за горло. Чтобы не вспоминать. Но теперь память вернулась: крики, кровь, горестные всхлипы матери.
Взобравшись наверх, Бреган кинулся к окну их квартиры и распахнул его.
– Где ты был? – взвизгнула ма, вихрем проносясь через всю комнату.
– Я…
В плечи впились ногти.
– Ты пошел к ним, да? Пошел на забастовку.
– Ма…
Она встряхнула его:
– Ты не работаешь на фабрике. Это не твое дело…
– Да не ходил я на забастовку, ма! – рявкнул он.
Она замерла, тяжело дыша. У Брегана в груди все похолодело.
– Ох, солнце мое, – выдохнула она, притягивая его к себе.
Он обнял ее в ответ, и что-то в нем расслабилось, когда в нос ударил запах знакомого лавандового мыла. Она была в безопасности. Они были в безопасности. Пока что. Отпустив ее, он не взглянул ей в глаза. Вместо этого он бросил кепку на стол и достал пистолет, который па прятал за ящиком с углем.
Мама за его спиной резко втянула воздух:
– Что случилось?
Проверив патроны, Бреган вставил магазин на место. Па бы пожал плечами, отмахнулся, прикинулся бы, будто утаивание информации держит ее в безопасности или делает ее жизнь проще. Но Бреган не был своим отцом.
– Видел, как с десяток нодтактов идут к фабрике, – сказал он. – С винтовками.
Когда он обернулся, ма словно заледенела.
– А твой па? – Правда плескалась в ее глазах: она все еще любила его, даже если и показывала это лишь перед страхом его смерти. Почему-то это Брегана совершенно не радовало.
– Я предупредил лидеров, – сказал он, садясь за кухонный стол их однокомнатной квартиры. – Уверен, скоро будет дома. – Им оставалось только ждать.
– Хорошо. – Ма запахнула шаль посильнее. – Это хорошо.
Обняв себя за плечи одной рукой, она прижала к губам браслет из четок, который он смастерил для нее много лет назад. Она никогда его не носила, так как это было незаконно, но всегда цеплялась за него во время забастовок. Бабушка Брегана помогла ему сплести этот браслет из рыбацкой лески, когда он был еще ребенком; вместе они освятили четки молитвой святой Чийре – гвинской защитнице дорогих и близких.
Защита для семьи, единой кровью, сердцем и душой.
Одна нить на все три. Бреган не понимал, почему мать все еще хранит браслет. Святая Чийра не помогла его дяде и тете. Или его брату.
Сквозь стены очередная волна криков и выстрелов вдали казалась приглушенной, словно они сидели под водой, и ма снова развернулась к окну. Ее глаза стали стеклянными, отрешенными. Она часто так уходила в себя, когда не была на сцене или не ругалась с па. Иногда на несколько часов. Или дней.
Бреган винил во всем отца.
Несколько лет назад, когда ма узнала, что он вернулся к реформистам, па пообещал ей, что не будет делать всего того, за что прадедушку Брегана повесили, тетю изгнали, а всю семью дяди расстреляли. Пообещал, что бороться со ставами будет как можно более ненасильственными методами – забастовки, а не бомбежки, протесты, а не нападения.
Но последнее время забастовки все сильнее становились похожи на восстания, а реформисты снова начали шептать о революции. Пару недель назад, когда Бреган спросил об этом па, тот ответил: «Луисонн живет на деньги богачей. Если на этот раз у нас получится переманить их на свою сторону, может, мы сможем изгнать ставов отсюда полностью, почти без кровопролития».
Бреган в такое не верил. У ставов все кончалось кровопролитием, и если па до сих пор этого не понял, то, вероятно, ему этого было не понять никогда. Уже три волны реформистов пыталось свергнуть этот режим, и каждый провал заканчивался пролитой кровью их семьи.
Ма не была глупой. Она отказывалась связываться с реформистами, но знала, что происходит. Видела насквозь папины неубедительные обещания и недосказанности. Недоверие сжирало ее изнутри. Па обещал Брегану, что расскажет ей о новых планах продвижения революции, но пока так и не рассказал.
Если так пойдет и дальше, Бреган собирался сделать это сам.
– Я ходил в «Рояль», – подал он наконец голос. – Прости, что задержался.
Она отвела взгляд от окна:
– Смотрел «Дебютантку»?
– Ага.
В ее глаза вернулся огонек, и она села напротив, опершись локтями о стол.
– Ну разве концовка там не ужас полный? – Она улыбнулась ему, и он не мог не ответить ей тем же, даже если и вышло у него криво.
– Я на самом деле не знаю, – сказал он, пытаясь вдохнуть глубже. – Не видел концовку. Я, ну… – Он потер ладони о штаны. – Встретил кое-кого.
– Тебя заметили? – прошипела она.
– Нет, нет. Она под крышей сидела. Нашла сломанное окно, я так понял.
– А, вот как? – Ма вскинула брови. – Симпатичная?
Бреган не удержался и покраснел.
– Ну мам!
Ее улыбка стала шире.
– Расскажи мне все.
Бреган повертел пистолет на столе:
– Она не из наших.
– И что? У тебя может быть жизнь вне этого движения, Бреган.
Вот только он не был так в этом уверен.
Сцена восьмая
Грохочущие за спиной крики преследовали меня всю дорогу от порта, но я всю жизнь водила нодтактов за нос. Куртку ткачихи я бросила, волосы распустила, сменила лицо и скрылась знакомыми путями по крышам города. Взбираясь на одно здание за другим, я удалялась все дальше от воды. Солнце опустилось за горизонт. Резко похолодало.
Дурное предчувствие тянуло меня к земле, словно якорем. Если нодтакты узнают, на какой корабль я купила билет, сбежать будет куда сложнее. Но об этом можно было поволноваться утром.
Сначала нужно было пережить ночь.
Добравшись до площади Совеста и присев в тени складской крыши, я очень быстро нашла место проведения нового спектакля «Игроков». Огромный заброшенный киррский храм и его длинная, узкая колокольня занимали собой значительную часть района. Витражи на окнах были заколочены досками, но сквозь них пробивался еле заметный свет. В воздухе дрожало эхо беспокойных ног и голосов.
Я наблюдала за храмом около часа, старательно изучая каждое лицо, появляющееся из боковых дверей или исчезающее за ними. Некоторые оказались мне до боли знакомы. Большинство, впрочем, были новыми. Брегана среди них я не увидела. Узел в моей груди затягивался все туже с каждой секундой, что я не находила его, но я игнорировала это ощущение.
Место точно было то, но что-то на задворках моего сознания беспокойно ворочалось. Директор «Тайных Игроков» всегда свою сцену скрывала с огромной тщательностью, а здесь знаки их пребывания сквозили из всех щелей. Труппа либо разболталась, либо обнаглела.
Зрители приходили парами или небольшими группами, заходя внутрь через задние и боковые двери с неравными промежутками. Достав зеркальце, я сменила лицо под стать девушке, которая уже несколько раз входила в храм и выходила обратно: мягкие изгибы, некрупные черты, тонкие светлые волосы. Увидь меня кто при свете, точно заметили бы отличия, но я не собиралась никому показываться.
Покинув укрытие, я обошла площадь по крышам, подбираясь ближе к храму. Взобравшись по крутой черепице, прошмыгнула в колокольню и открыла тяжелый люк под отполированным колоколом. Тот заскрипел, выпуская на свободу рев зрительского зала и поток воспоминаний: крутящиеся друг вокруг друга актрисы, целая комната сердец, которые словно тянули за одну единую ниточку, жар тела Брегана, прижимающегося к моей спине. Каждая картинка кололась тысячей иголок, но я стряхнула их все.
Мое будущее было по ту сторону моря.
У подножия колокольной лестницы светился контур двери. Она была чуть приоткрыта и вела на балкон: идеальное место, чтобы посмотреть спектакль. Но стоило мне толкнуть ручку, как стены перестали дрожать. Толпа затихла.
– Леди и джентльмены, – сказал кто-то. – Наконец-то настал день возмездия.
Повисшее в воздухе напряжение лопнуло от радостных криков. Сквозь щелку двери едва получалось разобрать мужчин и женщин в костюмах, важно взирающих на ряды скамей с рабочими, зетами и даже управляющими, – все они улюлюкали, вскидывая к разбитым витражам оружие. Гарпуны, ножи. Более десятка разных видов огнестрела.
Я отшатнулась. Это был не спектакль.
– Скоро здесь будет еще больше ставских тиранов! – закричал мужчина внутри. – Но на этот раз мы готовы. На этот раз с нами наши соседи. Мы захватим их лидеров. И сделаем их кровавым примером. – От хора голодных голосов содрогнулся весь храм – и моя грудная клетка.
Это был не просто реформистский мятеж.
Это был переворот.
Нужно было попасть на корабль. Если капитан почует неладное – она может уплыть и раньше, наплевав на портовые разрешения. Может, у меня даже получилось бы проскочить на борт, пока ставы заняты другим. Не стоило сюда приходить. Вообще не надо было так далеко уходить от порта. Поспешно взбираясь вверх по лестнице, я чуть не сорвалась на половине и ударилась подбородком о ступеньку.
Сосредоточься, Фирин. Облизнув разбитую губу, я выскочила из башни.
– Шури?
Споткнувшись, я чуть не упала с крыши. Рухнув на четвереньки, я подняла голову. На коньке крыши сидел, настороженно замерев, рыжий мужчина. В глазах потемнело.
Бреган.
Он был так близко, впервые за очень долгое время, что меня встряхнуло, словно от встречи с самой смертью. В первый раз за последние четыре года я чувствовала себя по-настоящему, непередаваемо живой. Словно повинуясь какому-то неземному притяжению, я встала ему навстречу.
– Ты что тут делаешь? – Он прищурился, и я замерла. – Я думал, ты с Мезуей в порту.
Шури. Лицо, которое я украла. Лицо, которое было на мне надето.
– Уходи лучше. Ставы вот-вот попадутся в нашу ловушку.
Я бы не смогла ответить ему, даже если бы попыталась. Не могла пошевелиться. Не могла думать. Могла только смотреть на то, каким он стал непривычно широкоплечим, на новые морщинки у бровей, на кудри под кепкой, ставшие короче, чем я когда-либо их видела, на веснушки, покрывшие лицо, такие печальные и чужие. Оливковая куртка была до боли знакомой, но рабочая одежда оказалась грязной и рваной, словно он совсем перестал о ней заботиться. Это был он, но не он.
Боль пробрала меня до самых костей. Как же мне хотелось коснуться его, изучить его новый облик, придать смысл всем его неправильным чертам.
– Иди, Шури. – Он закинул ружье на плечо с такой легкостью, словно всю жизнь держал в руках оружие.
Я сломалась. Сердце обожгло кислотой, и ее ядовитые пары ударили мне в глаза. Я не могла отпустить его. Я не могла уйти. Как же глупо было думать, что я смогу прийти сюда и не захотеть остаться на этом проклятом святыми острове.
Ниточка иллюзии начала выскальзывать из пальцев.
– Бреган…
– Черт. Пришли.
Он посмотрел мне за спину, и моя голова сама по себе развернулась в том же направлении, словно за брошенной наживкой. Корабли. Десятки кораблей, пестрящие радугой разных парусов и знамен, окрасили горизонт. С них в залив спустились сотни лодок. С тех в порт хлынула тысяча солдат.
Залп пушечного огня разорвал ночь, словно гром и молния.
А ближе к нам, гораздо ближе, на площадь Совеста, ворвалась темно-синяя волна ставских солдат. Двери храма распахнулись, озаряя нападающих кроваво-оранжевым светом. Один из ставов вскинул оружие и выстрелил. В ответ прогремел десяток выстрелов реформистов.
– Уходи, Шури! – рявкнул Бреган.
На площади под нами схлестнулись две враждующие стороны.
Акт II
Сцена девятая
На следующее утро после авантюры с бароном Хулей отец так и не пришел домой.
Впервые на моей памяти он не заглянул проведать меня во время забастовки. Сначала я решила, что он просто с бароном. Уважительная причина, чтобы задержаться. Но к обеду я начала метаться по комнате. К вечеру мне было тяжело дышать. Жар паники почти целиком затмил собой восторг от знакомства с Бреганом – и тут в коридоре раздались шаги.
Знакомый неровный ритм. Адреналин в венах превратился в колючую проволоку. Мизак, образ портового рабочего. Мизак был опекуном, никак не отцом и не тренером. Он для меня был никем, я для него тоже. Мы просто существовали в одном пространстве.
Если отец был Мизаком, значит, он совершенно не собирался разговаривать со мной о бароне – и о том, как он меня прогнал.
– Гребаные реформисты… – невнятно протянул он, вваливаясь в дверь и качаясь на пороге.
Волосы его иллюзии были грязными, в складках рваной одежды собралась сажа. На меня он взглянул мутными глазами. В то, что он был по-настоящему пьян, я не верила, так как отец никогда не позволял себе терять контроль, но от одного его вида я все равно стиснула зубы.
Ты где был? Вот что мне хотелось крикнуть. Но провоцировать эту личность было опасно.
Мизак тяжелым неровным шагом направился ко мне, и я отскочила в сторону, пропуская его в спальню. Там он должен был открыть тайник под половой доской и спрятать туда собранные деньги, хоть как-то показать мне, успешно ли все прошло с бароном накануне, но нет. Только сорвал с одной из вешалок фланелевую рубашку и натянул ее.
– Я пошел. Утром увидимся.
И он действительно ушел.
Я уставилась на закрывшуюся за ним дверь. Дело провалилось? Как долго нам еще предстояло торчать в Луисонне? Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Порой для удачной сделки требовались дни, даже недели переговоров с целями. Может, он просто еще не закончил.
Вопросы без ответов лежали в груди тяжелой горой угля.
И если бы я осталась сидеть там, в тишине, они прожгли бы во мне дыру.
Пинком открыв дверь в спальню, я влезла в платье, нанесла на запястья немного духов из лимонного масла – такое носили рабочие девушки. Потом поставила карманное зеркальце на стол и скрутила непослушные волосы в гладкую косу. Закончив, я окинула себя взглядом: льняное платье в гвинском стиле, тонкий коричневый свитер, оранжевый браслет.