Сердце и порох. Книга первая

Охраны нигде не было. Ни души, кроме тех, что за решетками.

Грудь сдавило – впереди наконец показался тусклый свет, выход во внутренний двор. Бреган выбежал обратно в ночь, озаренную пожарами вдалеке. Башня строгого режима высилась посреди площадки, подобно монарху, отделенная от остальной тюрьмы и подчеркнутая океаном на фоне.

Бам.

Пуля врезалась в стену, засыпая Брегана кусочками камня. Он рухнул на землю, дрожа всем телом, и со всех сторон одновременно раздались десятки выстрелов.

Ружье вылетело у него из рук, завертевшись по плотно сбитой щебенке. Он поднял взгляд. На внешней стене двора сидел ставский солдат с песочного цвета волосами и смотрел на него в прицел винтовки. У него был кривой нос, словно его сломали и так и не вправили обратно.

Ловушка. Ставские охранники знали, что реформисты придут к башне, чтобы освободить Пятерку. Пропустили их внутрь и заперли во дворе.

Мир замер. Бреган ждал, пока солдат спустит курок.

И тут во двор ворвался Дрейфи в облаке сотен выстрелов. Реформисты обрушили на стены град пуль, и охранник испарился.

– Внутрь давайте! – рявкнул Дрейфи, перезаряжаясь.

Бреган подхватил ружье и кинулся к башне. Жак прострелил замок, рассыпая повсюду щепки дерева и металла. Они ударились в дверь плечами, и перед ними открылся сырой, темный проход.

– Па! – крикнул Бреган, взлетая по единственной лестнице.

Когда он дошел до четвертого этажа, до него донеслось его собственное имя.

– Бреган! – хрипло, но узнаваемо.

Бреган споткнулся о ступеньку, привалился к стене, чтобы перевести дух. Отец был жив. В кои-то веки святые присмотрели за ним. В кои-то веки ему не нужно было терять кого-то еще. Дойдя до самого верха, он оказался в коридоре с заколоченными окнами. Выглядывали лица, в воздухе звенело удивление, но он сосредоточился лишь на паре темных глаз, таких же, как у него, и кинулся к двери, за которой эти глаза были заперты.

– Ключи! – крикнул Жак, звеня железом.

Бреган вырвал их из его руки и трясущимися руками стал пихать их в замок, один за другим.

– У тебя получилось, – пробормотал па из-за решетки.

Замок щелкнул. Бреган кинул ключи обратно Жаку, чтобы тот освободил остальных, распахнул дверь и обхватил отца руками. Казалось, он мог пересчитать его кости через рубашку.

– Что случилось? – спросил па. – Как вы сюда пробрались? Охранники ушли, потом мы слышали пушки и стало пахнуть дымом, но…

– Мы добились помощи с континента, – выдавил из себя Бреган, с трудом держа голос ровно, оказавшись лицом к лицу с отцом. – Остальные сейчас штурмуют Центральный. Как…

Кожа свисала со слишком тонких рук отца. Осунувшееся лицо было покрыто шрамами: старыми, новыми, поглубже. Тонкие прямые разрезы от клинков. Некоторые уходили дальше на голову, чертя линии в бритых волосах. Горло Брегана обожгло желчью.

– Что они…

Па покачал головой:

– Неважно. Я в порядке. Как… где твоя мать?

Резко похолодало.

– Надо вас вытаскивать, – сказал Бреган, отступая к двери. – Спрятать тебя в тылу, пока мы не знаем точно…

– Скажи мне. – В его плечо впились костлявые отцовские пальцы. Одного из них недоставало.

Брегану очень не хотелось говорить об этом именно здесь и сейчас.

– Па…

– Где она, сын?

– Ее нет.

Ресницы отца дрогнули.

– В каком смысле?

Бреган хотел было сказать, что она умерла, но отец бы сам все узнал со временем. Соврать сейчас значило сделать ему больнее потом.

– Это из-за нее ты здесь. Она предала нас.

– Нет. – Па наморщил нос.

– Да.

Четыре года назад, в Кровавый Пятдень, ма пошла на поводу у своей трусости. В обмен на защиту она сдала реформистов ставам. Из-за нее ставы нашли театр в заводе, из-за нее развалилось движение, из-за нее поймали отца и убили стольких людей. Из-за нее он потерял Фирин.

Па покачал головой:

– Ставы говорили… но я не…

– Это правда. Она сама мне все рассказала, прежде чем собрать сумки, сесть на корабль и сбежать в Кунсии.

У па вырвался звук, похожий на стон ветра, словно из него вышел весь воздух.

Он шагнул назад, обратно в камеру. Бреган поймал его за руку.

– Надо идти, – рыкнул он. Вышло куда грубее, чем он хотел. Но он пожертвовал всем за эти четыре года, лишь бы попасть сюда, в эту тюрьму. Он не собирался рисковать их жизнями ради споров о матери. Особенно учитывая, что все это была ее вина.

– Выстрелы затихли, – заметил Жак.

Вместе с другими заключенными он стоял снаружи камеры, глядя на Брегана с отцом. Пятерка – так люди звали предыдущих лидеров реформистов до их ареста – превратилась в призраков тех бесстрашных революционеров, которых Бреган однажды боготворил. Грязная форма, шрамы, осунувшиеся лица.

Он сглотнул. Дрейфи с остальными остались во дворе.

– Пошли, – сказал он, протягивая свой пистолет отцу.

Вниз они спускались в тяжелой тишине. Впереди шел Бреган с ружьем, через шаг от него – отец. С барабанной дробью в голове он подошел к бойнице, выглядывающей на север, просунул в отверстие ружье и прищурился, глядя наружу.

Дрейфи стоял посередине двора, живой, держа руку крючконосого става. Другой ставский солдат с ослепительно-белыми волосами стоял рядом. Бреган моргнул, ожидая выстрела, удара – но Дрейфи пошевелился и разжал пальцы.

Став кивнул реформистам и выбежал со двора вместе со своим дружком, совсем рядом с тем местом, где его пуля чуть не вошла Брегану в лицо. Еще две фигуры на стене метнулись на юг.

Четверо ставских охранников. И Дрейфи всех их отпустил.

Тяжело ссыпавшись вниз по лестнице, Бреган выскочил во двор, стуча ружьем о бок.

– Это куда они собрались?

Дрейфи утер подбородок:

– Они сдались.

– Сдались? – Остальные бойцы – люди Дрейфи – переводили взгляд с одного из них на другого.

По позвоночнику Брегана пробежал холодок.

– Они никого даже не подстрелили. – Дрейфи сплюнул на песок. – Перестали сопротивляться, как только вы зашли внутрь. Сказали, что ослушались приказов, оставили их вот в живых. – Он дернул подбородком в сторону Пятерки. – Большая честь познакомиться с вами. Я Том Дрейфи, один из заседателей Совета нового правительства.

Бреган едва мог говорить.

– То, что они оставили в живых заключенных, чтобы прикрыть собственные задницы, их преступлений не отменяет. Не делает их невиновными. – Он покосился на самый свежий рваный шрам на голове отца, и зрение заволокло алой пеленой.

– Не нужно еще больше смертей сегодня, сынок, – сказал Дрейфи. Он был слишком спокойным, слишком собранным.

– С каких это пор у нас выбор между свободой и смертью? Надо было их арестовать, расследовать…

– Все кончено, – сказал Дрейфи тоном взрослого, пытающегося успокоить маленького ребенка.

Бреган оскалился. Все это было какой-то дуростью. Ставские охранники были в выгодном положении. Могли сбежать, раствориться в хаосе, ускользнуть от поимки самостоятельно. С чего это вдруг они спустились со стен, чтобы пожать Дрейфи руку? Зачем сдаваться, когда это было не нужно? Остальные бойцы переступали с ноги на ногу, не поднимая глаз.

– Я что-то пропустил? – спросил Бреган.

– Нет, сынок. С холмов только что гонец прибежал, все подтвердилось, – ответил Дрейфи, нагло притворяясь, что не так понял его вопрос, и показал рукой на мальчишку, жадно глотающего воду из фляжки одного из бойцов. – Губернатор мертв. Мы победили. Официально.

Пятерка переглянулась с открытыми от удивления ртами, но Бреган никак не мог успокоиться. Дрейфи врал – и другие реформисты знали об этом.

Бреган шагнул было вперед, но на его спину успокаивающим весом легла рука. Обернувшись, он взглянул в усталое лицо отца.

– Забудь, Брег.

Заключенные и бойцы смотрели на него. На них давила усталость. В глазах блестело нетерпение. Они хотели, чтобы все закончилось. Хотели пойти домой.

Бреган выдохнул, глядя на отцовскую ладонь на своем плече, на его недостающий палец.

Ладно. Но просто так он это спускать не собирался.

Сцена четырнадцатая

ФиринСейчас

Над новым Луисонном взошло солнце.

Под алым небом реформисты казнили всех нодтактов и ставов, желавших мне смерти. Громко объявлялись приговоры за преступления против мира, человечности и свободы, пятерками выводили на мосты обвиняемых. Им на головы натягивали черные мешки. На шеях затягивали удавки.

Барон Хулей, новый временный президент Луисонна, командовал казнью, словно дирижер оркестром. Солнце золотом сверкало на волосах, делая его похожим на те золотые слитки, которые мы с отцом когда-то украли у него – та кража, которая поставила крест на всем, перерезала первую нить в моей расходившейся по швам жизни. Я уверена была, что после Кровавого Пятдня он бросил движение реформистов, но нет. Вот он был в их главе.

Сидя на крыше башни с часами я наблюдала, как барон приказывал столкнуть нодтактов с мостов, как падали их тела на заготовленные снизу лодки. Меня бы он убил так же легко и быстро, за все то, что я причинила ему.

Но он не знал моего настоящего лица.

Только луисоннские нодтакты раскрыли мою иллюзию, и все они умирали у меня на глазах.

К окончанию расправы я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Мысли бегали где-то по поверхности моего ступора, словно снежинки на замерзшем пруду. Мир замедлился. Звуки восстания утихли. Осколки моего прошлого парили в воздухе вокруг, ожидая, какие из них я выберу. Что решу сохранить, а от чего избавиться.

Отъезд в Кунсии, создание себя заново, – все это было сырой мечтой, рожденной из отчаяния, как и все мои детские фантазии. Но на самом деле я не хотела садиться на тот корабль. Только одну жизнь я хотела по-настоящему: жизнь среди «Игроков», на сцене, рядом с Бреганом. Я думала, что все те мечты погибли в Кровавый Пятдень, но, может быть, в этот день они могли воскреснуть на рассвете, как и весь город.

Закрыв глаза, я увидела Брегана на крыше площади Совеста, с ружьем в руках. Сердце болезненно сжалось. В то лето он не хотел участвовать в жестокости реформистов, но стало очевидно, что Кровавый Пятдень все изменил. Для нас обоих. Судя по всему, как и я, он пожертвовал частью себя, чтобы выжить.

За последние четыре года, задыхаясь в тисках отцовского наследия, я натворила много ужасного – такого, за что Бреган бы меня возненавидел, за что меня отвергла бы труппа, за что меня бы убил Хулей. Но теперь ставского режима не стало, так что, может быть, никому и не нужно было обо всем этом знать.

Я поднялась на ноги. Отряхнула платье.

Карманное зеркальце, потайной нож и платье – вот и все, что у меня осталось. Денег на отъезд у меня больше не было, даже если бы я и хотела уплыть. А я не хотела. Только не теперь. Твердой рукой я сорвала с себя браслет ткачихи, скомкала ее документы и скинула их с крыши.

Крышка моего старого зеркальца была залита кровью. Я смазала ее пальцем, отчищая последний кусок моего детства, и открыла зеркало.

На меня взглянула Шури, светловолосая девчонка из реформистов. Покосившись на барона, я помедлила. Главное, чтобы он никогда меня не разгадал. Тогда все сработает.

Я отпустила нитку иллюзии. Облегчение накрыло меня волной, заставляя рухнуть на четвереньки, задыхаясь после нескольких лет непрерывного напряжения. Когда перед глазами перестали плясать пятна, я снова подняла зеркало.

Оттуда на меня смотрело мое собственное лицо.

Сцена пятнадцатая

БреганСейчас

Весь город вывалил на улицы Луисонна.

Дрейфи со своими бойцами отправился к Регентскому холму, проверить, как там Аддим Таидд, а Бреган с Жаком остались проводить Пятерку обратно к храму на площади Совеста. Всю дорогу их сопровождали черные хлопья пепла, танцующие в тумане на фоне насыщенного победного рассвета. И впервые за долгое время людям хотелось смотреть на город, а не на горизонт. Брегану хотелось бы расслабиться вместе с ними, но он никак не мог перестать думать об освобожденных ставских охранниках.

Дрейфи отпустил их, а затем соврал о причине. Это Брегану было кристально ясно. Он только все никак не мог понять, что выигрывал сам Дрейфи, отпуская четверых ставов. Обычно заведенный, мужчина на этот раз вел себя исключительно расслабленно. Ни он, ни его бойцы не смотрели Брегану в глаза. Они что-то скрывали, и временному президенту следовало об этом знать.

По мере приближения к площади вокруг пополз нарастающий, словно ветер, шепот.

– Смотрите, вон они.

– Пятерка жива.

Множество глаз следило за заключенными, их тюремной одеждой, потрепанными лицами и истонченными костями. Бреган дергался от каждого нового шепотка, наблюдая за отцом. Па безэмоционально смотрел на каблуки ботинок Жака, и что-то Брегану не казалось, будто он чувствовал себя героем. Бреган так точно не чувствовал. Ни один из них не вступал в движение реформистов ради славы. Никто из их семьи. Они вступили в движение повстанцев из отчаяния, из желания написать свое будущее самостоятельно, ради шанса жить в мире, где можно будет говорить свободно и делать, что захочется, не обрекая при этом своих любимых на смерть.

И вот они наконец-то достигли всего этого, но Бреган чувствовал лишь опустошение.

– Мы победили, – тихо сказал он не то отцу, не то самому себе.

Па поднял глаза, пару раз моргнул. Бреган не стал отводить взгляд. Он потерял Фирин, они оба потеряли ма. За эти годы им пришлось делать такое, чем не приходилось гордиться, такое, что Брегану было не забыть до конца жизни, но по крайней мере они убедились, что его прадедушка, дядя, кузен и бесчисленное количество других людей не погибли почем зря. А это уже было что-то. Может, этого даже было достаточно.

После долгой, тяжелой паузы па кивнул:

– А что за Совет?

– Все движение в прошлом месяце проголосовало за учреждение временного правительства, – сказал Бреган. – Нам нужно хоть какое-то руководство, чтобы обеспечить стабильность, раз уж мы ее выиграли. Утвердили следующую схему: президент во главе Совета из пяти членов – по одному от баронов, управляющих и торговцев и двое от рабочих. Один рабочий представлял округ Луисонна, в том числе и зетов, а второй – остальные части островов Икета, которые были в основном заполнены жителями рабочего класса. Со временем им предстояло переименовать все районы и придумать новые определения, но все по порядку. Через пару месяцев устроим выборы президента, – добавил он, – а потом еще одни, для Совета. До тех пор Дрейфи с остальными будут их заменять.

– А ты не с ними? – спросил па.

– Нет. Я не стал вызываться. – Бреган не хотел быть политиком. Он и реформистом-то быть никогда не хотел.

Раннее утро звенело криками, когда они вышли на площадь Совеста.

Перед заброшенным храмом, убежищем «Тайных Игроков», трещал огромный костер. С десяток молодых рабочих сидели на опрокинутой статуе ворставского императора, передавая друг другу напитки, и призывали людей кидать браслеты и документы в огонь.

– Тогда чем займешься? – спросил па.

Бреган уставился в танцующее пламя. Кожа дымилась, бумага скручивалась в комки.

Будущее всегда было чем-то неуловимым. Каждый раз, стоило ему хоть начать его представлять, ставы все разрывали на части. Последние четыре года, живя под землей и скрываясь от режима, он сосредоточился на освобождении отца из тюрьмы. Что-то дальше представить было просто невозможно. Бо́льшая его часть вообще не ожидала, что он доживет до конца. И вот он дожил. И, честно говоря, не знал, что ему делать.

На краю зрения мелькнуло лицо Фирин, и он потер глаза, прогоняя ее. Вместо того чтобы ответить отцу, он заозирался, пытаясь найти на площади барона Хулея. Не нашел. Не нашел вообще никого из Совета реформистов.

Кто-то схватил его за плечо. Когда Бреган обернулся, широкая улыбка Тэза словно ударила его в грудь. Актер сгреб его в сокрушительные объятия, и Бреган вцепился в него в ответ. До этого момента он даже и не замечал, насколько сильно старался не думать о том, кто выжил в этой ночи, а кто нет. Большинство из труппы вызвались помогать раненым во время восстания – когда Тэз отстранился, его льняная рубашка была вымазана в чужой крови.

– Слава предкам, ты в порядке, – сказал Тэз, утирая красные глаза.

– Взаимно, – сказал Бреган. Хотел было спросить о других «Игроках», но не смог найти слов. Вместо этого он спросил: – Не знаешь, где барон Хулей?

– Я нигде не видел. Можешь спросить у Мезуи.

Стиснув плечо Тэза еще разок напоследок, Бреган взобрался по главным ступеням храма, вместе с волонтерами, помогающими раненым. Когда он ступил через порог, весь мир переменился подобно зимнему ветру.

Вдоль стен штабелями лежали завернутые в простыни трупы. За следующей дверью виднелась внутренняя часть храма, усеянная стонущими пациентами. Они лежали на скамьях, сворачивались клубками на подоконниках, сидели в каждом углу. Бреган замер, окруженный мертвыми. Странный вес свернулся в животе, притягивая его к земле.

Вот она, цена, которую они заплатили за свободу.

Нет. Цена, которую ставы заставили их заплатить.

– Да вы издеваетесь! – прорычал за его спиной па.

Переход от отчаяния к злости был так внезапен, что Бреган даже не сразу понял – он прожигал взглядом директора «Игроков», Мезую, которая помогала уложить на скамью раненую женщину.

Внутри Брегана что-то оборвалось.

– Па…

Его отец пронесся мимо.

– Это ты во всем виновата, да? – Его крик отдался эхом, привлекая внимание всех вокруг.

Па с Мезуей никогда не ладили, даже когда оба были с реформистами. Па так и не простил Мезуе, что та завербовала ма в свою нелегальную труппу, а Мезуя обвиняла его в недостаточной поддержке.

Но ма не было. Революция окончилась. У их ног лежали мертвые люди.

Мезуя уложила раненую, а потом вышла в проход, утирая руки о безнадежно испачканные юбки. Пыль и пепел липли к ее куртке, марали щеки, покрывали тугие кудри, нимбом обрамляющие голову, заставляя ее выглядеть куда старше настоящего.

– Привет, Дэк. – Ее взгляд был стальным.

– Святыми клянусь, если это ты подбила ее…

Бреган преградил отцу путь:

– Па, потише.

– Если твоя ма и сдала нас ставам, то она тут точно руку приложила.

– Нет, это не ее вина.

– Никогда ей не доверял. – Па ткнул пальцем в ее сторону, и его голос сломался на высокой ноте. – Говорил же твоей ма – она только себя бережет. Говорил ей, что она…

– Прекрати, па, – сказал Бреган, хватая отца за плечи. – Я жил под землей с Мезуей и остальными реформистами с самого твоего ареста. То, что натворила ма, к ней никак не относится.