Полная версия
Сердце и порох. Книга первая
Сидд пошевелился, выдергивая Брегана из воспоминания, и он поймал парня за подбородок, не давая ему взглянуть на страшную рану.
– Тебе еще завтра Сеорсуса играть, – сказал Бреган. – Потому что я эту проклятую роль ненавижу, а если ты не сможешь, то Мезуя заставит меня. – Каким-то чудом его голос не надломился ни разу.
Сидд попытался рассмеяться:
– Да она бы никогда тебе эту роль не доверила.
– Ой, да иди ты.
Рядом появилась медсестра с белой повязкой на рукаве.
– Надо достать пулю, – заявила она, жестом показывая другому медику прижать мужчину к полу.
Бреган перекатился на корточки, и Сидд опять застонал. Он был с реформистами меньше года, но дружба крепнет невероятно быстро, когда вы сражаетесь бок о бок во имя свободы. Несколько недель назад Сидд даже присоединился к «Игрокам» в качестве актера.
Даже когда Брегану казалось, что ему больше нечего и некого терять, ставы находили способ отнять у него еще больше.
От этой мысли железный занавес, за которым он закрыл свое прошлое, приоткрылся, и из-за него выглянула Фирин. Вдавив кулаки в зажмуренные глаза, он приказал ей убираться.
Фирин погибла в Кровавый Пятдень, как и все остальные.
Четыре года назад ставы накрыли «Игроков» во время постановки «Мести Скарнти». Хлынули в зрительский зал с оружием наготове и разбили все движение реформистов вдребезги. С десяток человек погибло. Множество десятков были ранены, арестованы или попросту исчезли. Пятеро из лидеров движения, включая отца Брегана, были заперты в тюрьме строгого режима.
Бреган больше никогда не видел Фирин.
С тех пор он ушел в подполье вместе с остальными повстанцами. Четыре года они втайне восстанавливали движение заново. Месяц назад они наконец-то смогли заручиться заморской поддержкой, необходимой для успешного переворота. Если и это не сработает, то других вариантов Бреган больше не видел.
С болезненным ощущением зашиваемой по живому раны он прогнал от себя мысли о Фирин. Ему нужно было добраться до тюрьмы, пока ставы не решили убить его па и других лидеров старого движения из чистой мести. Ободряюще сжав руку Сидда, он поднялся и пошел на выход.
Жак последовал за ним, вытряхивая пепел из коротких и тугих темных кудрей.
– Брег, а нам не стоит…
– Сидд? – пробился сквозь шум голос Шури.
Она шагнула в комнату с противоположного входа. Бреган перешел на бег, петляя между кишащими телами медиков и раненых, чтобы преградить ей путь.
– Бреган. Жак. Вот вы где! – ахнула она. – Где Сидд? Нам пора идти. – В руках она держала дробовик почти с себя размером. На ремне штанов болтался пистолет.
Бреган присмотрелся к ней еще раз. Тогда, на крыше храма, она была в платье.
– Ты что делала в храме? – спросил он.
– Чего? Я была в порту, с Мезуей.
Неправда. Он видел ее несколько часов спустя, после того как Мезуя ушла.
– Ты была в храме. Когда ставы начали наступление.
Она наморщила нос:
– Не было меня тут. Слушай…
– Я тебя видел. Мы говорили на крыше.
Маленькие ладони схватили его за плечи.
– Да послушай ты меня. Казармы пали. – От ее широкой улыбки из легких Брегана вышел весь воздух. – Флот Кунсии захватил залив. Киррцы и Таидд уже в центральном районе. Еще немного – и ставскому губернатору не жить.
Бреган уставился на нее. Если бы погиб губернатор, то ставские солдаты – да все с материка Ворстава – наверняка бы сдались.
– Сработало, – выдохнула Шури.
Бреган прищурился, чтобы лучше видеть ее сквозь дым.
Сорок лет.
Четыре десятилетия прошло с тех пор, как Ворставская империя завоевала острова Икет, ранее принадлежавшие пиратам. Прадедушка Брегана лишился головы в Первом Восстании. Во Втором – казнили его дядю. Затем за оружие взялся его па. Четыре поколения борьбы стоили Брегану кузена, матери, четырех лет без отца, целой жизни без Фирин. Хаос полевого госпиталя давил на него, удушал. Он стиснул в руках дуло ружья.
Сегодня всему этому должен был прийти конец, так или иначе, но его отец мог стать свободным, лишь выйдя за ворота тюрьмы.
– Надо найти остальных, – сказал он. – Пора…
Сидд взвыл от боли. Глаза Шури вспыхнули.
– Шури…
Она сорвалась с места и рухнула на колени рядом с раненым. Они присоединились к реформистам вместе – ближе, чем семья, ближе, чем любовники. Так же, как «Игроки», стали семьей для него: связанные вместе кровью, болью и одиночеством. Увидев состояние раны Сидда, Шури издала такой знакомый Брегану крик. Душераздирающий, оглушительный звук, с которым часть твоего сердца отрывается навсегда. Гармонично слившись с общей симфонией потерь, звучавшей в клинике, он ударил Брегана прямо в дыру в его собственном сердце, оставленную Фирин.
Бреган встряхнулся. Нельзя было терять время. Нужно было освобождать заключенных – даже без Шури и Сидда. Закинув ружье на плечо, он направился к двери.
Его отец обязан был быть жив.
Он отказывался терять еще хоть кого-то из-за этого проклятого святыми режима.
Сцена одиннадцатая
Хаос восстания был оглушительным. Всю дорогу до порта мои кости вздрагивали от раздающихся поблизости выстрелов. Кожу продирало холодом от криков. От залпов пушек вдалеке тряслась мостовая. Легким не хватало воздуха, но я продолжала бежать. Если корабль уйдет без меня, я навсегда застряну на этом острове, бегая по кругу в попытке не попасться ставам.
Пустое небо, подернутое пеленой дыма, взирало, как я петляю сквозь толпу перепуганных горожан, вынужденно сворачивая на обходные пути, пока наконец на языке не проступила соль океана. Завернув за угол, я чуть не врезалась в мать с орущим ребенком на плечах. За ней начиналась плотная стена людей. Целый поток отчаявшихся волнами перекатывался к порту.
Если бы я не ушла аж до самой площади Совеста, если бы я не пошла посмотреть на «Игроков», я бы уже была в порту и прошмыгнула бы на корабль под завесой этого безумия. Если бы я только не пошла туда, я бы не увидела…
Встряхнула головой. Нельзя было думать о том, кого я только что бросила позади.
Корабль был единственным, что еще имело какое-то значение.
Оттолкнув с дороги старика со стеклянными глазами, я попыталась протиснуться мимо всхлипывающей матери, но толку не было никакого. Так мне до порта было не добраться. Отступив назад, я поправила было сумку на плече, только чтобы осознать, что ремень лопнул. Все мои пожитки проглотила толпа. Матерясь, я нашла ближайшую пожарную лестницу и подтянулась. Оставляя за собой следы в слое пепла, я взобралась на крышу.
Сверху было прекрасно видно воду. Восход подкрашивал горизонт цветом свежего кровоподтека, заливая серыми отблесками боевые корабли, набившиеся в туманный залив. От зданий и кораблей, в которые целились пушки, поднимались облака дыма.
Луисонн прогибался под собственным весом. Разоренный, сгоревший, разбитый. Молясь гвинским святым и киррским богам – кому угодно, кто услышит, – я присмотрелась к пристани. Без толку.
Корабль ушел.
У меня вырвался крик, рваный звук, который даже я сама не расслышала на фоне яростной, ужасающей скорби города. Годы подготовки, и я все потеряла за один вечер.
Внезапная животная потребность бежать ударила о стенки черепа, поднимая меня на ноги и прогоняя прочь от порта. Сначала я спотыкалась, потом перешла на трусцу, а затем неслась от здания к зданию не останавливаясь, пока не кончился воздух.
И только потом вспомнила, что мне некуда идти.
Прислонившись к чьей-то кирпичной трубе, я попыталась взять себя в руки, но меня накрыло беспощадной реальностью. Ни одна комната, ни один переулок или угол Луисонна не был безопасным. В них было не скрыться от ставов – уж точно не мне. На секунду сердце заныло, желая вернуться в старую отцовскую квартиру. Я зарычала.
Даже в той жизни я никогда не была в настоящей безопасности. А потом ночь разорвало смехом.
Это был чересчур радостный звук, слишком искренний для этого кошмара. Тяжело и хрипло дыша, я глянула вниз через край крыши. Улица подо мной была полна народа, но никто не толкался и не кричал. Вместо этого они радостно смеялись, обступив костер, выплевывающий искры в и так затянутое дымом небо.
Они сжигали гору браслетов.
Мужчина из рабочих торжествующе взревел. Люди стекались с соседних улиц, спотыкаясь и хохоча. Вдали, на Регентском холме, центральный штаб ставов пылал жадным пламенем.
Я пошатнулась. Реформисты победили.
Радостные вопли с севера схлестывались с ужасом людей, пытающихся убежать с юга. Новости еще не дошли до всех, не впитались в фундамент города, но они просачивались в рассвет и должны были достигнуть всех с лучами солнца.
«Луисонн, в котором мы будем свободны» – так говорил Бреган.
Это всегда казалось мне детской мечтой. Чем-то наивным, недостижимым.
Внизу, на площади, седая пожилая женщина со стиснутыми зубами сняла с себя браслет рабочего класса и трясущимися руками швырнула его в огонь вместе с документами. Я достала из кармана украденные документы ткачихи и посмотрела на воду, на горизонт за ней.
Всю жизнь я танцевала от тени к тени, от лица к лицу, пытаясь сбежать от преступлений отца и удавки ставов. Я так мечтала о новой жизни за морем, о жизни, в которой мне не придется пользоваться своей иллюзией, в которой я смогу похоронить все те жуткие вещи, что мне пришлось сотворить, того человека, в которого я превратилась. Наконец начать жить. Но если реформисты победили, если ставскому режиму и правда пришел конец…
Дальше думать стало так больно, что показалось, я сама сейчас тресну пополам.
– К Закоулкам потащили! – На площадь ворвалась стайка детей, верещащих со всей силы. – Ставов вешают! – Ребятня смела празднующих рабочих за собой, словно пойманных в сети рыб, и все двинулись в одном направлении.
Я шла за ними по крышам, пока мы не добрались до канала; там я присела на корточки на крыше башни с часами.
Забитые народом Закоулки ревели от праведного гнева. Люди толпились вокруг огромной статуи императора Дрезнорьпроскаеднова. Некоторые даже сидели на его плечах и болтались на скрещенных руках. Позади стена рабочих закрывала выходы со всех мостов над каналами, заводя пойманных ставов на мосты, как овец в загоны. Нодтактов в черной коже, солдат в униформе, официальных представителей в костюмах, даже обычных горожан.
На одном пустом мосту несколько рабочих готовили веревки для самодельной висельницы.
А потом из ряда солдат вышел мужчина и поднял в воздух покрытый пеплом цилиндр, обнажая густые волосы цвета соломы.
Моя кожа покрылась льдом, а барон Хулей крикнул:
– Сегодня мы забираем то, что по праву наше!
Взмахнув рукой, он подал сигнал группе рабочих бойцов, и они зашагали вперед, ведя к висельнице огромного пленника: мужчину с кривым шрамом, прорезающим бороду.
Нодтакта, который охотился за мной.
Сцена двенадцатая
Слиток золота казался ледяным на ощупь.
Стоя на коленях на полу, я долго смотрела в тайник, в котором отец хранил наши деньги. Пятьдесят золотых слитков, выданных банком, блестели в толстой кожаной сумке. Столько мы еще ни разу не собирали. Столько торговцы не видели за год, а рабочие – за всю свою жизнь.
Несколько дней тишины и хлопков дверью, а потом раз – и деньги просто сами собой появились под половицами. Я не видела, как он их туда клал. Он мне ничего не сказал. Но взяться такая сумма могла только от барона Хулея.
Отец закончил дело, даже не сказав мне.
Я бросила слиток обратно в сумку. Моя кровь пела. Столько лет обманов и авантюр, и вот наконец у нас было достаточно. Можно было отправляться в Иакирру хоть на следующий день; начать наконец заново. Так почему же утром он опять ушел, ничего не сказав? Почему мы ничего не планировали?
Почему мы все еще были здесь?
Отец что, передумал уезжать?
Я покосилась на рабочее платье, в котором ходила в театр и которое собиралась снова надеть сегодня, чтобы пробраться в квартиру Брегана. Оно молчаливым вопросом взирало на меня с вешалки. Я запихнула половицу на место. Если отцу можно постоянно уходить святые знают куда, ничего не объясняя, то почему мне нельзя?
Час спустя я уже ковыляла по крышам рабочего района. Солнце палило с на редкость синего неба, первый вкус еще не наступившего лета. Я четко следовала указаниям Брегана, и по мере приближения к цели горизонт заслонили огромные пароходы. Я нервно сглотнула, осознав, что это были квартиры при верфи, принадлежащие барону Хулею. Отец Брегана не просто сотрудничал с бароном – он на него работал.
Глубокий вдох. Барон не знал моего настоящего лица. Мне ничего не угрожало.
Я услышала их раньше, чем увидела. Смех Эсмаи сверкал подобно солнечному свету, а в голосе Брегана сквозило добродушное раздражение.
Я спряталась за трубу. Пальцы на кирпиче были влажными, выдавая нервозность, какая обычно посещала меня перед сложной работой. Но это ведь была не работа.
Эсмаи сидела, скрестив ноги, на потрепанном лоскутном одеяле и размахивала в сторону Брегана ботинком. Он закатал грязные брюки по колено, а полурасстегнутая рубашка являла миру множество веснушек. И он был босым. При ярком солнечном свете он казался еще более настоящим, словно ставший реальностью сон.
– Ты не пользуешься акцентом как надо, – сказала Эсмаи.
Бреган закатил глаза. Если бы я с таким возмутительным неуважением отреагировала на отца, то оказалась бы битой и голодной, но Эсмаи лишь вскинула бровь.
– Давай еще раз, – сказала она.
Бреган вздохнул и отодвинулся.
– А теперь позвольте отметить, – зачитал он, выставив указательный палец, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скарнти первее всех. И…
– Ч-то, – перебила его Эсмаи. – И «это я взошел».
Бреган застонал:
– Звучу как какой-то дурак. – Он так-то был прав. Киррцы сильно чеканили согласные, но он так с этим перебарщивал, что превращался в пародию.
Я вышла на свет:
– Дело в ударении.
Они обернулись.
– Вота! – воскликнула Эсмаи.
Бреган с широкой улыбкой встретил меня на краю крыши, помогая перешагнуть, и от его запаха у меня закружилась голова. Солнце играло на его кудрях, словно огонь среди углей. Он не сразу убрал руку с моей талии.
– Ты все-таки пришла.
– Прости, что не получилось сразу, – сказала я.
За его спиной сидевшая на одеяле Эсмаи прищурилась, глядя на нас, и я вспыхнула, выскальзывая из его хватки. Без грима ее глаза казались более впалыми, а кожа бледнее, но улыбка у нее была все такая же искренняя.
– Вота права, Бреган, – отметила она. – Дело и правда в ударении.
– Да нет же, просто слова дурацкие, – уперся он.
Я подавила улыбку:
– Предложение и правда странное, но только потому, что ты не туда ставишь ударение.
«Цепляй их ударением, – ворковал отец резкими, сухими голосами тренеров. – Показывай, на что обратить внимание».
– Да? – Бреган втянул воздух сквозь зубы. – Ну что, Вота. Ты тогда попробуй.
Я замерла. Никто, кроме отца, не становился раньше моим зрителем, и он уж точно не называл это актерством. Но Бреган светился добродушным любопытством, а я хотела учиться, так что я вытерла ладони о юбку. Глубоко вдохнула, как и он, а затем расправила плечи и наморщила нос.
– А теперь позвольте отметить, – сказала я, отбивая каждое т, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скантри первее всех.
Бреган покачал головой, сверкая ямочками. Мои внутренности пустились в странный, незнакомый мне пляс.
– Блестяще! Видишь, как она использовала напыщенность? – рассмеялась Эсмаи.
Не сводя с меня глаз, Бреган попытался зачитать реплику снова, а потом снова. Вместе с матерью они прогнали несколько предложений, затем целых сцен, и после каждой попытки Эсмаи спрашивала моего мнения. Тепло лилось с неба и отражалось от крыши. Минуты становились часами. Они научили меня важности освещения, объяснили, что такое мизансцена, и поделились разными историями об авторе пьесы. И все это время Бреган прожигал меня взглядом, раскаленным солнечным светом, словно я была каким-то чудом.
Такого дня у меня еще ни разу в жизни не было. Простого, понятного. На крышах Луисонна не было движения реформистов. Меня не могли достать там ни ставы, ни отец. Каждый момент был импровизацией, над которой не нужно было думать.
Наконец солнце коснулось края горизонта. Эсмаи поднялась на ноги.
– Пойду ужин готовить. Вота, кажется, ты смогла хоть что-то вбить в его дубовую голову. Завтра на репетиции с Мезуей ей даже не придется меня отчитывать.
– Я могу еще зайти, – сказала я.
Она замерла, на секунду перестав отряхивать простую юбку гвинского покроя.
– А работы у тебя нет?
Сердце забилось сильнее.
– Я шью для портнихи в нашем доме, – соврала я. – Но каждый день я ей ни к чему.
После короткой паузы Эсмаи улыбнулась:
– Тогда конечно. Завтра можешь даже сразу в театр заглянуть. Уверена, Мезуя…
Бреган кашлянул, перебивая, и поймал ее взгляд.
– Я сказал Мезуе, что зайду во втордень, – отметил он. А потом, повернувшись ко мне, добавил: – Но ты же сможешь прийти завтра? Может, останешься поужинать?
Эсмаи окинула сына оценивающим взглядом, и я нервно сцепила пальцы. Может, она не хотела, чтобы я оставалась ужинать? Я ни разу не была за настоящим семейным столом. Никто из папиных образов не умел готовить. Но тут Эсмаи посмотрела на меня и снова просияла. Холодок этого странного мимолетного момента улетучился так быстро, что, может, его и вовсе не было.
– Да, обязательно заходи завтра на ужин. Сделаю рагу. – Направившись к пожарной лестнице, она добавила: – Не задерживайся долго, Брег. – И исчезла за краем крыши.
Бреган схватил меня за талию, и я взвизгнула. Он закружил меня, и мир расплылся цветным вихрем.
– Ты где научилась так играть? – требовательно спросил он.
Мои щеки пылали.
– Нигде.
– То есть ты просто от природы так хороша?
– А я хороша?
– Смеешься, что ли? – Он поставил меня на ноги, уже открывая рот для следующего вопроса.
Я достала из свитера его экземпляр «Куна и Инсеи» и выставила перед собой.
– Вот, возвращаю.
За последние несколько дней я перечитала сценарий сотню раз. В эпической истории было рассказано о таких отношениях, каких я никогда раньше не видела – ни в ночных развлечениях зетов по соседству, ни в сдержанных прикосновениях пар из высшего света, даже в танцах на сцене «Рояля». В каждой черточке чернил пылала любовь. Я сожгла множество часов масла, забываясь в истории о кунсиийской паре и их путешествиях во времени. Снова и снова каждый раз представляя, как это выглядит на сцене.
Я хотела увидеть это представление. Нет, я хотела быть Инсеей.
И если Бреган, тот, кто постоянно видел, как играют Эсмаи и Мезуя, считал, что у меня талант, то, может, у меня даже были все шансы.
– Уверена, что не хочешь оставить у себя подольше? – спросил он.
Я бы оставила ее у себя навсегда, но он явно любил эту пьесу, а я боялась, что ее найдет отец – или став.
– Не нужно. Я запомнила ее наизусть.
– Запомнила… наизусть?
Я осеклась. Это что, было странно?
Он рассмеялся, прижимая меня к груди. Когда я подняла глаза, он прикрыл веки. Уголки губ смягчились. Внезапно мы оказались так близко, что я едва могла четко его разглядеть. Его кудри щекотали лоб. Весь мир замедлился, сжавшись в размерах до моего сбившегося дыхания и его быстрого тихого вздоха. Мы столкнулись носами, и в животе свернулось что-то острое.
– Фирин, – пробормотал он. – Можно тебя поцеловать?
Я замерла. Поцеловать меня?
Бреган был первым, кому я сказала свое имя, первым, с кем я стала проводить время, первый, кого я вообще узнала, – и он хотел поцеловать меня. От кончиков пальцев ног до макушки пронеслась волна головокружения, и, может, я даже покачнулась, потому что его пальцы на моей талии сжались сильнее.
– Прости, – кашлянул он, заливаясь краской. – Если ты не…
Я перебила его, прижавшись к его губам своими.
Поцелуй был нежным, даже любопытным. Я не знала, целовался ли он уже раньше, ожидал ли какого-то опыта от меня. Когда мои ладони легли ему на грудь, его сердце бешено колотилось. Скомкав в пальцах ткань его рубашки, я привстала на цыпочки, чтобы быть ближе, изучить форму его губ своими. На вкус он был как на редкость безоблачный горизонт, как приключение, которое я не прочь была пережить. Его тело расслабилось, подстраиваясь под мое, а пальцы скользнули в мои волосы. Все мое внимание резко сузилось в точке, где его большой палец провел по моей ключице.
Когда он отстранился, мне до странного сильно захотелось вцепиться в него и не отпускать, а когда он с улыбкой прижался губами к моему лбу, что-то внутри меня треснуло. Впервые в жизни у меня появилось в Луисонне что-то, что я никак не хотела терять.
Сцена тринадцатая
На горизонте появилась луисоннская тюрьма, окутанная дымом со всех уголков города и мрачно возвышающаяся над юго-западными приморскими скалами. Ноги Брегана горели, но они с Жаком продолжали взбираться вверх по наклонным улицам.
Добравшись доверху, они нырнули в переулок, где уже ютились другие вызвавшиеся идти на штурм бойцы, скрывшись из виду и закрыв лица воротниками курток. Их с Жаком встретили прищуренные взгляды. Без Сидда с Шури их осталось восемь.
Том Дрейфи, рабочий среднего возраста, неуклюже двинулся вперед. С его губ, сразу под шрамом от ожога, занимавшего половину его лица, свисала сигарета.
– А сироты где? – спросил он.
– Ранены, – сказал Бреган.
Дрейфи втянул носом воздух, но прежде, чем он успел начать свою речь, Бреган отвернулся к остальным:
– Думаю, в башню стоит идти только нам с Жаком. А остальные…
– У нас недостает четверых. – Дрейфи мокро откашлялся. – Надо менять план. Если вы с Жаком пойдете в башню, то мы окопаемся во дворе снаружи, отвлечем внимание охранников.
Бреган скрипнул зубами. Именно это он и собирался сказать.
Ему не нравился Том Дрейфи. Рабочий присоединился к реформистам два года назад и показал себя заносчивым и непредсказуемым. С самого начала он на каждом шагу спорил и перечил новым лидерам движения, почем зря заводя самых кровожадных из участников и внося в коллектив раздор, в то время как от единогласия зависел весь их успех. Но он был отличным стрелком и стратегом, так что Бреган согласился принять его помощь этим вечером. Другие бойцы были новичками, из тех, кого так и тянуло сплотиться вокруг Дрейфи. Они вызвались только потому, что вызвался он.
– Согласен, – сказал Бреган. Нельзя было терять времени. – Пошли. – Натянув рубашку на рот, он шагнул обратно на главную улицу.
Тюрьму изначально построили пираты, но за время оккупации ставы ее здорово укрепили. Три ряда концентрических стен разделяли заключенных по тяжести их преступления. Внешние слои занимали легкие нарушения, а вот особо серьезных преступников держали в отдельной башне по центру – в башне, в которой отец Брегана сидел с самого Кровавого Пятдня.
Бреган стиснул крепче ружье. Па был жив. Обязан был быть жив.
За пару зданий до входа Дрейфи прорвал тишину свистом. Поднял руку. Все замерли. Когда он опустил ладонь, они разделились. Бреган последовал вслед за Жаком по самому краю улицы, пока сквозь завесу дыма не проступили тюремные ворота. Жак обернулся, подал сигнал, и они нырнули в укрытие за перевернутой рыночной телегой.
Бам, бам, бам.
Телега затряслась под градом пуль.
Как только ставы прекратили стрелять, Бреган и Жак развернулись, положив дула ружей на край телеги. На тюремной стене маячили размытые силуэты. Бреган нажал на курок. Жак тоже. Силуэты исчезли.
– Кажется, попали, – хрипло сказал Жак, утирая стекла очков.
Бреган кивнул.
На другой стороне улицы из дыма появился Дрейфи и показал им двигаться вперед. На подходе к воротам Бреган вскинул ружье, готовый к новому сопротивлению, но ничего не произошло.
Ночь молча наблюдала, как они готовят веревку, залезают на стену и спрыгивают с другой стороны. Их встретила огромная арка, ведущая глубже внутрь тюрьмы. Ничего не шевелилось.
– Сработало, – сплюнул один из бойцов. – Твари все умотали защищать Центральный.
Бреган провел остальных мимо открытых дверей, в бесконечные коридоры камер. Тюрьма была сырой, ледяной и темной, как дно океана. Крики заключенных эхом отдавались от стен без окон, но он не обращал на них внимания, прибавив шагу.