Полная версия
Сердце и порох. Книга первая
Э. Б. Голден
Сердце и порох
© E. B. Golden, 2024 This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency
© ООО «РОСМЭН», 2026
Посвящается 14-й Скул-стрит и Элу Миллеру. Спасибо за все!
Акт I
Сцена первая
В маленькой квартирке пахло смертью.
Закрыв рот рукавом льняного платья, я чуть приоткрыла занавески и выглянула наружу. Внизу по улице маршировал отряд ставских солдат, разгоняя снующих перед ними торговцев. Вверх солдаты не смотрели, да и непохоже было, чтобы меня кто-то преследовал, но сердце мое колотилось по-прежнему. В этом городе кто угодно мог быть агентом ставского режима.
Опустив занавеску, я повернулась и еще раз оглядела комнату. На высокой кровати в углу невнятно стонала сквозь синеющие губы женщина. Пот стекал по ее пожелтевшей коже прямо на скомканное одеяло. К утру она умрет, а вместе с ней и последнее свидетельство моего нахождения здесь.
А пока что ее смерть давала мне фору.
Мои планы уже оказались у ставов в руках, а если бы в них оказалась и я сама, висела бы в петле еще до рассвета. Надо было убираться с острова этой же ночью.
Уверенными, отточенными движениями я обыскала каждый уголок квартиры. Простые, но крепкие шкаф и стол. Раскрашенные глиняные горшки, украшающие нишу в стене. Шкаф набит одеждой, сшитой на заказ и идеально чистой. Как гротескно смотрелись эти следы обеспеченной жизни представительницы Округа торговцев рядом с черным облаком близкой смерти, нависшим над женщиной. Но смерть не делает исключений.
Натянув милую курточку из кротового меха – фиолетовую с зеленой вышивкой, – я перешла к комоду. Ящик выдвинулся без скрипа. Внутри на стопке одежды лежал аккуратно сложенный лист плотной бумаги. На нем я прочитала:
КЛАСС: ТОРГОВЕЦ
РОД ЗАНЯТИЙ: ТКАЧ
Запихнув документ в карман курточки, я осторожно шагнула в облако близкой смерти, окутавшее ткачиху. Я уже переболела солянкой в детстве, так что заразиться мне не грозило, но я все равно закрыла рот рукой из чистого суеверия. Женщина что-то бормотала в подушку, морщась от боли. В черных волосах, прилипших к бледному лбу, блеснула пара седых. Умирающей было около сорока, и жить ей оставалось лишь несколько часов.
Медики, работающие на высшее общество, могли ее вылечить, но, конечно же, не стали бы. По крайней мере, у нее был свой угол, кровать, подушка. В Рабочем округе ее бы выкинули помирать на улицу. А в округе Зет и вовсе бы спалили все здание вместе с ней и остальными его обитателями.
На костлявом запястье висел браслет из зеленой кожи, обозначающий ее принадлежность к торговому классу. Я сняла его.
На моей руке сомкнулись пальцы.
Я качнулась назад, но ткачиха пригвоздила меня к месту ясным взглядом голубых глаз. Она смотрела на мое лицо – лицо ее дочери, с которой они уже давно не разговаривали, – и во рту у меня пересохло. Облик ее дочки я приняла лишь как меру предосторожности – на случай, если кто-то увидит меня входящей в ее дом, – но она не была мне матерью. Ее ладонь на моей коже была мокрой от пота.
– Ты здесь, – прохрипела она сквозь окровавленные губы.
Я отступила, и ее рука со стуком упала на матрас.
– Ты правда пришла.
Когда по ее ресницам пробежала слеза и исчезла в потоках текущего с нее пота, со дна лихорадочно блестящих глаз поднялось чувство, давящее, как все воды океана. Никто не смотрел так на меня уже много лет – да, может, и вообще никогда. Я убрала торговый браслет в карман, к документам. Время стремительно таяло, и я больше не могла терять ни секунды.
– Подожди! – выдохнула она.
Слово отдалось эхом в черепной коробке и заставило замереть на пороге. Вспомнился отец, пресмыкающийся передо мной по ту сторону двери тюремной камеры.
– Пожалуйста, прости меня, – жалобно сказала ткачиха.
Когда я закрыла глаза, с той стороны век на меня взглянуло множество оскаленных лиц отца. Я резко распахнула глаза. Он не заслуживал места в моих мыслях. Да и она тоже. Я мало что о ней знала, а уж тем более о ее дочери или о причине их ссоры. Меня не должно это волновать. И не волновало. Но она умирала.
– Прощаю, – пробормотала я.
А потом выскочила из комнаты и захлопнула за собой дверь, словно крышку гроба.
Жители Округа торговцев уже разошлись по рабочим местам, так что в туманном, залитом солнечным светом коридоре здания витала лишь пыль. Сбегая вниз по лестнице, я крепко сжимала документы и браслет ткачихи. Если все выгорит, уже этим вечером я смогу оказаться в Кунсии, с новым именем, новым прошлым, новой жизнью. Свободной от треклятого отцовского наследия.
Распахнув входные двери, я чуть не врезалась в широкую грудь, обтянутую черной кожей.
Я отшатнулась. Только нодтакты, тайная полиция ставского режима, носили кожу в Луисонне.
– Все в порядке? – спросил мужчина знакомым хриплым голосом и окинул взглядом коридор за мной.
Солнце осветило кривой шрам, крюком изгибающийся сквозь его бородку, и нож из рукава сам скользнул мне в руку.
Это был не просто какой-то там нодтакт. Это был тот, кто охотился за мной.
Я опустила глаза:
– Да, сэр. Прошу прощения.
Когда я обогнула его, он не стал меня останавливать, так что я прибавила шагу и свернула в ближайший переулок. Несколько кварталов я бежала и только потом позволила себе передышку, спрятавшись в самом темном уголке, который смогла найти. Кожа покрылась холодным потом.
Почти попалась.
Что он вообще делал здесь, да еще и именно сегодня? Неужели сел мне на хвост? Прижав руку к животу, я силой заставила себя дышать глубже. Нодтакт видел во мне дочь ткачихи, но если бы ему вздумалось обыскать здание и он обнаружил бы пропажу документов умирающей женщины, то вполне мог бы догадаться, что к чему. Я утерла рот рукавом. Выбора не было – нужно было рискнуть.
Дрожащими пальцами я вытянула из-под воротника платья серебряное карманное зеркальце. Из него на меня, моргая, взглянула дочка ткачихи. На секунду я представила лицо, скрытое за этим, то, которое уже четыре года не видело солнца – с тех самых пор, как нодтакты раскрыли мое имя и мои преступления.
Скоро. Там, за морем, я стану свободной. Но туда сначала нужно добраться.
Сосредоточившись на ниточке иллюзии сразу за сердцем, я напрягла ее, словно мышцу. Представив себе новое лицо – и потянула за нее. Моя кровь вскипела. Кожу стало покалывать, кости затрясло, а лицо в зеркале начало меняться. Когда я закончила, плавный изгиб молочно-бледной челюсти обрамляли темные волосы с парой седых вкраплений. Под левым глазом проступило несколько веснушек.
Теперь я была ткачихой. Здоровой, целой, живой.
Пора было купить себе билет с этого острова.
Сцена вторая
Мой отец преображался с каждым восходом солнца. И каждый раз для меня, ребенка, запертого в стенах без окон, самой важной целью становилось как можно быстрее узнать, кем он был на этот раз.
Однажды утром, когда мне было шесть, а может быть, семь, я выбралась из колючих объятий горы одеял, служивших мне постелью, и стала на ощупь пробираться к выходу сквозь вешалки с костюмами, болтающимися под потолком, подобно подвешенным трупам. Типичный для округа Зет многоэтажный дом скрипел, наполненный звуками раннего зимнего утра: в соседней квартире шептались мальчишки, сверху кто-то метался туда и сюда, вдали смеялась пьяная уличная толпа.
Я замерла, коснувшись пальцами ледяной задвижки, и представила себе ждущую за дверью картину. Там мерцала газовая лампа, не освещая ничего, кроме отцовского лица, словно весь мир был холстом, а он – пятном краски на нем. Меня мог встретить крючконосый пират, усатый бизнесмен или тощий трубочист. Пальцы ног стремительно леденели в порванных носках, а я лишь молилась, чтобы на этот раз отец был в каком-нибудь из своих безопасных образов, а не в том, который так меня пугал.
Приоткрыв дверь, я выглянула наружу. В отблеске золотого света сияло странное округлое лицо. Я замерла. Этот образ был мне незнаком.
– Доброе утро, милая, – сказал отец, сидя за нашим столом, и повел своими новыми усами.
На полосатом пиджаке блестела цепочка часов, а под рукой примостился небольшой цилиндр. Шикарные детали мужского костюма кого-то из управляющего класса. В этих прокуренных стенах он выглядел слишком чистым, слишком чинным на фоне пустой корзины из-под пайков. Но папа вообще редко казался на своем месте в нашей квартире, какое бы лицо ни надевал.
Я посмотрела ему в глаза. Они были тускло-карего цвета, как и мои. Иллюзия не могла менять цвет радужки, так что я всегда искала в них другие знаки: отблеск злости, вспышку нестабильности, туман покоя. Но тем утром они мерцали чем-то новым и странным. Мои пальцы сжались на дверном косяке.
– Кто ты? – спросила я.
Улыбка на лице необычной новой личности смягчилась.
– Меня зовут мистер Финвейнт. А ты сегодня Афина, моя дочь.
Закружилась голова. Вот оно. Я тренировалась так долго, что уже сама не помнила, когда начались мои тренировки, и вот наконец-то он был готов взять меня с собой.
Я не пошевелилась, и папа встал и обошел стол. Когда он присел передо мной на корточки, я отшатнулась, но он взял меня за руку, да так нежно, что я поежилась.
– Пора, Фирин, – сказал он, доставая из кармана синюю ленту управляющего класса.
Согласно ставскому режиму, все зарегистрированные жители города были обязаны носить ленты-браслеты, отмечающие их класс. У нас с отцом регистрации не было, зато имелись ленты всех цветов.
Повязав браслет мне на руку, он задрал рукав моей ночной рубашки, обнажив тонкий шрам в форме креста на плече:
– Что это такое?
– Моя иллюзорная метка. – Этот шрам давал нам способность менять свое лицо. Помимо цвета глаз, это было единственным, что я унаследовала от отца, и единственным, что иллюзия не могла изменить.
– И?
– Ни ее, ни мои иллюзии никогда и никому не показывать, – отчеканила я.
Это было первым отцовским правилом. Всего их у него было десять, и я их уже давно выучила наизусть. Но это было самое важное.
– Именно. – Он опустил мой рукав. – Знаешь почему?
– Потому что люди захотят причинить нам вред.
– Точно. Если люди узнают, что мы можем делать то, о чем они слышали лишь в легендах, они захотят либо использовать тебя, либо убить. Понимаешь?
Я не понимала, потому что эти самые легенды отец мне ни разу не рассказывал, да и выходить из квартиры мне было нельзя, но я все равно кивнула.
– Покажи.
Закрыв глаза, я поискала в себе нечто похожее на веревку где-то рядом с сердцем. Представила себе, как мои мышиного цвета волосы становятся черными, и напрягла мышцы груди, натягивая нить, как учил отец. Тепло разлилось по венам, раскалило мои ребра, хлынуло по костям. Когда макушке стало щекотно и я открыла глаза, на моих костлявых плечах лежали пышные смоляные кудри Афины.
Усы отца дрогнули в улыбке: зрелище столь же редкое, как и звезды на затянутом дымом небе Луисонна.
– Держать сможешь?
– Да.
Всю жизнь, что я себя помнила, я тренировалась каждый день и держала свои трансформации часами, надеясь, что однажды он возьмет меня с собой. В ледяной пучине той зимы я уже почти было сдалась. Но вот он был передо мной, мистер Финвейнт, и наконец-то наступил день моего экзамена – по результатам которого станет ясно, готова ли я помогать ему, или же мне предстоит и дальше месяцами безвылазно сидеть в комнате.
Я не собиралась проваливать эту проверку.
Так как иллюзии хватало только на кожу и кости, отец все утро потратил на мою подготовку. Тер меня мочалкой, пока моя кожа не начала гореть, а ногти не стали абсолютно чистыми, нарядил в самый красивый костюм из наших запасов и натянул капюшон на волосы.
Два часа спустя он провел меня вниз по винтовой лестнице нашего дома на задыхающиеся от угольной пыли улицы Дна – района округа Зет, куда ставы сгоняли всех жителей без лент, словно свиней в слишком тесный загон.
Под кроваво-красным небом отец вел меня по узкому переулку между покосившимися многоэтажками и гниющими пристройками. За исключением пары раз, когда он позволял мне оттащить наш ночной горшок к каналу, я не появлялась на улице с самого лета. Тогда, в жутко жаркий день, он взял меня с собой в порт, где стояли корабли с континента. Весь день он учил меня, на кораблях какого типа перевозят какой товар. Я помнила тот урок до сих пор.
Гвинитаид высылал нам еду на грузовых кораблях под алыми парусами. Из Кунсии присылали механизмы и прочие изобретения на огромных пароходах. А лодки с синими парусами из Иакирру снабжали нас углем, шелком и табаком. Корабли Ворстава из темного дерева и под черными парусами большинство своих товаров доставляли на юг империи, не доплывая до островов Икет.
Тот день я прокручивала в голове месяцами – кипящая энергией пристань, странные новые запахи и виды. Я умоляла отца сводить меня туда еще раз, научить чему-нибудь еще, но он не соглашался. До этого дня.
Впрочем, отец шел отнюдь не к Пристани. Вместо этого он направился на север, к Центральному каналу. Я крепко сжимала его руку, чтобы не упасть, и вместе мы протиснулись мимо женщины, замотанной в несколько слоев аляповатой одежды и стучащей зубами на холоде, а потом обогнули кого-то спящего с синеющими ногами.
Я вцепилась в отца сильнее, когда мы пошли вдоль канала, петляя между людьми зет-класса, стоящих в очереди за едва съедобными пайками из отбросов богатых округов. Каждое утро я наблюдала за этой очередью из окна нашей кухни. Вблизи она оказалась куда больше, чем я думала, и даже морозный воздух не спасал от телесной вони.
Обернувшись, я попыталась найти глазами окно нашей квартиры. Наше здание когда-то было жилищем пиратов, но за последние сорок лет под оккупацией империи Ворстава оно прогнило насквозь. Ставский режим мало волновала даже жизнь рабочего класса, чей заводской труд набивал их карманы деньгами, а уж до безработных зетов им никакого дела не было. Я так и не смогла понять, которое из когда-то прекрасных зданий было нашим.
Прижавшись к отцу, я вместе с ним выбралась из голодной очереди, и он жестом подозвал к себе одну из утренних гондол. Когда мужчина на ней подгреб к нам, отец сверкнул ему золотой монетой – из тех, что можно было тратить лишь в богатых районах. Эти деньги он принес вчера с одного из своих заданий – и в этот день нам предстояло эту трату восполнить.
Выглянув из-под капюшона, я наблюдала, как перепачканный в угле гондольер рассматривает отцовский роскошный наряд. Он вскинул бровь. Я напряглась, ожидая, что он потребует у отца документы, но мужчина лишь со свистом втянул воздух сквозь зубы и взял деньги.
Папа пересадил меня в лодку, и мы выплыли на середину канала. Гондольер вел нас против течения, сквозь плотную пелену смога. Когда отец присел передо мной, из-под капюшона на мена вновь посмотрело его странное новое лицо.
– Сейчас, Фири, – прошептал он.
Я натянула иллюзорную нить, и мои тонкие мокрые волосенки превратились в пышные, едва сырые кудри Афины. Они жгли холодом шею, а щеки все еще горели от отцовского умывания, но мне было все равно. Куча шерстяных юбок, которые натянул на меня отец, прекрасно грели, а главное, я была снаружи. И мы направлялись в какое-то новое место. Я крепко стиснула нить.
Несколько минут спустя над каналом показался мост, украшенный свежими трупами. Фиолетовые ленты свисали с лодыжек нескольких несчастных, а один из них даже был моего возраста. Фиолетовый означал воровство. Я покрутила браслет управляющего класса, который отец повязал мне на запястье.
Мы не крали.
«Это не воровство, если они отдают все добровольно», – всегда говорил отец.
Гондола проплыла под ужасающей картиной и выплыла из Дна в Округ рабочих – куда дальше, чем я когда-либо была. Я снова и снова повторяла в голове сценарий. Нужно было отыграть все идеально. Доказать отцу, что могу помогать. Над огромными заводами, выплевывающими черный дым вдоль канала, вставало солнце. Затем заводы сменились парками и жилыми домами с вычурной архитектурой.
Когда мы остановились у Закоулков – перекрестка между Округами рабочих, торговцев и управляющих, отец вытащил меня из лодки, снял с меня капюшон и поправил рукава наряда. В центре огромной площади возвышалась статуя императора Дрезнорьпроскаеднова, отбрасывающая длинную тень на шумную толпу. Он управлял империей Ворстава на южном материке и возглавлял ставский режим, который оккупировал нас. На каждой площади города стояли его статуи. Эта, например, была высотой с дом. Одна только его борода была длиной почти со всю меня.
Вместе с другими новоприбывшими мы опустились на колени у подножия статуи под наблюдением ставских солдат. А когда встали, отец взял меня за руку и уверенно зашагал по направлению к Округу управляющих, словно всегда вертелся среди бизнесменов-предпринимателей, владельцев заводов и представителей правительства. Проходя мимо группы солдат на контрольном пункте, он лишь сверкнул им синей лентой, и они пропустили нас кивком головы, не задавая вопросов.
Отец вывел меня в ухоженный сквер. Вся моя кожа звенела. В Округе управляющих не было раздутых от голода тел и вездесущей вони. Зимний воздух был чист. Даже небо казалось более синим. Я завертела головой, разглядывая каждый яркий магазинчик и каждого аккуратного жителя.
В животе заныло от сладкого запаха. Я обернулась. За самым чистым окном, что я видела в своей жизни, сверкали целые полки горячей выпечки, умоляющей, чтобы ее забрали домой. В округ Зет еда попадала на лодках с пайками, и пахла она плесенью, а не сахаром. Внутри лавки подскакивала на месте маленькая девочка в пышной юбке. Она показала на одну из булок, ее мама рассмеялась. В мою грудь вонзилось что-то острое. Они что, жили тут?
Отец поймал меня за подбородок.
«Что бы ты ни делала, не выходи из образа». Шестое правило.
Я прикусила губу. Сейчас я тоже жила здесь. Для Афины, дочки мистера Финвейнта, в этом месте не было ничего удивительного. У большинства личин отца дочерей не было, так что я прижалась ближе к нему, шагая по скверу.
Наконец отец остановился под навесом одного из магазинов.
– Надо быстро кое с кем встретиться, – сказал он с легким гвинским акцентом.
Первая строчка нашего сценария. Я выпрямилась. Кто же был целью?
Отец заправил локон мне за ухо, обращая внимание на себя:
– Обещаешь подождать и вести себя хорошо?
– Обещаю, – наизусть ответила я.
– А если будешь паинькой, я потом покажу тебе один сюрприз.
Я послушно ахнула:
– Какой сюрприз?
– Если скажу, то какой же это будет сюрприз?
На самом деле никакого сюрприза не было, но моя кожа все равно покрылась мурашками. Мы много раз репетировали этот разговор в нашей квартире, но он всегда был в одном из своих тренировочных образов. А теперь мы стояли снаружи, на волшебных улицах Округа управляющих, и отец был мистером Финвейнтом.
Его взгляд скользнул куда-то мне за спину, и, проследив за ним, я увидела мужчину, идущего в нашем направлении по тротуару. Оранжевый браслет сверкал из-под рукава его потрепанной, но ухоженной фланелевой рубашки и шерстяного пиджака. Гвинская мода рабочего класса. Других рабочих поблизости не было. Мясистые обветренные щеки, недовольный рот, зачесанные назад волосы. Он то и дело вытирал руки о штаны, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
Когда рабочий подошел ближе, отец сделал шаг и столкнулся с ним.
– Смотри, куда идешь! – рявкнул он.
Мужчина ахнул и начал торопливо извиняться, спотыкаясь о собственные ноги в попытках отойти быстрее. Отец фыркнул. Я прижалась к нему, словно мне было страшно, но лишь ждала следующего шага. Мысленно я вела отсчет в ожидании следующей реплики.
Раз, два, три…
Отец похлопал себя по карманам.
– Ах ты вор! Мой кошелек! – Он ткнул пальцем в рабочего, который только и успел, что вытаращиться на нас, как на него тут же налетели солдаты с пропускного пункта.
– Да я не… я же ничего… – оправдывался он, пока солдаты обыскивали его карманы.
– Слезы, Фири, – прошептал отец.
Из моих глаз хлынули горячие слезы, прямо как мы репетировали, прямо как я тренировалась.
– Кожаный! – воскликнул отец, перекрикивая мой рев, и положил руку мне на затылок. – Отан Финвейнт. Мое имя. Имя. Выгравировано…
– Да не брал я никакого кошелька! У меня документы есть, – сопротивлялся мужчина. – Меня официально вызвали в квартал Пекарей. – Он попытался залезть в карман пиджака, но солдаты заломили ему руки за спину. А потом один из них достал из его кармана отцовский дорогой кожаный кошелек – кошелек, который отец ему подбросил, когда они столкнулись.
Рабочий выпучил глаза:
– Это не мое. Я клянусь. Это…
Ставский солдат ударил его в челюсть, и у мужчины подломились колени.
– Одно приглашение в Округ управляющих, и ты уже воруешь? Дерьма кусок. – Когда рабочий поднял голову, его верхняя губа окрасилась в алый.
Живот скрутило, но совсем не от голода.
Отец открыл кошелек. Внутри были лишь его поддельные бумаги.
ОТАН ФИНВЕЙНТ
КЛАСС: УПРАВЛЯЮЩИЙ
РОД ЗАНЯТИЙ: ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ БАНКА «СКЕРТЦА»
– Мои деньги. – Отец ткнул кошельком в сторону солдат. – Внутри было десять золотых. Верни обратно деньги, ты, вшивый…
Я взвизгнула. Иллюзорная нить дрогнула, повергая меня в панику. Если бы мои кудри стали меньше или начали отдавать каштановым хоть на секунду, отец бы больше никогда не позволил мне ему помогать. Слезы хлынули сильнее.
К нам подошел солдат, примирительно поднимая перед собой ладони.
– Прошу вас, сэр, – сказал он на ломаном иакунском. Все ставские солдаты были родом с южного континента, и мало кто из них хорошо говорил на северных языках. – Я достану ваши деньги. Отведите дочку в безопасное место.
Раскрасневшийся отец помедлил, но отвел меня подождать на тротуаре. За нашими спинами рабочий пытался спорить с допрашивающими его солдатами. Управляющие со всей площади наблюдали за этой картиной, выпрямив спины и задрав носы. Я вцепилась в свою ускользающую иллюзию. Лоб покрылся испариной. Провались я сейчас, никогда больше не выйду из своей комнаты.
Загрубевшие ладони коснулись моих мокрых щек. Я вздрогнула, ожидая, что на моей челюсти сомкнутся раздраженные пальцы, но ничего такого не случилось. Когда я подняла взгляд, глаза под нахмуренными бровями мистера Финвейнта были мягкими.
– Ты в порядке? – спросил он, проводя пальцем по моей щеке.
Никогда он еще так не смотрел на меня. Ни в одном из обличий.
Когда он поцеловал мой лоб, реальность стала проще. Я забыла, что мистер Финвейнт и его дочь ненастоящие, что в том кошельке никогда не было никаких денег, что рабочий ничего у нас не крал. В тепле его заботы я превратилась в Афину, дочь Отана Финвейнта, и отцовская любовь тоже стала настоящей. Я напрягла все мышцы в груди. Ни за что не собиралась отпускать Афину.
– Вот, сэр, – сказал молодой солдат, возвращаясь с отцовским кошельком.
За его спиной другой солдат ударил извивающегося мужчину коленом в живот. Внутри опять все сжалось, но я заставила себя всхлипнуть. Афине было страшно. Афину только что обокрали.
Все еще сжимая мою руку, отец взял кошелек, потяжелевший на десять монет, которые никогда нам не принадлежали, – монет, которые ставы ошибочно приняли за собственность богатого мистера Финвейнта, а не рабочего бедняка. Наверное, это была бо́льшая часть его сбережений. Интересно, сколько на это можно было купить еды.
– Оттащите его в центральную, – приказал отец. – Я лично позвоню адмиралу, чтобы подать заявление. – Мужчина задрожал. Он брыкался и кричал все то время, что его тащили прочь из сквера.
Отец присел на колени, загораживая мое поле зрения.
– Ну что же, на встречу мы уже опоздали, но, может, это не так и важно. Может, ты куда важнее. – Он легонько щелкнул меня по носу, продолжая игру, пусть солдаты уже и уходили. «Всегда считай, что за тобой наблюдают». Четвертое правило.
– Правда? – по сценарию ответила я.
По телу пробежала дрожь, за ней последовало чувство грусти. Сюрприз был ненастоящим. Это всего лишь была последняя строчка нашего сценария, знак, что пора было возвращаться домой. Но мне не хотелось прекращать эту игру.