Сердце и порох. Книга первая

Бароны обычно не спускались из своих особняков в Баунти-Хилл, так что возможность подвернулась редкая. Если все пройдет по плану, то отец должен был пригласить его на ужин, там застать врасплох вымышленным бизнес-предложением, а оно уже принесло бы нам достаточно денег, чтобы уплыть с островов. А победу мы должны были отпраздновать в «Рояле».

Люди на площади то и дело бросали взгляды себе за спину, набирающий силу ветер трепал волосы и одежду. Вся моя кожа звенела от напряжения, но дело было не только в приближающейся буре: ощущение было такое, словно за маской праздника урожая ворочалось нечто опасное. А потом я увидела и причину.

Ставские солдаты были повсюду. Стояли на каждом углу, нарушали естественный поток толпы, потому что люди обходили их стороной. В ответ на недавние протесты рабочих империя Ворстава прислала с материка еще больше солдат. Но сердце у меня сжалось не от вида служащих в синей униформе. Нет, дело было в десятке нодтактов в черной коже, хмуро осматривающих площадь. Имперская служба безопасности обычно работала под прикрытием, но в связи с участившимися протестами и забастовками они начали показываться на людях как есть, чтобы запугать жителей до полного подчинения. Если нашу с отцом схему кто-то и мог вынюхать, то это точно были они.

«Если рядом нодтакт – бросай все, каким бы ни было задание». Восьмое правило.

Несколько лет назад я по ошибке обдурила торговца прямо под носом у нодтакта. Отец тогда бросил всю затею, отволок меня домой и запер в квартире, как будто мне снова было семь. Три месяца я пялилась в кухонное окно, а потом и вовсе перестала по несколько дней кряду вылезать из кровати.

Но это была наша первая работа с бароном. Бароны были самыми богатыми жителями Луисонна. Они владели конгломератами бизнесов, часто интернациональных. У большинства их основные резиденции находились в других странах. Это был наш лучший шанс достать нужные деньги. Я поправила рукав со спрятанным в нем ножом. Нет, отступать было нельзя.

Вон он.

С моста вальяжно спустился мужчина. Густые волосы цвета соломы и бледная кожа. Блестящий цилиндр, отглаженный синий костюм и ярко-зеленый жилет. Даже без сверкающей белой ленты на запястье барон Хулей бы выделялся из толпы, как мраморная колонна посреди сорняков.

Прикусив губу, я покосилась на нодтактов. Мой пульс предупреждающе забился, но я сделала глубокий вдох и вызвала в памяти воспоминание о девочке из рабочего класса, которую я однажды заметила во время разведки. Ее брат огрызнулся на ставских солдат, и они избили его до полусмерти – и все это время от нее исходил чистый, завораживающий, корежащий ужас. Как и учил отец, я впитала память о ее панике в свое тело, а затем кинулась на площадь.

И врезалась прямо в свою цель.

– О нет, простите! – ахнула я, роняя шаль.

Барон поймал меня за плечо, и стоило мне поднять глаза, как его рот пораженно приоткрылся от вида призрака наяву. Внутри меня вспыхнул охотничий азарт.

– Не стоит извинений, – сказал он с плавным, отточенным кунсиианским акцентом. – Вы в порядке? – Он был старше, чем я ожидала, и его круглое мясистое лицо было совсем не похоже на картинки в новостях.

Покосившись на его ленту, я подошла ближе и заговорила с мелодичным тембром уроженки Гвина:

– Нет, совсем нет. Я потеряла отца. Я не… не знаю, куда он…

– Расслабьтесь. Теперь вы в безопасности. – Он снял с себя высокий цилиндр.

Ближайший к нам нодтакт – женщина с косой потолще любого каната – бросила на нас взгляд, а затем вернулась к разговору с парой ставских солдат. Я выдохнула.

– Где вы видели его в последний раз? – спросил барон, поднимая с земли мою шаль и отряхивая ее. Его глаза сверкали подобно синему небу над лазурным морем.

Мои навыки импровизации существенно улучшились, так что мы с отцом больше не пользовались сценариями, но я все равно обратилась к оговоренной заранее версии.

– Он сказал, что ему нужно к ювелиру, но я отвлеклась и зашла в книжный, потому что увидела у них экземпляр Сумни, – залопотала я. – Заглянула-то всего на минуту, а потом вышла – а его уже нет.

– О, думаю, я знаю, куда он пошел. Давайте я провожу вас.

Он зашагал по площади с непринужденной уверенностью человека, в кошельке которого находились ответы на совершенно все вопросы. Покосившись, я заметила, что женщина из нодтактов и вовсе ушла. Все складывалось. Жалко всхлипнув, я закуталась в шаль.

– Так вам нравится Сумни? – Барон постучал пальцем по краю цилиндра, все еще держа его в руке.

– Да. – Я читала, что Сумни был его любимым философом. – Мой дедушка был родом из Кунсии.

– Понимаю. Так вот, лавка ювелира находится…

Над площадью прогремел крик.

– Афина? Афина! – Отец кинулся ко мне – дорогой костюм перекошен, волосы всклокочены.

– Папа! – ахнула я, когда он сгреб меня в отчаянные объятия.

– Ох, Афинушка, я повсюду тебя искал, – сказал он, отстраняясь на длину вытянутой руки. Его лоб весь сморщился от беспокойства. – Что случилось?

– Я потерялась. Вот этот человек мне помог. – Я затаила дыхание, но отец, кажется, не заметил остановившегося неподалеку нодтакта.

Взгляд отца метнулся к белому браслету барона, и он поклонился:

– Моя благодарность не знает границ. Отан Финвейнт. – Он протянул руку.

Склонив голову, барон вернул рукопожатие:

– Ихан Хулей. Уверяю вас, я ничего и не сделал.

Приглушенный вечерний свет померк, скрытый от нас длинной тенью.

– Какие-то проблемы?

Глубокий голос принадлежал мужчине, сложенному подобно каменному зданию. Рваный шрам на лице изгибался крюком, разрезая густую бороду. Когда я поймала взгляд его темных глаз, внутри меня все разлетелось вдребезги, как лед под ударом молотка. За его спиной еще двое агентов Нодтакта, облаченных в черную кожу, положили руки на кобуры пистолетов. В мою вспотевшую ладонь скользнул нож.

Отцовская рука на моем плече содрогнулась.

– Нет, мы просто…

– Нет, – ответил барон, прищурившись. – Все в порядке.

На виске нодтакта заиграла венка. Ветер хлестал по нам. Отец переводил взгляд с одного мужчины на другого.

– Это правда. Моя дочка просто немного невнимательная. Все в порядке. – И он улыбнулся нодтакту со всей присущей наивностью путешественника из Гвина, незнакомого с опасностью нового режима. Я затаила дыхание.

– Документы. – Нодтакт протянул к нам могучую ладонь.

– Конечно, конечно. – Отец полез в карман пиджака.

Когда я достала свои поддельные документы вслед за ним, мои пальцы дрожали.

– Это лишнее, – настаивал барон.

Я подняла взгляд. Он не растерял своей собранной уверенности, но в его глазах появился резкий свет, словно солнце заглянуло в замочную скважину. Может, в Луисонне бароны и были высшим классом, но барон Хулей был кунсиианцем, а не ворставцем. Нодтакты служили лично императору Ворстава и не подчинялись даже законам ставского режима. В данной ситуации было неясно, на чьей стороне сила – и тем не менее этот барон заступался за нас, чужаков на класс ниже него. Словно поведение нодтакта оскорбляло его лично.

– Документы, – повторил нодтакт.

– Все в порядке, все в порядке, – сказал отец, протягивая наши поддельные документы.

Нодтакт осмотрел их, затем шмыгнул носом.

– Добро пожаловать в Луисонн. – Еще раз окинув нас мрачным взглядом, он испарился.

У меня вырвался вздох облегчения. Барон опустил взгляд, и буря его ярости утихла, словно задули свечу. В уголках глаз собрались морщинки.

Я заставила себя улыбнуться ему:

– Спасибо вам, сэр. За помощь.

Отец смотрел вслед удаляющемуся нодтакту. Напускная наивность заледенела маской на его лице.

«Пожалуйста, только не отступай», – мысленно взмолилась я. Мы все еще могли пригласить барона на ужин, провернуть сделку, отпраздновать в «Рояле».

– Что же, всего хорошего, – сказал барон, надевая цилиндр.

– У вас знакомое лицо, – сказала я, импровизируя, и наклонила голову, давая ему хорошенько рассмотреть все черты, подобранные, чтобы быть похожей на его сестру. Нельзя было позволить ему вот так уйти. – Кажется, я видела вас в газетах?

Ну же, отец.

– А вы и газеты читаете? Умная девочка.

– Так вы же Хулей! – ахнул наконец отец, возвращаясь к плану. Слава святым. – Из Кунсии?

– Да. – Глаза барона заблестели. Я подавила волнение.

– Какая удача, – сказал отец. – Я из «Тейн Юнайтед», из Гвинитаида. Управляю новой компанией по переработке леса. С удовольствием бы с вами пообщался. К тому же я вам должен за помощь моей дочке. Не поужинаете со мной?

Барон бросил взгляд на золотые карманные часы:

– Хорошо. Как вам ресторан «У Атцуи»? Тут за углом, на Семнадцатой.

Моя радость взмыла вверх, словно рыба, выскочившая на поверхность воды.

– Отлично. – Отец прищурился, глядя на собирающиеся в небе облака. – Там и встретимся тогда. Позвольте я сначала отправлю дочь обратно в отель.

Чего? Нет. Отец должен был взять меня с собой. Мне полагалось отвлекать барона на случай, если он что-то заподозрит.

– Пойдем, Афина, – сказал отец.

– А с вами мне нельзя?

Отец рассмеялся, но в его смехе проскользнуло что-то острое.

– Нет, это джентльменский разговор. До встречи. – Кивнув барону, он вывел меня с площади.

Как только мы завернули в переулок, я сорвала с себя безумно дорогую шаль:

– Почему ты не берешь меня на ужин?

– Ты ведешь себя неосторожно! – огрызнулся он, позволяя такой несвойственной мистеру Финвейнту нетерпимости просочиться сквозь маску.

– Ты про нодтакта? Да я их даже не заметила, – соврала я. – Да и какая разница: мы же обманули и его, и барона. – Двоих самых опасных людей в Луисонне.

– Ты, может, думаешь, что все на свете знаешь, – сказал отец, – но это не так. А теперь иди домой, пожалуйста. – Он одернул лацканы пиджака и повел плечами, словно поправляя на себе личность мистера Финвейнта.

В животе свернулось нехорошее чувство.

– Ты же доведешь работу до конца, так? – Нам нужны были деньги.

– Да.

– А «Дебютантка»?

Его карие глаза вспыхнули, как искра кремня о сталь.

– Это в планы больше не входит.

Наказание, значит.

Несколько болезненных сердцебиений мы разъяренно смотрели друг на друга. Каждый удар угрожал сломать мне ребра.

Я была хороша в своем деле и могла держать Афину еще несколько часов. Могла помочь ему закрыть дело и убраться с этого паршивого острова. Но когда отец что-то решал, то никаким словом или действием переубедить его было нельзя. Спорами я только ухудшала себе жизнь.

По телу прокатилась знакомая волна усталости, и, стиснув кулаки, я превратилась обратно в Фирин.

– Вот и хорошо. – Он скрестил руки на груди. – Вернусь утром.

Развернувшись на каблуках, я зашагала прочь из переулка, чувствуя, как его взгляд буравит мне спину. Как он и ожидал, я отправилась в сторону округа Зет, но я продолжала обводить пальцами края документов Афины у себя в кармане.

Не хотел моей помощи – ну и пожалуйста.

Но «Дебютантку» я пропускать не собиралась.

Сцена шестая

ФиринТогда

Я прошла половину пути до Дна, прежде чем рискнуть свернуть с пути. К тому времени облака набухли настолько, что грозили вот-вот разразиться дождем. Петляя из переулка в переулок, я вернулась в Округ управляющих. За каждый угол я заглядывала с опаской, высматривая отца. Мистера Финвейнта нигде видно не было, но на всякий случай я все равно надела новое лицо – не Афины и не свое собственное, – превратившись в обычную девушку из управляющих, с идеальной гладкой кожей.

Когда я ступила на отполированную мостовую Регентского холма, показалось, словно даже воздух вокруг меня стал спокойнее. Меньше разговоров. Меньше людей. Даже гроза, казалось, раздумывала – а не обойти ли это место стороной. Задрав подбородок, я старалась подражать другим управляющим вокруг меня, но что-то в моей маске напускного равнодушия дрогнуло. Ставский солдат, курящий у межрайонного контрольного пункта, оттолкнулся от стены и выпрямился, когда я подошла ближе. Задрав рукав, я показала ему синий браслет, и он снова ссутулился, потеряв интерес.

Поспешно пройдя мимо него, я выдохнула и опустилась на колени перед небольшой мраморной статуей императора, украшавшей площадь. На другой ее стороне развевался на ветру огромный рекламный плакат «Дебютантки», заставляя нарисованную на нем женщину плясать.

Все это было рискованно. Я уже несколько раз пробиралась в «Рояль» тайком, но только когда отец уходил на несколько дней. А на этот раз он был всего в паре кварталов от меня. Если бы меня поймали ставы, то посадили бы за нарушение границ или повесили за воровство. Но от них я умела ускользать. А вот если отец узнал бы, то просто убил бы меня своими же руками.

«Паника – твой враг, – говорил он всегда. – Уверенность – твой ключ». Вытерев потные ладони о юбку, я выпрямилась и взглянула на «Рояль». Все у меня было под контролем.

Цепочка хорошо одетых зрителей просачивалась в дверной проем, охраняемый ставскими солдатами. Расправив плечи, я, излучая непоколебимую уверенность, вплелась в очередь. Было непросто заставить себя идти медленно, не привлекать к себе лишнего внимания. Казалось, прошла целая вечность, но я наконец-то завернула за угол здания и подскочила, хватаясь за пожарную лестницу.

Деревянные ступеньки стонали под ногами. Добравшись до верха, я уцепилась за край водостока и вылезла на крышу. Сразу над моей головой оказалось пять небольших окошек, украшающих следующий ярус. Петли на самом левом из них жалобно скрипнули, а затем поддались – замок все еще был сломан. Просунув голову между занавесками, я пригляделась к темному коридору с низким потолком, а потом спрыгнула на недостроенный пол. Запах вельвета и масла, смешанный с потом и духами, делал воздух душным, пыльным и пьянящим. Доски пола пели под сапогами. Занавески упали, погружая меня в темноту, и я пошла вперед, ведя рукой по внешней стене коридора, пока пальцы не нащупали служебную дверь. Необработанная древесина укусила занозой, и я зашипела, посасывая палец.

За открытой дверью не было ничего – словно обрыв скалы на краю океана. Внизу ходили люди. Мурчали голоса, шелестела одежда. На позолоченной сцене сияли зажженные в полную силу масляные поддоны. Я поежилась от предвкушения. Успела.

Прямо передо мной в пространство над зрителями выдавалась широкая балка, часть несущей конструкции здания. Выбравшись на нее, я села и прижала колени к груди. С такой высоты мне было прекрасно видно сцену – куда лучше, чем если бы мы сидели в зале с отцом. От этой мысли больно закололо в груди, но я стиснула зубы.

Он меня бросил. Он не хотел тут со мной быть. Я не собиралась по нему скучать.

Еще одно преимущество такого зрительского места – никому не было видно моего лица. Отпустив иллюзию, я с наслаждением почувствовала, как разливается по костям облегчение. По крайней мере, мне не нужно было тратить половину сил и внимания на то, чтобы поддерживать этот образ все представление.

В театре погас свет. Зрители притихли. А потом огни сцены вспыхнули, приветствуя дебютантку. Сочьятова похитила мое сердце с первого же пируэта. Она порхала от кавалера к кавалеру, подстраивалась под шаг каждого партнера, а затем оставляла их, и я чувствовала их страсть каждой клеткой тела. Вздохи и смех прокатывались по зрительскому залу волнами, словно вода под портовыми досками. Я впитывала в себя каждое движение, откладывала в памяти, чтобы позже попробовать повторить. В какой-то момент я повернулась к мистеру Финвейнту, чтобы спросить, что это за стиль такой, сердзат, и чем он отличается от танцев Кирру, но меня встретила лишь темнота. Сжав кулаки до вонзенных в ладони ногтей, я вернулась глазами к сцене.

Когда на сцену наконец вырвалась настоящая любовь дебютантки, музыка замедлилась. Движения танцовщицы стали плавнее, словно само время приостановило ход. Новоприбывший подхватывал каждое движение Сочьятовой, и робость сквозила в каждом их синхронном па.

– Ты что тут делаешь?

От внезапного шепота я чуть из кожи не выпрыгнула.

Из маленького проема на меня щурился мужчина. В мою грудь впились изогнутые когти страха. Быстро рванувшись обратно по балке, я попыталась проскочить мимо, но он схватил меня за шаль, и та затянулась на горле. Вывернувшись, я бросилась бежать, бросив его с куском ткани позади.

– Стой! – По деревянному полу застучали ботинки.

Я зашарила в темноте, ища нужную занавеску. Если поймает, точно сдаст меня ставам.

– Эй, стой!

Распахнув сломанное окно, я вывалилась на мокрую крышу и душный от прошедшего дождя воздух. Оставалось только скатиться по влажной черепице к пожарной лестнице, но прежде, чем я успела добраться до края, на моем запястье сомкнулись чужие пальцы. Подошвы сапог заскользили. Я выгнулась навстречу преследователю, чтобы не упасть. Колени дрожали.

– Что ты тут делаешь? – требовательным тоном повторил он.

Моя шаль свисала из ладони с ободранными пальцами и поломанными ногтями. На запястье болтался выцветший оранжевый браслет. При взгляде на пару уставших глаз меня накрыло волной облегчения.

Он был из рабочих.

Он был молод, всего на пару лет меня старше, с торчащими из-под кепки кудрями цвета ржавчины. Все его щеки были усыпаны темными веснушками.

– Тебе тут быть нельзя, – сказал он.

– Так и тебе тоже, – ответила я с гвинским акцентом Афины.

– Ну конечно нет. – Его усмешка вспыхнула полумесяцем. – Но я все равно все спектакли уже видел. А вот тебя еще нет.

Я потянула руку:

– Пусти меня, а то закричу.

Он рассмеялся:

– И дальше что? Ты же явно не из управляющих. Любой став это сразу поймет. – Он провел глазами по моим дорогим сапогам, расшитым юбкам и, наконец, дошел до мозолистых рук – не рук Афины, – и только тогда я вспомнила.

Я сняла иллюзию.

Он смотрел на мое настоящее лицо.

Я отшатнулась назад, к краю крыши, к улицам – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой непростительной ошибки.

– Я бы не советовал, – сказал он.

Я замерла, занеся одну ногу над краем.

– Все зрители сейчас внутри, так что площадь будет полна солдат. Нодтакты тоже там. Увидят, как ты спускаешься, и им станет очень интересно, что такая милая управляющая делала на крыше. – На веснушчатой щеке появилась ямочка, но улыбка стала натянутой. – Жаль будет, если они узнают о сломанном окне, не думаешь?

В животе все кипело. Я то и дело переводила взгляд с него на лестницу и обратно. Инстинкты говорили мне шевелиться, бежать, убираться куда подальше. Будь я по-прежнему в полном образе Афины, ставы бы, наверное, даже помогли мне. Особенно увидев со мной рабочего.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Девятое правило.

Покосившись на парня, я почувствовала, как внутри все свернулось, и воззвала к рассудку. Если бы я выбежала к ставам со своим лицом, они бы увидели меня насквозь. А превращаться в Афину теперь, когда этот рабочий уже увидел мое настоящее лицо и потрепанные руки, было нельзя. Да, я многим рискнула, когда пришла сюда, но показывать кому-то свою трансформацию? Никогда.

Отец отказывался даже разговаривать об иллюзии.

Когда я была маленькой, стоило мне спросить, откуда у нас такая способность и у кого еще она есть, он хлопал дверью и закрывал меня в комнате. Когда он начал отпускать меня на самостоятельную разведку перед заданиями, я пыталась искать сама, но толком ничего не нашла. Казалось, словно мы были единственными людьми на земле, способными менять лица.

Со временем я наткнулась на легенды о восьми богах Кирру, которые могли притворяться другими людьми и передавать божественные вести, притворяясь другом или членом семьи, но мы с отцом не были богами. Сначала я наивно боялась, что отец разозлил одного из богов, что иллюзия была их проклятием. А потом мне стало все равно. Какая разница, откуда мы взяли эту силу, ясно было одно – она была опасной. Ставы жестоко наказывали за поклонение любому богу, кроме их императора. Однажды на моих глазах трое солдат избили женщину, жившую в переулке под нашей кухней, потому что она утверждала, будто может разговаривать с гвинскими святыми.

Если бы ставы знали, что я могу менять лица, то назвали бы меня про́клятой. И разорвали на мелкие кусочки.

Я осторожно вернулась на крышу. Рабочий выдохнул, потом стащил с себя куртку и кинул мне под ноги.

– Садись, – сказал он, плюхаясь на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. – Жалко такое платье пачкать.

Мои щеки вспыхнули. Он явно думал, что одежду я украла. Чисто технически это было неправдой. Одежду Афины я покупала у швеи в Округе управляющих. А вот деньги, которыми я за нее платила, – это уже была другая история.

Я села на его куртку. Вокруг нас простирались волны крыш, поднимающиеся к особнякам баронов на холме и спускающиеся к трущобам на краю моря. Уходящая гроза оставила за собой сияющий над водой закат.

Рабочий снял кепку и прищурился, глядя на горизонт. У него было впалое, угловатое сложение, свойственное бедному классу, но было что-то на редкость непринужденное и спокойное в том, как он себя держал, словно ему в его теле было совершенно комфортно. На запястье без браслета сидели наручные часы, сломанные. Повернув голову, он заметил, что я рассматриваю его, и по моим ключицам растекся румянец. В его глазах что-то сверкнуло.

– Из тебя хорошая актриса, – сказал он. – Почти поверил, что ты из управляющих. Я Бреган, кстати.

Я посмотрела на потертый край рукава его куртки. Оливковая кротовая кожа, стандартный для рабочего класса материал – грубый, но плотный и теплый. Я не могла и вспомнить, когда последний раз разговаривала с кем-то без подвоха. Обычно я заводила беседы с людьми только в рамках разведки или работы. Впервые в жизни я была не подготовлена. У меня не было сценария. От этого по коже шли мурашки. Если я здесь ни с кем поговорить не могу, то что будет, когда я наконец-то окажусь в Иакирру?

Бреган откинулся на спину и потянулся словно кот, согнув одну ногу в колене. Когда он сцепил руки за головой, край его льняной рубашки задрался, обнажая полоску веснушчатой кожи. Мое сердце споткнулось.

«Когда не знаешь, что сказать, спрашивай».

– Ты… ты часто сюда приходишь? – спросила я, возвращаясь к своему родному бедняцкому островному акценту. Он и так уже понял, что я не из управляющих и не с континента.

– Каждый спектакль, – сказал он. – Иногда по несколько раз, если он хорош. Ты как окно нашла?

Несколько лет назад, когда отец совсем редко бывал дома, я изучила каждый уголок «Рояля», надеясь найти лазейку внутрь. Несколько недель прошло, прежде чем я обнаружила сломанное окно.

Я пожала плечами:

– Это было просто.

Он тихо хмыкнул. Шли секунды. Стало так тихо, что я чувствовала, как под нами гремит музыка «Дебютантки».

Бреган вздохнул:

– Ненавижу этот балет.

– Почему?

Он фыркнул:

– Дебютантка только и делает, что врет людям, соблазняет их, а потом бросает с разбитым сердцем.

– Она не врет. Она ищет свою пару.

Он вытаращился на меня:

– И как она собирается найти себе пару, если она постоянно подстраивается под чужие движения? Сочьятова хороша, тут не спорю, но история отвратная. Пятый акт вообще дурь полная. Лучше бы трагедию сделали.

Я впилась пальцами в юбки. Я и сердзат-то еле знала, что уж там говорить о пятых актах или трагедиях. Глаза снова метнулись к краю крыши. Если не вернусь домой раньше отца, никаких танцев я больше не увижу.

– А зачем тогда пришел, если тебе так не нравится? – спросила я.

– Просто делать нечего. – Бреган пожал плечами, глядя на садящееся солнце. – Но это все равно плохой балет. Вот, скажем, «Кун и Инсей», – вот это я понимаю, история любви. Или «Сердце свахи». Даже «Слезы вдовы» и то лучше этого, а там такая печаль, что даже став бы расплакался.

Никогда не слышала ни одного из этих названий.

– Откуда простой рабочий столько знает о балете?

– А это не балет. Это театральные постановки.

По спине пробежал холодок.

Любой, кто стал бы играть в чем угодно, кроме сердзата, был бы казнен за измену.

– Театр же запрещен.

– Запрещен. – Лучи заката танцевали на лице Брегана, а он смотрел на меня завороженно, словно это я была балетом и он не хотел упустить и секунды. Никто никогда на меня так внимательно не смотрел.

Я поежилась, но отворачиваться не стала.

– А другие акценты знаешь? – спросил он наконец. – У меня вот вечно с ними проблемы. Ма пытается научить меня Кирру, но это же просто смешно. Как они умудряются произносить все согласные так четко?