Полная версия
Сердце и порох. Книга первая
Взяв меня за руку, папа повел меня по площади. Ноги стали тяжелыми. Сделала ли я достаточно? Возьмет ли он меня с собой завтра?
И тут со вспышкой удивления я осознала, что отец шагал в гору, прочь от округа Зет. Мы подошли к мраморным ступеням самого огромного здания, что я когда-либо видела. На входе сияли внушительные изящные колонны. Между ними было натянуто большое объявление с изображением двух танцоров из Ворстава, кружащихся в танце. Отец начал подниматься по лестнице.
Я обернулась назад. Мы должны были идти домой.
– Это «Рояль», танцевальный театр азы Весканоры, – сказал отец, следуя за цепочкой управляющих внутрь прохладного фойе. Гул восторженных голосов отдавался от мраморных стен.
«Кто такая аза Весканора?» – хотелось спросить мне, но это не входило в сценарий.
Стуча отполированными ботинками, отец подошел к кассе и сказал:
– Два, пожалуйста. – И протянул девушке часть монет, только что полученных от рабочего.
К тому времени, как мы вошли в залитый приглушенным светом театр, голова у меня кружилась. Горло щекотало вопросами, но я боялась выйти из образа, сказать что-то не то.
– Тут показывают сердзатские постановки, – сказал мистер Финвейнт и жестом велел мне сесть в бархатное кресло. – Очень изящный стиль танца, родом с основного ворставского материка.
У меня не было слов.
Отец коснулся моей щеки:
– Мы пришли посмотреть. Ты заслужила.
Из меня словно вышибло весь воздух.
– Настоящий сюрприз?
Его странный, тихий смех лег мне на плечи, и я выпрямилась как можно выше. Отец посадил нас на самом последнем ряду, у выхода, но я могла видеть всю сцену поверх дорогих шляп и вычурных причесок.
Когда погас свет, уши сдавило тишиной. Я прижалась к отцу и соприкоснулась с ним руками. Он сжал мое запястье, и я чувствовала теплый вес его ладони.
– Смотри внимательно: они будут рассказывать историю.
Взметнулась музыка, вспыхнули огни. А потом отцовское прикосновение осталось моим единственным якорем в этом мире, потому что впорхнувшие на сцену танцоры унесли меня прочь.
Они двигались с отточенным совершенством, сплетаясь телами и выстукивая каблуками сюжет прямо перед моими глазами. Я стиснула свою иллюзорную нить так сильно, что заныли ребра. Пальцы сжались на подлокотнике кресла до проступивших белых костяшек. Я никогда не знала, что что-то столь прекрасное вообще существует. Мне хотелось задержаться здесь, поглотить все это и сделать частью себя.
Но моя нить словно бы превратилась в угря, вырывающегося из маленьких детских ладошек. К середине спектакля меня начало трясти.
– Афина, – пробормотал отец.
Танцовщица на сцене кинулась в объятия своего любимого.
– Афина. – Его лицо расплывалось перед глазами. Для сторонних наблюдателей он наверняка выглядел обеспокоенным отцом, но на самом деле он искал признаки.
Кончики волос на миг стали бурыми. Я покачала головой. Я могла удержать нить. Нужно было просто сжать ее сильнее. Изогнувшись, я попыталась снова увидеть сцену.
Отец встал. Его хватка стала железной. Я инстинктивно проглотила собственный вскрик. Зашуршала ткань, и сидящие рядом начали коситься на нас, но когда отец поднял меня на ноги, я попыталась вырваться. Еще немного. У меня бы получилось.
Но он уволок меня к выходу.
Сцена третья
Шаги модных отцовских ботинок эхом отдавались среди пустых коридоров, и я ковыляла за ним, спотыкаясь, булькая и захлебываясь от горя.
– Ну, ну. Это лишнее, – сказал он, вытаскивая меня обратно на улицу.
Нас залило солнечным светом: его лучи путались в моих ресницах и застревали в слезах. Я не поднимала глаз от каменной мостовой, боясь того, что он сделает, если другие управляющие заметят мой плач.
Помахав поддельной лентой управляющего класса солдатам на проходной, он спустился со мной вниз под горку, в Округ торговцев. Там, в темном переулке, он посадил меня на перевернутый ящик и повязал мне зеленую ленточку торгового класса вместо синего браслета управляющих.
– Ты отлично справилась, Фирин, – сказал он.
Я коротко и напряженно дышала. Я не хотела быть ею. Фирин отец запирал в квартире. Фирин он тренировал, но никогда не позволял помогать ему. Когда я была Фирин, то отец был кем-то грубым, чьи прикосновения жгли.
Я хотела быть Афиной. И чтобы он остался мистером Финвейнтом.
– А мы еще раз сюда придем? – всхлипнула я.
– Конечно. – Он поднял меня на ноги.
Сняв с нас самые запоминающиеся части гардероба, отец провел меня обратно на восток через Луисонн. На каждом проверочном пункте он надевал на меня новый браслет, а ставским солдатам показывал новый набор документов.
Широкие улицы стали узкими. Холодный зимний ветер сделался жестче. Камни мостовой сменились грязной землей, а здания покосились, словно бы их тянуло друг к другу веревками с бельем. Когда мы добрались до окраины округа Зет, у меня дрожали ноги, так что отец поднял меня на руки и понес – мимо замороженных попрошаек и трупов, покрытых грязью и угольной пылью, обратно в тот кошмар, в котором мы жили.
Я уснула раньше, чем мы добрались до квартиры.
* * *На следующий день я проснулась до рассвета.
Отколупывая со стен штукатурку, оставшуюся еще с прошлой жизни здания, я ждала, пока отец подаст какие-то признаки жизни. Мальчишки за стеной перестали ругаться, чтобы пробормотать утренние молитвы святым Гвинитаида, и я к ним присоединилась. Ставы запретили публичное поклонение каким-либо богам, кроме своих, и хотя отец не молился никому из известных мне божеств, но он все равно рассказал мне о них. По сравнению с мстительными богами Кирру, жуткими предками Ворстава и надменными Просвещенными Кунсии, на мои молитвы могли ответить разве что святые защитники Гвина.
Тем утром я умоляла: пусть отец снова будет мистером Финвейнтом.
Когда в щелку под дверью пробился свет свечи, я скинула с себя одеяла. Отец сидел, ссутулившись, за кухонным столом. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и поверх крючковатого носа на меня хмуро взглянул один из его наиболее частых образов. Внутри все оборвалось.
Сник был одним из моих учителей. Эта личность когда-то жила в цирке Кунсии. Я в этой иллюзии ненавидела все: от лохматых волос до кривых ног. Он пододвинул ко мне полотенце с лежащими на нем свежими булками, и в холодном воздухе заплясал пар. Живот отозвался урчанием. Умом я понимала, что в его оскаленной улыбке играла доля гордости – ведь я помогла нам добыть эту еду – но я осталась стоять в дверях.
– Расскажи мне о соседях, – сказал Сник.
Стандартный вопрос. Каждое утро я отчитывалась отцу о том, что происходило у соседей. Чтобы тренировать наблюдательность.
Хотелось спросить о вчерашнем, но ослушаться было нельзя, так что, сглотнув, я ответила:
– Третий брат устроился на работу трубочистом. Его па очень этому рад.
Сник крякнул:
– И почему же его па так этому рад?
Ответ был очевиден, но отец всегда спрашивал меня, почему люди говорят то, что говорят, и делают то, что делают.
– Потому что, если он хорошо себя проявит, его могут перевести в рабочий класс.
Сник кивнул, достал сигарету из кармана полосатой рубашки и зажег ее. В окно прорвался холодный зимний сквозняк, разгоняя дым. В нос ударил тошнотворный запах отбросов, обнажившихся в канале после отлива.
Поджимая пальцы ног, я пожалела, что не надела носки, и постаралась не дышать слишком глубоко. В моем горле застрял вопрос. Как я ни приказывала себе не произносить его, голос меня не послушался:
– Почему ты не можешь опять быть мистером Финвейнтом?
Сник опасно замер. Потом затянулся сигаретой.
– Что я тебе говорил про лица?
– Ты слишком много меняешься, – выдавила я. – Так нечестно. Почему нельзя просто…
– Что я тебе говорил?
– Ну пожалуйста…
Он ударил кулаком по столу. Встал.
– Что мы говорим?
Он навис надо мной, и я стиснула зубы.
– Скажи. – Жуткие поломанные ногти Сника впились в мой подбородок.
– Это опасно, – пробормотала я.
– Что опасно?
– Иметь одно лицо. Нельзя… нельзя быть предсказуемым. – Это было третье правило.
Сник шмыгнул носом. Что-то мягкое и совершенно непохожее на Сника промелькнуло в выражении его лица, но стоило ему выдохнуть, как оно испарилось.
– Ты же сказал, мы еще вернемся, – не унималась я.
На мое лицо опустилось теплое облако дыма.
– Ты вчера была… сносной.
Я нахмурилась. Мистер Финвейнт сказал, что я справилась отлично.
– Афина – это опасная роль. Если хочешь ею быть, то тебе придется ею стать. Слышишь меня?
– Да. – Я и так хотела этого больше жизни.
– Хорошо. А теперь мне пора на работу. Ты оставайся тут и тренируйся. – Потянув меня за косичку, он взял любимый красный пиджак Сника.
Когда он шагнул к двери, у меня вырвался еще один вопрос, не дававший мне покоя всю ночь:
– Но что будет с тем рабочим?
Сник прищурился, глядя на меня:
– Да ничего с ним не будет. Он рабочий. У него есть настоящие документы, которые ставы могут проверить по своим записям. А значит, он может работать на заводе. А вот мы не можем. Поэтому приходится делать то, что приходится. – Еще раз шмыгнув носом, он присел передо мной на корточки. – У нас, Фирин, в этой жизни два выбора: мы можем пресмыкаться перед ставами и пытаться пробиться в рабочий класс, как те мальчишки за стеной, а можем проворачивать работу вроде вчерашней и накопить достаточно, чтобы уплыть от ставов куда подальше. Разве это не лучше звучит?
– Лучше, – сказала я, сжимая ладошки в кулаки.
– Хорошо. Будут деньги – уплывем туда, куда ты захочешь, и будешь ты там той, кем тебе вздумается. А теперь иди и тренируйся.
Дослушав, как он тяжело спускается по лестнице, я схватила оставленную мне булку и масляную лампу. Жадно жуя, я зарылась в одеяла и нашла в них серебряное карманное зеркальце, которое отец подарил мне давным-давно. Поставив лампу поудобнее, я уселась на пол скрестив ноги. Из маленького стеклянного кружка на меня щурилось лицо Фирин. Ее жидкие бурые волосы торчали во все стороны из двух косичек, круглый нос напоминал кнопку между острыми скулами. Она выглядела как что-то, что живет в темноте. Закрыв глаза, я приказала ей уйти. Иллюзорная нить внутри меня задрожала. По шее взобралась волна мурашек, перебежала на макушку, и вот, когда я открыла глаза, в свете лампы уже сияли смоляные кудри Афины.
Шли часы. Взошло солнце. Мои губы пересохли от жажды. Шея покрылась потом, все мышцы в моем теле ныли, но я держалась за эти кудри, пока перед глазами не поплыло и меня не начало трясти.
Я хотела довести свою иллюзию до идеала. Стать помощницей отца – а потом и самой Афиной, по-настоящему, чего бы мне это ни стоило.
Сцена четвертая
Девять человек.
Девять человек отделяли меня от шанса выбраться с островов Икет. Стиснув в пальцах ремень сумки, я наблюдала, как семья в начале очереди предстает перед пристальным взглядом квартирмейстера.
Теперь шесть человек.
Рискнула посмотреть назад. Поверх голов орущих бедняков, работающих в порту, и суетливых, хорошо обеспеченных пассажиров я насчитала по крайней мере двадцать ставских солдат. Их в портовой толпе было полно, как мелких камней в приливе. По меньшей мере четверо из них были одеты в черную униформу нодтактов. То там, то тут вспыхивал хаос, потому что они грубо выдергивали очередного человека из очереди. При каждом обыске находился повод осмотреть плечи.
Они искали меня.
Отвернувшись от них, я попыталась дышать ровно, комкая в кулаке удостоверение личности ткачихи в кармане фиолетовой куртки. Нодтакта с кривым шрамом видно не было. Пока он не проверил квартиру ткачихи, им оставалось лишь гадать, какое лицо я надела на этот раз.
К счастью, порт был переполнен жителями среднего и богатого классов, объединенных желанием спастись от морозов ранней весны. Большинство людей не знали, что старое антиставское движение реформистов втайне набирало силу, но они что-то чувствовали и бежали прочь, как животные, почуявшие смену давления перед бурей. Было ясно, что, как только реформисты решат нанести удар, империя Ворстава пошлет еще больше солдат и нодтактов с материка – и начнет наказывать любого, кто косо на них посмотрит. И я лично собиралась убраться куда подальше до того, как все это начнется.
Портовые часы тикали. В воде под досками, на которых я стояла, плавала ставская газета, объявляющая о введении новых налогов для рабочего класса, сообщающая об арестах и казнях и напоминающая о комендантском часе. Впереди меня оглушительно взвизгнул ребенок из торгового класса. Я поморщилась.
– Но я не хочу в Кунсии, – всхлипнул он.
Эти рыдания продолжались уже несколько часов.
– Знаю, милый, – ответила его молодая и очень уставшая мать, присаживаясь на корточки. – Но это будет наше с вами приключение.
Позади нее мальчишка помладше сжимал булку в мясистых ручонках, едва выглядывающих из-под рукавов теплого шерстяного пальто. С того самого момента, как я встала в очередь, он все не мог перестать таращиться на меня своими огромными глазищами.
Стиснув в пальцах сумку, я посмотрела было на запад, в сторону Дна, но быстро отвернулась, пока голову не успели заполнить ядовитые мысли об отце. Горизонт залива был усеян сотнями кораблей. Большинство перевозили импортное сырье и еду из стран северного континента: топливо, питающее заводы, рабочих на этих заводах и жадность Ворстава. Большинству этих кораблей предстояло плыть дальше, на юг, в империю, но некоторые готовились возвращаться на север и заполняли опустевшие грузовые трюмы пассажирами. Скоро к ним должна была присоединиться и я – чтобы отправиться в Кунсии, наконец-то перестать выживать и начать жить.
К квартирмейстеру подошла пожилая пара.
Четыре человека.
Портовый шум разорвало искренним перепуганным воплем. Даже ребенок ошарашенно замолк. Его младший брат поморщился. Всего в четырех причалах от нас ставский солдат выволок из очереди женщину из торгового класса и дернул воротник ее платья, срывая пуговицы на спине. Я едва сдержалась, чтобы не схватить себя за плечо, прикрыть шрам. Костяшки на ремне сумки побелели.
Делая шаг вперед, я пропустила мимо полную чемоданов телегу, бодро пробиравшуюся сквозь толпу.
– Что-то порт сегодня кишит этими. Думаешь, унюхали чего? – пробормотал один из портовых рабочих, толкавших телегу, и пожевал зажатую в зубах зубочистку.
– Да нет, они кого-то конкретного ищут, – хрипло ответил второй.
Я развернулась, глядя вслед его мокрой от пота спине.
– Как по мне, так не в ту сторону они роют. Все сегодня будут у «Игроков». Ты идешь?
– На площадь Совеста? Ну конечно.
Их проглотила толпа.
А я забыла, как дышать.
«Тайные Игроки».
Название старой нелегальной театральной труппы – которую все звали просто «Игроками» – словно застряло поперек трахеи. Много лет назад, до того, как ставы разнюхали, что я натворила и на что была способна, я не пропускала ни одного их тайного выступления. Но с тех пор, как четыре года назад они испарились вместе с реформистами, я больше ничего о них не слышала.
В кожу впились острые осколки прошлой жизни: запах масляных ламп; звуки скрипок; понимающая кривая усмешка на веснушчатом лице; прикосновение мозолистых рук к коже. Я вздрогнула всем телом.
Площадь Совеста.
Если Бреган был еще жив, то впервые за последние четыре года я знала, где его искать.
– Мадам? – Мать-торговка нахмурилась, глядя на меня. – Мадам, вы в порядке?
– Да, я… в полном.
Ее старшенький издал очередной вопль и дернул ее обратно к земле за юбки. Младший продолжал таращиться на меня.
– Следующий! – крикнула квартирмейстер.
Молодой человек, стоявший в очереди перед матерью с детьми, шагнул вперед. Прежде чем обратиться к нему, квартирмейстер добавила:
– Осталось четыре билета! Только четыре!
Внутри меня что-то оборвалось. Очередь за мной застонала. Мать и два ее ребенка должны были забрать последние билеты.
Бросив взгляд назад, я замерла.
Нодтакт с кривым шрамом возвышался, подобно широкой колонне, на самом краю порта, окруженный ставскими солдатами. Что-то говорил, активно жестикулируя, изображая высокую прическу, сумку на ремне. Он рассказывал им обо мне, о том, как я выглядела в образе ткачихи. Непрекращающийся монотонный вой ревущего ребенка продрал меня холодом по спине.
Нужно было попасть на этот корабль, сейчас же.
К нам приближалась еще одна телега, на этот раз полная мешков с едой. Я посмотрела в пугающе немигающие глазенки молчаливого мальчика. Пока его мать отвлеклась на второго сына, я присела на корточки и, ненавидя себя с ног до головы, и тихо сказала:
– Смотри-ка.
Поиграла монеткой в костяшках пальцев, гипнотизируя его. А потом закинула ребенка в телегу.
Он утонул в мешках с мукой, и горестные вопли его брата заглушили удивленный вскрик. Телега с грохотом удалилась дальше.
– Следующий! – крикнула квартирмейстер.
Молодая мать поднялась на ноги, взяла сына за руку и развернулась к младшему. Ее лицо мгновенно побледнело, и она начала звать его по имени.
Я схватила ее за плечо:
– Мадам, мне кажется, он забрался вон в ту тележку. – Я показала пальцем на другой конец порта, где было еще едва видно телегу.
Подхватив второго ребенка, девушка бросилась бежать. Она без труда найдет его, но не раньше, чем я заберу билет. Они были из торговцев. Им будет просто найти другой корабль. А вот мне нет.
Когда я доковыляла до квартирмейстера, по моим вискам текли ручьи пота.
– Куда направляетесь? – спросила она.
– Кунсии. – Я протянула ей украденные документы.
Она прищурилась, глядя на них – а потом на мое, то есть ткачихи, лицо.
– Восемьсот.
Я достала деньги, которые копила четыре года: сотни монет, обменянные в банке на четыре блестящих золотых слитка. Квартирмейстер пересчитала их, кивнула и вручила мне обратно мои документы вместе с билетом. Я уставилась на него, чувствуя внезапное и странное желание швырнуть его в воду, плещущуюся под нашими ногами.
– Отплываем на рассвете.
– На рассвете? – задохнулась я. Столько времени у меня не было.
– Раньше отплывать разрешения нет. Возникли какие-то проблемы?
– Нет, – выдавила я. – Нет, проблем никаких. – Другого корабля в этот день мне было уже не найти. Надо было работать с тем, что имела.
Натянув на голову капюшон, я отошла к краю порта. Петляя сквозь толпу на берегу, двинулась на запад, где реже попадались ставские патрули. Не смея даже поднять взгляда от каменной мостовой, я тянула за нитку иллюзии, прочерчивая морщины на щеках и утончая волосы. При должной удаче я могла бы даже убраться с площади живой, но, если нодтакты пронюхали, что я украла личность ткачихи, успеют ли они проверить список пассажиров каждого корабля на наличие ее имени?
В голове, подобно цветку посреди самой морозной зимы, распустилась ужасная идея. Можно было бы пойти на площадь Совеста и пересидеть на выступлении «Игроков», пока мой корабль готовится к отплытию.
Разбитое сердце заныло, бередя многолетние раны, но я отодвинула боль в сторону, пытаясь найти в этой мысли логику. Нелегальный театр со всей его защитой и специальными протоколами обещал быть этим вечером куда безопаснее большинства городских закоулков. А еще я могла бы в последний раз взглянуть на Брегана, если он все еще был там конечно. Главное – ни с кем не разговаривать и никому не показывать настоящего лица, и все будет нормально.
Я подняла глаза. Портовые часы показывали двенадцать часов до рассвета. Мне бы только…
Со звоном боевой стали мой взгляд столкнулся со взглядом покрытого шрамами нодтакта на другой стороне порта. Поморщившись от неожиданности, я вдруг осознала, что, пусть лица ткачихи на мне больше и не было, я забыла избавиться от ее фиолетовой куртки.
Нодтакт вскинул брови.
Прежде чем с его губ успели сорваться приказы, я бросилась бежать.
Сцена пятая
Одним унылым весенним вечером, когда мне было шестнадцать, я кралась по переулку между Рыбацкой пристанью и Банковским кварталом. Дорогие расшитые юбки и длинные рукава шелкового платья уже помялись. Глядя в карманное зеркальце, я чуть подправила иллюзию – брови погуще, подбородок поострее, – чтобы как можно точнее походить на давно уже покойную сестру моей цели.
Сегодняшней работой было поддельное деловое соглашение, требовавшее от меня уйму обаяния. Если повезет, она могла стать последней нашей с отцом аферой.
Я заглянула за угол. На кораблях из Гвинитаида к нам прибыл первый большой урожай этого года. На скалистых берегах островов Икет ничего толком не росло, так что это был один из самых оживленных портовых дней в году. Серое небо наблюдало, как люди текут на север по изгибающимся над Закоулками мостам и несут в город товары с пристани. Торговцы, управляющие, их рабочие-слуги – все вставали на колени перед статуей императора, а затем расходились по своим округам.
В поисках цели я наткнулась взглядом на плакат, развевающийся на холодном ветру.
«Дебютантка Терзата, – гласил он, – в „Рояле“». Позади букв виднелся набросок улыбающейся девушки из Ворстава, запечатленной посреди пируэта. Это было главное представление года, с участием нового таланта азы Весканоры, танцовщицы по фамилии Сочьятова. Если этим вечером все пройдет по плану, то мы с отцом собирались взять туда билеты – отпраздновать.
Я выучила каждый танец, который мы видели за все это время, оттачивала движения в квартире, пока отца не было дома. Как только мы выберемся из Луисонна, я планировала стать танцовщицей. Не сердзата конечно, ведь так танцевали только в Ворставе, но я могла исполнять похожий танец в стиле Кирру – о нем я узнала от торговца, которого мы облапошили несколько месяцев назад. Вот как только доберемся до Иакирру, сразу начну учиться.
Нам с отцом понадобилось куда больше времени, чем я надеялась, чтобы накопить денег на поездку из Луисонна – на подготовку и исполнение задач уходило почти столько же денег, сколько они нам приносили.
Но только не в этот день.
Много лет тренировки и работа занимали все мое время. Я стала ученицей десятков отцовских личностей – фокусников, художников, солдат, шпионов. Под их руководством я научилась идеально менять текстуру волос, углы лица, форму тела. Учила основы ворставского языка и оттачивала дикцию, пока не смогла легко говорить на иакунском – языке северного континента – с кунсиианским, киррским и гвинским акцентами.
Я терпела снисходительность, гнев и безразличие образов-учителей, а взамен иногда после самых искусно провернутых авантюр мы позволяли себе выйти в свет как мистер Финвейнт и Афина. Только в эти моменты я могла просто быть.
С нашей последней большой работы прошло уже несколько месяцев, и за это время отец больше отсутствовал, чем появлялся дома. Он никогда не объясняет мне, чем занимается, когда оставляет меня одну, но я подозревала, что он планирует нашу поездку. После сегодняшней работы у нас должно было хватить денег, чтобы отплыть на север. Там отец мог бы найти работу, а я – стать танцовщицей, и мы наконец-то смогли бы дышать.
Комкая шаль в пальцах – с иллюзией аккуратного маникюра, свойственного торговкам, – я осмотрела Закоулки. Казалось, искать одно лицо в целом море набитых карманов – глупость, но мы уже давно не занимались мелкими трюками с кошельками. Более прибыльные бизнес-задания отца порой требовали нескольких месяцев подготовки. Он заставлял меня узнавать о наших целях все: расспрашивать о них в городе, следить за ними, чтобы узнать их прошлое, интересы и самые заветные желания. Мне нравилась эта работа – в основном потому, что для нее мне разрешалось выходить из квартиры.
За последний месяц я выяснила, что сегодняшняя цель барон Ихан Хулей владел самым большим заводом на верфи Луисонна, икетским островным отделением бизнеса его кунсиианца-отца и еще театром на континенте. В Кунсии у него было три брата и одна сестра, умершая в детстве. Я даже прочитала, что несколько лет назад его жена спилась, а сын погиб в кораблекрушении. Пока происходили все эти трагедии, он успешно отмылся от последствий гибели маленькой девочки на одной из его фабрик. Просто повысил зарплату всем рабочим, чтобы они молчали.
Сначала я думала изобразить из себя его мертвую жену, но мне нужно было скорее сочувствие, чем скорбь, так что выбор пал на его сестру. Я нашла старый портрет и подправила иллюзию так, чтобы быть похожей на нее ровно настолько, сколько нужно было, чтобы привлечь его внимание.