Сердце и порох. Книга первая

Фирин, рабочая девчонка.

Поежившись, я закрыла зеркальце.

Спустившись по темной общей лестнице на ощупь, я вышла навстречу вечеру. Обычно в это время на Дне кипела жизнь, но после вчерашней забастовки на обувной фабрике на улицах повисла мертвецкая тишина. Не было слышно играющих детей или хохота гуляк. Несколько людей расходились по домам, с хмурым видом глядя себе под ноги. Улицу поспешно перебежал пес.

Легкий дождь сопровождал меня по грязной дороге в сторону рабочего района. Нужно было торопиться, если я хотела встретить Брегана до начала спектакля. Чем ближе к границе, тем становилось тише. В животе все сводило. Забастовки реформистов обычно длились днями. Эта же закончилась, не успев начаться.

– Эй. – Слово ударило меня, словно брошенный из тени камень, и я замерла на месте. Из дыма вынырнул тощий ставский солдат с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. – Куда собралась?

Контрольный пункт на границе районов.

Я вытащила из кармана свитера поддельные рабочие документы, но он толком на них и не взглянул.

– И что рабочая девушка делает в Зете? – Он обвел меня взглядом от косы до ботинок.

Я покосилась на улицу, но мы были совершенно одни. Капли дождя скатывались с подбородка.

– Потерялась.

Солдат хмыкнул:

– Да что ты.

Когда он шагнул вперед, я отшатнулась назад, и тут мне стало видно их: десятки тел, покачивающихся перед обувной фабрикой, так близко друг к другу, что они сталкивались плечами. Ставы повесили бунтарей.

– Меня отец ждет! – выпалила я, как будто это могло мне как-то помочь.

Не в силах оторвать взгляда от трупов, я даже не заметила движения, пока не стало уже слишком поздно. Пальцы солдата сомкнулись на моем горле.

– Ничего, подождет твой отец, – сказал он, вжимая меня в кирпичную стену.

Его вес навалился на меня, в рот хлынул запах виски, грубые пальцы скомкали воротник платья и, даже не успев толком осознать, что происходит, я обнажила спрятанный в кармане нож, словно кошка когти.

И ударила вслепую.

Он взревел, когда лезвие вспороло ткань и кожу. И еще раз, и еще. Хватка ослабла, и я бросилась бежать. Плеща ботинками по лужам, я неслась к ближайшему повороту, пытаясь обогнать биение собственного сердца. Бежала, не задумываясь куда, поворачивая и поворачивая, пока не осознала, что поднимаюсь выше по холму. Нужно было развернуться, идти домой, но я не хотела рисковать наткнуться на того же солдата снова. Впереди было безопаснее.

Когда я добралась до площади, на которой должна была встретиться с Бреганом, то едва могла думать. Спотыкаясь о скользкие камни мостовой, я отчаянно искала его, но на улицах было пусто. Заводы и фабрики возвышались вокруг меня, словно дремлющие чудовища из гвинских сказок. Где-то неподалеку стукнули подошвы о камень. Споткнувшись окончательно, я упала на стену здания и шлепнула рукой о кирпич, чтобы удержаться на ногах.

Рука была красной.

Пошатнувшись, я уставилась на свои алые ладони. Дождь чертил в крови ручейки. Я ударила ставского солдата ножом. Даже не знала толком куда. Нож у меня был маленький, но под правильным углом мог нанести существенный урон. Стянув с себя свитер, я принялась отчаянными, дергаными движениями оттирать с рук кровь.

Святые, я же была умнее этого. Не просто же так я никогда не гуляла одна в рабочем образе. Горло обожгло кислотой, я зарычала. Ставы брали что хотели, делали больно любому, кто пытался сопротивляться, прямо как их император. Если бы тот солдат был не один…

Я ненавидела этот город.

В темноте кто-то засвистел. На крышу поблизости спрыгнула фигура, и я отшатнулась прочь, пока не услышала голос Брегана:

– Фирин? Я уже подумал, ты не… Твою ж, что случилось? – Он подбежал ко мне, глядя на окровавленный свитер.

При виде него внутри меня сломалась какая-то стена и по всему телу разлилась дрожь. Он выглядел не так, как до этого, – теперь его волосы были чисто вымыты, а вместо одежды рабочего на нем была туника с сине-желтым узором. Шнурки на груди были развязаны.

Он медленно поднял руки перед собой:

– Ты ранена?

Говорить было сложно, так что я покачала головой.

– Ставы? – спросил он.

Я кивнула.

– Ублюдки. Иди сюда. – Стоило ему осторожно коснуться моей руки, как клетка ребер разжалась, вновь пропуская в легкие воздух.

Он отвел меня к одному из зданий, массивному силуэту спичечной фабрики, сгоревшей пару лет назад. Завернув в боковой проход, он посадил меня на сломанный ящик. Здесь все пахло старым сырым пеплом, и вокруг ничего не было видно, кроме небольшого участка, залитого приглушенным лунным светом из открытой двери.

– Вот от этого придется избавиться, – сказал Бреган, забирая свитер, словно уже делал так бесчисленное количество раз.

Когда он начал расшнуровывать тунику, я дернулась. Он приостановился.

– Твое платье, – тихо сказал он.

Я опустила взгляд на себя. Весь мой торс был забрызган кровью. Нужно было как-то избавиться от костюма так, чтобы не заметил отец.

Когда Бреган протянул мне свою рубашку, в груди все сжалось. Я влезла в поношенную цветную ткань, и от его сладкого запаха с ноткой дыма защипало глаза. Полностью зашнурованная, туника скрывала кровь целиком. Бреган быстро вернулся с мокрым платком.

– Уверена, что не ранена? – спросил он, присаживаясь на корточки.

– Уверена, – выдавила я из себя.

Забрав платок, я стерла остатки крови с рук, а потом отчистила нож и спрятала его в рукав. Бреган наблюдал за мной. Я ждала, пока он начнет задавать новые вопросы, но он молчал. В тусклом свете были видны открытые майкой стройные, но сильные руки, усыпанные веснушками. Ладони он сжал в кулаки на коленях, словно не зная, куда их деть. Они дрожали. Я впервые задумалась, знал ли он кого-нибудь из людей, повешенных у обувной фабрики.

– Прости, – тихо сказал он. – Надо было зайти за тобой самому.

Я моргнула:

– Но ты ни в чем не виноват.

Он сглотнул, словно бы не соглашаясь.

Увидь меня сейчас отец, он бы кричал, обвинял и поучал. Это была моя вина, что я заявилась на контрольный пункт ночью. А Бреган почему-то винил себя.

– Нет, правда, – настойчиво повторила я. – Если бы я не…

– Покажу тебе путь по крышам сегодня, – перебил меня он. – Так безопаснее.

Поколебавшись, я скомкала в пальцах края рукавов платья.

– Хорошо. Спектакль уже начался?

– Еще нет. Все еще хочешь посмотреть?

Я кивнула, и на его щеке появилась ямочка. Поднявшись на ноги, он протянул мне руку. Когда я взяла ее, его мозоли щекотали ладонь.

Так, держась за руки, мы направились глубже в фабричные руины. Было так темно, что я не видела даже собственного носа, но он шел с отточенной уверенностью. Вскоре пол задрожал от гула.

– Сейчас вверх, – сказал он.

Заскрипели ступени. И мы вышли в залитый светом мезонин, набитый людьми.

– Пардоньте, – повторял Бреган снова и снова, расталкивая всех локтями.

Меня он чуть приобнял за талию, чтобы провести сквозь толпу, и я склонилась к его груди. Никогда раньше не показывала свое настоящее лицо там, где было так много людей. Без иллюзии я чувствовала себя настороженной, живой, обнаженной, словно стояла на берегу совершенно голой.

Мы пробились к самому ограждению, откуда открывался вид на старый фабричный зал, тоже забитый народом, за исключением прямоугольника посередине, где возвышалась грубо вытесанная башня замка.

– Так, а ну-ка, погодите, – сказал кто-то с сильным ворставским акцентом, и мое поле зрения заслонила седеющая борода. – Это еще кто?

Рациональное мышление меня покинуло.

– Вота, сэр, – выпалила я. Имя с поддельных документов, которые я взяла с собой.

Огромный мужчина нахмурил брови… а потом разразился громким смехом. Я аж подскочила, и гулкий звук точно привлек внимание всех стоящих на мезонине. Вся суровость ушла из его лица.

– Новые друзья, – сказал он, обхватывая мою ладонь своей. – Вы только посмотрите. Я Тэз. Рад встрече, юная аза.

Я вспыхнула, услышав ворставское обращение к женщинам выше классом. Он не был ставским солдатом – он просто был из Ворстава. В Ворставе количество слогов в вашем имени означало ваш класс. Он был зетом. А не угрозой. Я попыталась выдохнуть.

– Ваши родители из Ворстава? – спросил он, улыбаясь до самых глаз.

Я сглотнула. Вота была ворставкой, из рабочего класса.

«Детали становятся правдой, когда их замечают».

– Да.

Покосившись, я поняла, что Бреган смотрит на меня, вопросительно нахмурившись. Ему я представилась как Фирин.

«Пожалуйста, не говори ничего», – взмолилась я мысленно.

Прошла доля секунды; он повернулся к Тэзу:

– Она никогда не была на спектакле.

Тэз ахнул:

– Ни разу?! Ну, тогда вам повезло. Мне пора за сцену, но твоя ма передавала, чтобы ты зашел к ней после выступления. Бреган, хорошо?

Как только он ушел, вопросительный взгляд Брегана прожег мне затылок. Я знала, что мне нужно что-то сказать. Как-то объяснить.

– Садись, – сказал он, просовывая ноги сквозь прутья ограждения и болтая ими над головами зрителей внизу.

Протянув руку, он коснулся моего оранжевого браслета рабочей:

– Можешь снять. Тут их никто не носит. Общеклассовое место.

Общеклассовое? Я вспомнила тела, болтающиеся перед обувной фабрикой, почувствовала пальцы солдата на своей шее. Руки покрылись мурашками, но я убрала браслет в карман. Опасно, да – но выделяться было бы еще хуже.

– Вота? – спросил Бреган, заглядывая мне в лицо.

Я просунула ноги сквозь прутья.

– Занервничала. Он звучал как…

– Ставский солдат? – Он лениво приобнял один из прутьев. – Тэз один из наших лучших актеров. Играет с тех пор, как Мезуя собрала труппу.

– А, – сказала я. И задержала дыхание, думая, что он начнет копать дальше, но он только пихнул меня локтем и показал на декорацию замка внизу.

– Помогал мастерить эту штуку, – сказал он. – Одна из наших самых больших декораций. Много их делать сложно, так как мы постоянно переезжаем. Смотри, свет уже гасят.

Фабрика погрузилась во тьму. Нога Брегана прижалась к моей. Посреди комнаты внезапно вспыхнул круг света. Взвыла скрипка. В круг впорхнули две одинаковые танцовщицы. Смоляные волосы спадали волнами на крепкие, фигуристые тела обеих смуглых женщин, и они кружились, кружились так, как не двигался ни один танцор сердзата. Они были похожи на два языка пламени, мерцающего и соблазнительного.

– Шаста, дорогая моя, слышала ли ты новости? – На сцену вышла потрясающе красивая женщина с элегантной осанкой и темными острыми скулами.

– Это Мезуя, – прошептал мне Бреган, обжигая дыханием ухо, – а вот это моя ма.

К первой женщине вышла вторая, веснушчатая и рыжая, совсем как он. Я наклонилась, пытаясь найти угол обзора получше, и столкнулась с Бреганом руками.

Дыхание перехватило. Я не пошевелилась, и его пальцы осторожно накрыли тыльную сторону моей ладони. Мы уже держались раньше за руки, когда он вел меня, но это было что-то другое. Почему-то закружилась голова, и я перевернула руку ладонью вверх, переплетая наши пальцы на его колене.

– Лучше шанса и представить нельзя, – промурлыкала мать Брегана, негромко, но достаточно, чтобы ее голос отдался от стен, и запрокинула голову, озаряя свое безумие светом прожектора. – Сами боги улыбаются нам!

В вихре мести, разочарований и вкуснейшей трагедии я словно бы ожила. Не могла глаз оторвать от актрис, от того, какими очевидными, но реальными были их маски. Они вставали в странные, ненатуральные позы, чтобы их лучше было видно зрителям. Их голоса были слишком громкими – чтобы слышно было всем.

Это было так непохоже на трансформации отца. Это не было иллюзией. В очевидности лжи заключалась правда. Зрители знали, что перед ними маски. В этом знании была магия. Это было самое прекрасное, что я видела в своей жизни.

Бреган смотрел на меня больше, чем на сцену. Улыбался каждый раз, когда я подпрыгивала, шептал мне разные факты об актерах и технической стороне постановки и не переставал гладить большим пальцем тыльную сторону моей ладони, рассыпая залпы искр по руке.

Овации пришли куда быстрее, чем мне хотелось бы. Вспыхнули газовые лампы. Оторвав взгляд от сцены, я подняла глаза. За время спектакля мы словно срослись вместе. Моя спина наполовину лежала на его груди. Глаза Брегана стали темными, словно небо между звездами. Взгляд опустился на мои губы, поднялся обратно.

– Тебе понравилось? – спросил он, проводя пальцем по моей ладони.

Внутри свернулось что-то горячее.

– Понравилось? – выдохнула я.

Мне казалось, словно я всю жизнь страдала от жажды и впервые попробовала воду. Когда я улыбнулась, он ответил мне тем же, словно моя радость перекинулась на его собственное лицо. Мое сердце забилось сильнее, наполнившись чем-то похожим на голод.

Вот что я могла бы делать. В чем я могла быть хороша.

Я хотела быть актрисой.

Хлопки стали громче, обращая наше внимание обратно к сцене. Актеры выходили на сцену по одному и кланялись, пока ведущий объявлял их имена. Самые звездные актрисы – «Мезуя Бентея!» и «Эсмаи Нимсаирт!» – вышли на поклон последними.

Когда они выпрямились, то перевоплотились. Это не было сбросом иллюзии, но было очень на то похоже. Плечи Мезуи расслабились, улыбка Эсмаи смягчилась, их осанки стали чуть менее прямыми. А затем, с усмешкой, граничащей с хихиканьем, Эсмаи сгребла Мезую в объятия.

Поток зрительской любви хлынул вновь, разделяемый смехом, словно волны, разбивающиеся о каменистый берег и накатывающие с силой прилива.

Мезуя изящно вывернулась из хватки Эсмаи.

– Спасибо! – сказала она уже с киррским акцентом. – Мы очень благодарны.

Когда овации начали стихать и восторг сменился разговорами, я уставилась на свои пальцы в руке Брегана, на веснушки на его коже. Я чувствовала себя такой живой, какой бывала, только когда работа шла не по плану, когда казалось, что от моего следующего действия перевернется вся моя жизнь. Но, для разнообразия, на этот раз моя жизнь не была под угрозой – и я никого не обманывала. Вот такая вот жизнь ждала меня в Иакирру?

– Лучше «Рояля», скажи? – Бреган отстранился от меня.

Я резко развернулась к нему:

– Ты… ты за кулисы пойдешь?

Он наклонил голову набок:

– А что, хочешь со мной?

– Да. – Отчаянно.

Мелькнула ямочка на щеке, и он помог мне встать. Держа ладонь на моей спине, он провел меня сквозь забитый мезонин к выходу, но не к тому, через который мы вошли.

– Спасибо, спасибо, – сказала со сцены Мезуя, когда мы нырнули в коридор. – А теперь, прошу, давайте почтим минутой молчания мужчин и женщин, которых мы потеряли во вчерашнем…

Рука Брегана чуть сорвалась, и я поняла, что остановилась.

– Что? – спросил он, лишь силуэт в темноте.

Театр был частью движения реформистов. Надо было догадаться. Его рука дрогнула.

– Блин. Надо было сказать тебе вчера, но в суматохе я…

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Ты заслуживала знать, чем рискуешь, приходя сюда.

– Да нет, правда, все нормально. – Я и так рисковала, приходя на нелегальный спектакль. Надо было просто быть осторожнее со своим образом – осторожнее, чем до этого.

С каждым шагом зрительский зал оставался позади, зато впереди раздавались новые голоса. Радостный смех, высокий, низкий. Расслабленные, восторженные голоса щекотали кожу и манили к себе. А потом Бреган толкнул вращающуюся дверь, и мы попали в ошеломительную бурю ощущений.

От стены до стены здесь висели костюмы, такие яркие, что даже сигаретный дым и облака пудры не могли их заглушить. У десятков зеркал суетились десятки людей. Ближе всего к нам сидели танцовщицы-близнецы, и под их распахнутыми халатами виднелись красные сорочки, пылающие на обнаженной коже. Все мое тело вспыхнуло, но Бреган протащил меня дальше.

– Бреган! Вота! – прогудел Тэз.

Его расстегнутый костюм являл взору белый лохматый живот.

– Ма видел? – спросил Бреган.

– Ну здравствуйте.

Бреган развернулся, хватая меня за руку:

– Ма, это…

– Вота, – сказала я.

Эсмаи Нимсаирт расплылась в такой яркой улыбке, что мне пришлось заморгать. Если Бреган был огнем в очаге, то она была восходом солнца над морем.

– Приятно познакомиться, Вота. – Она поправила тонкий халатик на плечах, и ее глаза метнулись к рубашке Брегана – которая все еще была на мне, – а потом к сыну. – Откуда ты, милая?

– Мой па в текстилях работает. – Ложь вышла легкой, словно мед, сваренный на задворках сознания после ошибки с Тэзом. Хлопковая фабрика как раз была неподалеку от места, где Бреган оставил меня прошлой ночью.

– Понимаю. Ну и как тебе?

– Это было великолепно. В смысле ваша игра. То, как вы притворились подругой королевы, хотя просто использовали ее, чтобы подобраться поближе к королю.

Она вскинула брови:

– Как наблюдательно. А что же королева? Не думаешь, что она тоже немного использовала меня?

– Ладно тебе, ма. Не допрашивай ты ее. – Бреган коснулся моего локтя. – Пойдем.

Но Эсмаи пригвоздила меня к месту глазами цвета морского стекла. В ее внезапной внимательности было любопытство, был вызов. Словно весь мир не кружился вокруг нас ураганом звуков и красок. Ей был важен мой ответ.

Я попыталась придумать что-то умное.

– Ну, я…

– Эсмаи, Эсмаи, Эсмаи, – раздался голос Тэза. Все веселье большого ворставца испарилось. – Барон с верфи пришел поговорить с лидерами.

– Ч-что? – заикнулась Эсмаи. Кожа под веснушками побледнела.

– Проклятье, – выдохнул Бреган, словно во что-то влип.

Мать быстро поймала его взгляд. Он сглотнул.

– Где? – Эсмаи развернулась, но это было очевидно.

Вся комната смотрела на второй выход, где другая актриса и директор, Мезуя, стояла в полутьме рядом с мужчиной с зачесанными волосами цвета соломы. Идеальный костюм, цилиндр в руках.

Барон Хулей.

Внезапно все цвета в комнате стали ослепительны. Запахи удушали. Слишком много людей. Слишком много глаз.

Только прошлым вечером папа дурил этого барона, и я ему помогала.

– Эй, – пробормотал Бреган, – ты в порядке? Ты что-то…

Расталкивая людей, я протиснулась к противоположной двери и выскочила в коридор. Лицо горело, словно бы напоминая мне, что оно обнаженное, настоящее. На мне не было иллюзии. Барону никак было меня не узнать. Но паника все равно билась в моей груди встревоженной колибри.

– Фир… Вота, – окликнул меня позади Бреган. – Погоди.

«Паника – это враг». Правило замедлило мои ноги, мой пульс. Это не было работой, я не дурила Брегана, но отцовская школа все равно помогала успокоиться.

Дыши. На мне не было того лица. Все было в порядке.

– Что такое? – спросил Бреган, догоняя меня.

Потребовались огромные усилия, чтобы улыбнуться.

– Ничего, просто душно стало. – В темноте было сложно разглядеть выражение лица Брегана. Оставалось лишь надеяться, что и он мое толком не видел.

После паузы он сказал:

– Пойдем, тут можно вылезти на крышу.

Он подвел меня к окну, и мы выбрались наружу. Влажный ветер взъерошил пряди моих волос, дуя на восток, к округу Зет. Мы сели на сухой участок под карнизом, и оба прижали колени к груди, соприкасаясь плечами.

– А что тут делает барон? – спросила я. Нужно было понять, какое отношение барон Хулей имел к театру, к Брегану.

Бреган ответил не сразу, молча глядя на город, и я уже успела пожалеть, что спросила, но тут он вздохнул:

– Пришел встретиться с лидерами реформистов. Моим па и другими. Они пытаются заручиться его поддержкой. – У меня глаза полезли на лоб. То, что Бреган был из реформистов, я уже и так поняла, но, если его па был лидером, значит, он был в самом центре движения. – Па думает, что если богачи станут на нашу сторону, то мы сможем победить ставов, – добавил Бреган.

– Победить? Я думала, бастуют ради зарплаты повыше?

Он оперся щекой о ладонь и закинул вторую руку мне за спину. От него пахло пекарней, и этот запах щекотал мне нос и окутывал сердце облаком.

– Так и есть, но па и несколько других лидеров хотят свергнуть весь режим целиком. Избавиться от классов и округов, чтобы мы все жили свободно.

По позвоночнику пробежала дрожь. Уставившись на упрямую звезду на небе, я попыталась представить себе Луисонн без ставского режима, без контрольных пунктов, очередей за едой и нодтактов на каждом углу. Такую жизнь я мечтала обрести на континенте – там, где мы с отцом сможем перестать воровать и устроиться на любую работу, – но никак не представляла здесь, на островах Икета. Я опустила глаза на рубашку Брегана, все еще скрывающую уже засохшую кровь на моем платье.

Даже мечтать о таком казалось чем-то опасным, предательским.

– Думаешь, это возможно? – спросила я.

– Па верит.

Я снова посмотрела на город, чувствуя странный, противный привкус во рту. Бреган и его отец пытались добиться лучшего будущего для всех рабочих, несмотря на риски, в то время как мы с моим отцом лишь лгали, чтобы сбежать.

Бреган тихонько кашлянул:

– Я тут принес тебе кое-что. – Он достал из заднего кармана потрепанный, свернутый в трубку буклет.

Когда я развернула его, лунный свет явил мне картину мужчины и женщины, сплетенных в поцелуе. «Кун и Инсея», было написано рядом.

– Это сценарий моей любимой постановки.

Стало очень сложно дышать.

– Твой? – Я провела пальцем по любовно зачитанным страницам. Ставы бы его повесили, если бы знали, что он такое хранит.

Он откинулся назад, опираясь на обе руки.

– Ага. История о двух влюбленных, нечаянно потерявшихся во времени. Они притворяются разными историческими фигурами, пытаясь найти друг друга. В Кунсии говорят, что она такая сложная, что сам король ее проклял. Тебе придется потом вернуть ее, чтобы я мог репетировать, но я подумал: может, тебе захочется прочитать.

Что-то треснуло где-то под моими ребрами. Хаос закулисья лип к коже пленкой из духов и сигаретного дыма. Меня обдало теплом тела Брегана. Когда я подняла глаза, он снова смотрел на меня, слегка нахмурившись, будто бы пытался увидеть все мои слои насквозь, словно бы уверенный, что ему понравится то, что он там найдет.

Но как бы он смотрел на меня, если бы знал правду? Если бы знал, что мы с отцом делали каждый день с людьми вроде барона?

Я с усилием сглотнула. А было ли это важно?

Брегану не обязательно было знать, что я воровка. Мы с отцом все равно скоро уезжали, как бы там ни закончилась вчерашняя сделка с бароном Хулеем. А до тех пор, может быть, я могла быть просто этой версией – обычной рабочей девчонкой с отцом с хлопковой фабрики. Начало новой истории, пустая страница, на которой я смогу писать. Шанс узнать, кем я хочу быть там, за морем.

– Будут еще спектакли скоро? – спросила я.

– Только в следующем месяце. Но если хочешь, можешь как-нибудь зайти в гости. Мы с ма репетируем днем.

Я села прямее:

– Правда?

– Я покажу тебе, как добраться к нам по крышам.

– Хорошо, – сказала я.

Будет сложно снова ускользнуть, но я что-нибудь придумаю.

Когда он улыбнулся, я впервые в жизни понадеялась, что мистер Финвейнт не появится.

Сцена десятая

БреганСейчас

Все было залито кровью. Руки Брегана скользили в ней, пытаясь ухватиться получше. Выстрелы эхом отдавались в каждом уголке Луисонна.

– Твою ж, – простонал Сидд.

Алые капли с его тела пятнами расплывались по штанам Брегана и сапогам Жака, пока они волокли бойца по улице. Пуля вспорола Сидду бок во время наступления на центральный ставский штаб.

– Все в порядке будет, – пообещал Жак, неубедительно щуря глаза под стеклами круглых очков.

Бреган бросил взгляд через плечо. До офисного здания, где засели медики реформистов, оставалось всего несколько метров.

– Залатаем тебя, и делов-то, – сказал он, мысленно надеясь, что Шури еще не внутри.

Они должны были встретиться с ней там перед наступлением на тюрьму, но она бы сошла с ума, увидев Сидда в таком состоянии.

Если она, конечно, вообще явится. В начале вечера ее не было в порту, где ей приказано было быть. Она была в храме.

Дверь медпункта распахнулась, и стоящий на страже мальчишка отпрыгнул в сторону, пропуская их внутрь. В воздухе висел отвратительный запах телесных жидкостей вперемешку с криками боли и громкими приказами.

– Сюда! – Кто-то указал им на свободный участок на полу.

Они уложили Сидда, и Бреган стал стаскивать с него куртку.

– Ты не забудь, тебе еще завтра… – Он замер.

Пуля не прошла вскользь.

Бреган моргнул, и коричневая рубашка Сидда вдруг превратилась в желтую рубаху его двоюродного брата, и красное пятно под сердцем становилось все больше, стекало на пол…