Коррекционный рост

– Привет, кушать будешь? Я суп сварила.

Мама вытирала руки об фартук, оставляя на нем белесые следы. Маша скинула куртку и помыла руки. Послушно, как в детстве. С трезвой мамой – тоже как в детстве. На кухне так давно не пахло маминой едой, что Маша прикрыла глаза и глубоко вдохнула аромат горькой зажарки, мяса и бульона. Жар исходил от плиты, громко вещали новости, а она все дышала этим вечером и не могла надышаться. Давно ей не было так тепло и спокойно дома, так безопасно. Мама улыбнулась, поставив перед ней тарелку с супом и пиалу с хлебом. Осознанный материнский взгляд скользнул по ее лицу, и Маше на минуту стало стыдно, что в такой радостный момент она сидит со ссадинами.

– Что случилось с тобой? – мама обеспокоенно осмотрела ее.

А когда прикоснулась к ее губе пальцем, Маша чуть не заплакала. Мамины руки сладко пахли детством и супом. Они были такими теплыми и любящими, а она ведь совсем позабыла об этом ощущении материнского тепла. Настоящая мама!

– Одноклассница приревновала своего бывшего и набросилась, – Маша не шевелилась, боясь спугнуть этот миг.

– Тебе нужна помощь? – спросила и наклонилась, внимательно осматривая.

– Нет, – ответила, сдерживая слезы.

Янтарные глаза мамы, совсем как у нее, смотрели в ее глаза и ясно блуждали по лицу. От нее не пахло едким перегаром, которым в последние месяцы мама пропиталась насквозь, и ее одутловатое лицо выглядело лучше обычного. Мама посвежела всего за одну ночь.

– Я рада тебя видеть, – улыбнулась Маша и почувствовала себя счастливой.

Маминой.

– Приятного аппетита.

Мама вернулась к плите и продолжила что-то мешать в миске. Устало вздохнула и убрала волосы, прилипшие к вспотевшему лбу.

В тарелке у Маши плавал большой кусок говядины и маленькие макаронины в виде солнца. Она поймала одну и съела вместе с куском. Вкусно. Поймала лук и убрала на край тарелки, потому что терпеть его не могла.

– Ты ведь любишь лук, – улыбнулась мама, глядя на нее.

Маша сглотнула и не решилась поднять глаз.

– Я не люблю лук, – все счастье испарилось в одно мгновение, стоило ей произнести это. – Это Аврора любила лук.

Мама резко швырнула ложку в раковину, посуда зазвенела, задребезжала. Маша даже не дрогнула, давно привыкнув к таким срывам.

– Машка, какая же ты сучка, – прошипела мать, продолжая улыбаться, как ни в чем не бывало. – Поэтому тебе рожу-то твою и раскрасили.

Она подошла к ней, и Маша запрокинула голову, чтобы разглядеть ее лицо.

– Я думала, ты мне подыграешь. Сделаем вид, что мы нормальная семья, – мама криво улыбалась. – Зачем всякий раз напоминать мне о своей вине?

– И в чем же моя вина? – Маша поджала губы от досады.

– Ты виновата в том, что твоя сестра умерла.

Маша прикрыла глаза, все вокруг закружилось, а мама внезапно ударила ее по лицу. Щека вспыхнула, но она даже не дрогнула, привыкнув, что ее мама абсолютно больна. И, к ее сожалению, уже не способна была выздороветь.

– Не смей! Смотри мне в лицо, дрянь, – мама тыкнула в нее пальцем, глаза ее бешено метались.

Ударила ее по другой щеке, и Маша зажмурила глаза, позволяя себя бить. Жар пылал на лице, а от соленых слез жгло щеки. И, вопреки желанию, она никак не могла их остановить.

– Ревешь? Не понравился суп? – мама кричала, совсем неправдоподобно, будто сошла с экрана телевизора.

Схватила ее тарелку и швырнула в раковину. Суповые солнца поползли по грязному кафелю, стекая в раковину. Маша вытерла слезы, запихнув боль глубоко, туда, где всегда закрывала ее на засов уже семь лет. Сглотнула и посмотрела на маму равнодушно, как на душевнобольную, а та все не унималась.

– Заколебала ты меня, почему твой папаша не заберет тебя? – Маша молча впитывала материнскую злобу. – Сидишь тут, ходишь, раздражаешь. Лучше бы ты умерла, а не моя Аврора. Дура ты бестолковая, Машка.

– Я не заказывала концерт, и платить за него тебе не буду, – равнодушно подняла брови, ведь научилась язвить именно в этих отношениях.

– Дрянь, закрой свой рот, – мама брызгала слюной. – Тебя так папаша научил дерзить? Суки! Я хотела развестись с козлом Кондратьевым и уехать с Авророй в Питер, но нет, родилась ты. Пришлось сохранить семью с этим козлом. Моя красавица Аврора настрадалась от нашей поганой семьи, все из-за тебя. Если бы не ты, моя дочь была бы живая.

– Во вьетнамской войне тоже я виновата.

У мамы полопались капилляры в глазах от ее безразличного тона. Она схватила себя за волосы, и ее всю затрясло. Маша отломила кусок хлеба и стала жевать. Чавкая, чтобы еще сильнее довести мать, с наслаждением наблюдая, как у той лопается терпение.

– Ты тупая, Машка, тупая! – кричала мама, заметавшись по кухне. – С тобой даже нормально нельзя поговорить. С Авророй всегда было можно. И ее все любили. Она была красавицей. У нее никогда не было лица в синяках и этих твоих страшных наколок по всему телу.

– Мы нормально говорим на языке белой горячки, – равнодушно парировала Маша, чувствуя, как еще немного – и сама расплачется перед неадекватной матерью.

– Все! Надо выпить! Довела ты меня, дрянь, – мама выбежала из кухни, как ужаленная. – Может, у Людки есть водка. И не смей жрать суп! Это Сереже.

Когда дверь хлопнула, Маша запрокинула голову и закрыла глаза, медленно считая про себя до ста. Мама редко приходила в себя, и сейчас был не тот случай. При выходе из запоев она всегда срывалась на нее и говорила гадости, в которые Маша не верила, но все же винила себя. За Аврору и за мамины запои. Дерзкий язык – единственная защита, которой она обзавелась после смерти сестры.

В голове стучало, больно отдавало в висках, а по шее будто полз холод. Машу затошнило от нервов, руки заледенели, сердце неистово рвалось из груди. Хотелось ей опустить лицо на липкий стол и зареветь. Дверь, запертая Машей глубоко в душе, отворилась, и вся накопленная боль хлынула наружу. Дико заскребло в душе. До крови. До самого мяса. Она прижала ледяную ладонь к пылающей груди и попыталась успокоить себя, коснуться сердца и остудить его. Попросить его не разбиваться снова.

Чьи-то холодные губы коснулись ее лица над верхней губой, и Маша вскочила со стула, переполошившись.

– Ты чего? – грязно рассмеялся отчим Сережа. – Мамка с похмелья опять белку ловит? – он сел за стол. – Подай-ка мне супу, красавица моя.

– Я не твоя красавица, – выплюнула Маша.

– А чья? – он хихикнул.

Омерзительней всего было то, что он был абсолютно трезв и адекватен в своих поступках. Маша вытерла рукавом свои губы, и ее затошнило сильнее. Суп поднялся к горлу, все вокруг закружилось.

– Антона, – она выпрямилась. – Еще раз прикоснешься ко мне, я ему все расскажу, и он тебя прирежет. Веришь?

Отчим испуганно огляделся по сторонам, будто Антон мог быть где-то поблизости. Его, как и всех алкашей на районе, пугала репутация Антона. Потому что отец его служил в Чечне, и все считали, что его безумие передалось сыну по крови.

– Ладно тебе, это был отцовский поцелуй.

– Урод, – взвыла Маша и вышла из кухни.

Хотела хлопнуть дверью, но вспомнила, что уже разбила в ней стекло. Прошла в комнату, закрыла дверь и упала на кровать, окруженную плакатами и фотографиями сестры. Среди ее собственных медалей и наград Авроры. Слезы хлынули по лицу, и Маша всхлипнула. Сквозь узкую щель в той самой двери выползала боль. Лилась через глаза и стекала по щекам, промокая алый плед. Если бы она умерла вместо сестры, тогда бы все были бы счастливы. Эта мысль душила, а глаза царапали слезы. Чувство ответственности за всю семью тяжело давило на грудь. Она поднялась, стараясь глубоко дышать, потому что воздуха в этой комнате внезапно стало не хватать. Бросилась к хлипкой форточке и открыла ее. Внутрь повалил холодный воздух, и Маша стала жадно его глотать. Горящие легкие остужались, из головы уходила тяжесть, и теперь ее всю затрясло. Она села под форточкой у стола и обняла себя за плечи, представляя, как это делала раньше Аврора. Всегда обнимала ее, маленькую, посреди родительских криков. Когда мать еще не была запойной алкоголичкой, а отец – был еще их отцом.

Телефон завибрировал, и Маша нехотя потянулась к нему. В беседе их класса кто-то скидывал домашнюю работу, но ей было безразлично это. Пусть ее выгонят, пусть прогонят из города и вышвырнут с этой планеты, может, тогда чувство вины ее не сможет ее догнать. Аврора лежала на железнодорожных путях и винила в этом маму и папу, а теперь эта вина осталось на плечах у Маши. Передалась по наследству.

Теперь написал Антон. Позвал ее в клуб, но она ничего не почувствовала. Оказавшись на пределе, внутри нее не осталось ничего – ни для Антона, ни для Данила. Возможно, в Маше совсем не осталось любви. Написала Лера – привычно отправила сердечки и позвала в клуб, где работала за барной стойкой. Ей Маша ответила, потому что все-таки любила.

– Мать бесится? Забей, приходи, я тебе налью коктейль за счет заведения, выдохнешь, – написала Лера.

– Хочу умереть, Лер, – со злости написала Маша, потому что только с ней была настоящей.

– Однажды все умрем, давай лучше жить, – и в конце отправила подмигивающий смайлик.

Маша улыбнулась и пообещала прийти, то же самое написала и Антону. Убрала телефон, но он снова зазвонил. Оксана. Вот это номер. Маша даже улыбнулась от удивления.

Та виновато вздохнула в трубку:

– Извини меня за сегодняшнее, я взбесилась из-за него. Не хочу, чтобы у меня были проблемы в гимназии. Тем более, если ты расскажешь своему папе, мне будет полный капец.

Маша усмехнулась; папе было бы плевать, но никто из одноклассников в это не поверил бы.

– Мне плевать на твои проблемы, у меня их хватает, поэтому давай забудем, – она уже собиралась отключить ее, не имея сил обсуждать эту мелочь.

– Только потому, что ты искреннее любой из нашего класса, дам тебе совет – не связывайся с ним. Он – мудак, – Маша усмехнулась, продолжая слушать без интереса. – Летом я застала свою лучшую подругу в его квартире. Яна сделала вид, что ничего не случилось: «Разве я дура, чтобы жертвовать нашей дружбой из-за мужика, Оксан?» А как на счет того, что это был мой парень, а не «мужик»? – голос ее дрогнул от ярости. – Данил же просто написал сообщение, в котором уведомил меня о конце наших отношений. Вот так, спустя три года, когда я терпела все его измены и неуважение, потому что любила, он поступил со мной, как с мусором. Взял и выбросил. А Яна гнет свою линию дальше, мол, ничего у них не было.

– Расслабься, меня не волнуешь ни ты, ни твой бывший, – Маша легла на постель, раскинув волосы. – Возьмись за голову, Саша – хороший парень. Не будь дурой, как твоя ненормальная подружка, – имела в виду Яну.

– Я знаю, вот бы и ты слушала свои советы и выбирала хороших парней, а не отбросов нашего города.

Маша ухмыльнулась:

– Спасибо за совет, подружка.

Оксана засмеялась, и впервые ее смех не показался Маше злым и неприятным. Из-за чего между ними была такая долгая вражда? Ведь в Оксане, несмотря ни на что, Маша всегда видела личность, и, в отличие от остальных, та не скрывала ее за мишурой показной крутости, родительских денег и другой атрибутикой золотой молодежи. Маша положила трубку с сомнительным чувством удовлетворения, рассматривая извилистый потолок.

Длинные синие стрелки поверх густо накрашенных ресниц делали глаза Маши больше и выразительней. Она надела кольцо в нос, натянула на короткий топ прозрачный лонгслив черного цвета и расправила короткие волосы. Девочки в ее классе часто хвастались, как научились укладывать волосы модным и дорогим феном, но Маша ничего в этом не понимала, поэтому делала так, как умела. Закрыла дверь в комнате и прошла в кухню, нанося блеск на пухлые губы. Сережа взволнованно смотрел на нее, натягивая майку на волосатый живот. Мать и тетя Люда сидели и курили прямо в кухне. Знакомая дикость, к которой Маша уже привыкла.

– Вырядилась, шалава малолетняя, – бросила мать, глядя на нее, как на уродину. – Принесешь в подоле, обоих выкину.

– Нормально выглядит. Секси, – покраснел Сережа.

– Где там секси увидел? – заржала тетя Люда. – Секси – вот, – указала на свою огромную грудь.

Маша показала им средний палец.

Тетя Люда заморгала, словно рыба в аквариуме. Мама захотела возмутиться, но ее резкий взгляд заставил ту проглотить слова.

Внизу Машу уже ждал Антон. В свете фар он казался еще красивее, чем она думала. Высокий, с широкими плечами, совсем не похожий на других в их районе. Заметив ее, оценивающе окинул взглядом наряд. Не сказав ни слова, они сели в машину.

– Не нравится, как выгляжу? – спросила Маша.

Достала с заднего сиденья припрятанное Антоном пиво и открыла. Оно зашипело, пена хлынула наружу, и Маша принялась слизывать ее языком.

У Антона внутри все перевернулось. Животное желание наполнило его тело.

– Слишком откровенно – все будут разглядывать твои татуировки.

– А минусы будут? – Маша рассмеялась, показывая идеальные зубы.

Антон не стал развивать эту тему. Ему хотелось, чтобы Маша снова была его. Тогда уж он будет указывать ей, как себя вести и что носить.

– Этот мажор у калитки, который тебя ждал, как пес…. У вас что-то было? – внезапно спросил, не отрываясь от дороги.

– Нет, – безразлично ответила она, открыла окно и впустила в салон струю свежего воздуха.

Ей было все равно на вопросы Антона, будто она разучилась чувствовать что-либо после семейного ужина с мамой. Она прибавила громкости и запела припев на английском, отчеканивая каждое слово. Антон улыбнулся, потому что был по уши влюблен.

В клуб ее, несовершеннолетнюю, пустили, потому что Антон был своим для охраны, а за баром уже полгода работала Лера, которой исполнилось не так давно восемнадцать. Маша буквально врезалась в барную стойку, перепугав Леру. Та улыбнулась и потянулась поцеловать ее, не переставая мешать коктейль. Лера подожгла жидкость, ловко переставила рюмки, вручила парню у бара трубочку, и тот с жадностью выпил, а затем вдохнул пары этого безумия в себя. Радостно крикнул и прильнул к губам Леры. Та опешила и заразительно рассмеялась. Антон сжал кулаки, краснея от злости. Маша ржала, как ненормальная, потому что ей стало по-настоящему весело.

– Ты такая красивая, – она рассматривала светлые волосы Леры, усыпанные блестками, и розовые блестящую подводку между ресниц.

Лера смутилась, готовя очередной коктейль. Ее руки ловко вращали бокалы, жидкость переливалась из разноцветных бутылок. На запястье, поверх ее шрамов от несчастливой любви, красовалась надпись «МаРа». Так они называли друг друга, и дружба с Машей была самым дорогим, что у Леры было. Антон запыхтел, когда Маша принялась заказывать все более крепкие коктейли. Так сильно ей хотелось забыться и стереть из памяти мамины слова. Она наклонялась к стойке и шептала Лере сплетни. Лера громко хохотала, закатав рукава. На каждом ее пальце было причудливое кольцо. Рядом стояла банка с надписью «Лере на театральное». Маша достала из кармана пятитысячную купюру и сунула в банку. Лера отнекивалась, но Маша настаивала: папа заплатит.

Спустя два часа и множества выпитых шотов, Лера приготовила Маше огненный коктейль, и ту окончательно «понесло». Яркий свет мерцал в глазах, а веселье пульсировало в венах. Она вскарабкалась на барную стойку, ухватилась за резиновый коврик и приподнялась, танцуя в сторону Антона. Он попытался ее стащить, но Маша была неуправляема. Лера смеялась, а увидев разъяренную администраторшу, заржала еще громче.

– Уберите ее, Антон! – кричала администраторша. – Иначе я вызову полицию.

– Умоляю, вызовите прокуратуру. Пусть сам главный едет! – кричала Маша, продолжая танцевать.

Парни у бара с интересом разглядывали ее, отчего Антон взбеленился.

– Возьми и слезай, – смеялась Лера, уговаривая Машу успокоиться.

Маша взяла рюмку с текилой и протянула Антону, у которого глаза лезли на лоб. Он вопросительно уставился на нее. Она передала ему лайм, взяла соль, посыпала ею свой язык и склонилась к Антону. Тот ухмыльнулся, потому что очень ее хотел. Он опрокинул рюмку в себя и слизал соль с ее языка, закусив кислым лаймом.

– Все, шоу окончено! – объявила Маша, спрыгивая с барной стойки.

– Сумасшедшая, – рассмеялась Лера, перегнувшись через стойку и чмокнув Машу в губы.

На танцполе музыка гремела в ушах, прожектора выхватывали из темноты ее фигуру, и она отчаянно танцевала, выплескивая наружу всю себя. Антон схватил ее сзади и прижал к себе. Ей так хотелось забыться, что его сильные руки были кстати. Она обернулась, и их губы слились отчаянной страстью. Маша обвила его шею и прижалась всем телом – хотела раствориться в нем и забыться. Стереть с губ поцелуй Сережи, уничтожить материнские слова. В голове кружилась лишь животная страсть. Антон напрягся, и она почувствовала его возбуждение. С улыбкой обернулась, ощущая его пальцы на своем теле. Его горячее дыхание опалило шею, и Маша раскрыла глаза. Напротив, за ближайшим столиком, сидел Игорь Андреевич и смотрел на нее в полном недоумении. Ее бросило в жар, она остолбенела, трезвея на глазах. Их взгляды встретились посреди этого безумия, и тренер откинулся на спинку дивана, явно не веря увиденному. В отличие от других, он не рассматривал ее с вожделением. В его взгляде она прочитала лишь разочарование. Внутри ее вспыхнул стыд, а когда пальцы Антона настойчиво проникли под ремень джинсов, она отвернулась от тренера. Антон вцепился в ее губы и стиснул в объятиях – не мог насытиться, и почти перестал контролировать свои глубокие к ней чувства. Настолько глубокие, что когда несколько парней случайно задели Машу, он яростно оттолкнул их. Навис над ними и выругался так грязно, что у Маши чуть уши не завяли. Все смотрели на них и на ярость Антона, которой он был так всем знаком. От стыда у Маши пылало лицо, и она снова посмотрела на диван, но Игоря Андреевича там уже не было.

– Ты что делаешь?! – схватила Антона за руку. – Они же случайно! Не позорь нас.

– А, как я теперь позорю? – он был в ярости и снова попытался ее схватить.

Окружающие боялись Антона, и Маша тоже его испугалась. Лера подбежала к брату, и лишь увидев сестру, он пришел в себя.

– Антоша, перестань, иначе вас выведут, – умоляла она, глядя ему в глаза. – Все хорошо? Ты пугаешь Машу!

– Сестренка, прости, я взбесился, – он прижался лбом к ее лицу, а Лера успокаивающе гладила его по покрасневшим ушам.

Маша завидовала им. Всегда думала, что такими же близкими они были бы с Авророй, не соверши та свой фатальный выбор. Слезы выступили на глазах, и чувство вины накатило с новой силой. Пол закачался у нее под ногами, и она быстро зашагала в туалет. Ей хотелось успокоиться, но она уже рыдала, и слезы заставляли вновь вспомнить материнские слова. Нет, она не могла это забыть, и никакой алкоголь уже не помогал. Тошнота заглушала раздирающую боль в груди. Там ныло, жгло и невыносимо саднило. Она вспоминала то утро, когда мама закричала на кухне, узнав, что Аврору нашли на вокзале. Десятилетняя Маша не понимала, что случилось. Ее не пустили проститься с Авророй, потому что у той не осталось лица. А вместо шеи – блестящий розовый платок. Мама рыдала, отец громко стонал, а Маша стояла в стороне от всей семьи и не понимала, почему родителям так больно. Аврора умерла? Она попыталась подойти к папе, но тот не замечал ее. Потянулась к маме, но та оттолкнула ее, как ненужную вещь. Мама Леры, тогда еще трезвая, единственная обняла Машу и сказала, что ей жаль. Держала ее за руку до самого кладбища. И когда Маша все осознала, вытирала ей слезы и шептала, что все будет хорошо. Только хорошо так и не наступило.

– Пошли отсюда, – Антон подхватил ее за талию и помог встать.

Маша оглянулась. Она лежала у стены, видимо, потеряв сознание. Антон не ругался, вел ее к такси. Лера что-то говорила, но Маша не слышала. Теперь она вспомнила, что было у Авроры вместо шеи. Лучше бы она не рождалась вовсе, тогда бы Аврора осталась жива.

На улице Антон стал ловить такси, оставив свою машину. Ледяной воздух обжигал, но щеки у Маши не переставали гореть. Она переминалась с ноги на ногу и вдруг заметила неподалеку тренера в компании друзей. Когда его спутники сели в машину, Игорь Андреевич захлопнул дверь и взглянул на Машу. Сердце ее екнуло, застучало в висках, от чего вся кожа покрылась мурашками. Она опомнилась, представляя, как нелепо выглядит, смущенно отвела взгляд, внутренне сокрушаясь от стыда, но все еще чувствовала его взгляд на себе. Теперь он точно не станет относиться к ней по-особенному. Хуже того, Маша потеряла ту хрупкую и ненормальную надежду на взаимность. И признаться себе в чувствах к тренеру теперь оказалось не самым страшным.

– Маша, такси приехало, – Антон говорил ласково, ведя себя как идеальный джентльмен.

Взял ее за руку, бережно обнял за талию и повел к такси. Игорь Андреевич сел в машину, но продолжал смотреть. Маша молилась, чтобы этот кошмар поскорее закончился, и, когда их такси тронулось, увидела, что машине тренера тоже поехала. Маша отодвинулась от Антона и откинула голову на подголовник, глядя в его темные глаза, обрамленные редкими ресницами. Она так сильно любила его столько времени, страстно все лето, а теперь не чувствовала ничего.

– Я люблю тебя, – прошептал Антон, не отрывая от нее взгляда.

Она молчала.

– Ты помнишь, почему мы расстались?

– Я вел себя плохо, – он выглядел искренне сожалеющим, но Маша не верила.

– Ты ревновал, обижал, изменил мне с администраторшей этой.

– Я тебя оберегал.

– Не уверена, что так оберегают, – она уставилась в потолок.

– Вас куда? – спросил таксист.

– Хочу к тебе, – прошептала она Антону, потому что не хотела видеть Сережу и маму.

Глава 3.

– Мой худрук сказал, что я буду великой актрисой, – твердила Лера, крася губы на заднем сидении «Марка». – Вы ведь придете на мой спектакль? Я буду Джульеттой. Умру на сцене за любовь!

– Не выдержу этого, – хмуро процедил Антон.

Лера ходила в театральный кружок с десяти лет и, сколько Маша помнила, всегда играла главные роли, несмотря на нетипичную внешность. Ведь в ней было иное: бурлящая энергия, яркий свет и сбивающая с ног харизма.

Антон увлечения сестры не поддерживал. То ревновал ее к «сладеньким» парням, с которыми у нее были самые разные сцены, то просто ничего не понимал в искусстве. Маша же, наоборот, восхищалась Лерой и поддерживала ее всеми силами. Видела в ней талант и, что еще важнее, считала себя ответственной за ее успех. Для нее в этом заключался истинный смысл дружбы – поддерживать всегда и практически во всем.

– Подруга, а давайте вы со своей командой сходите на мою премьеру? «Ромео и Джульетта», – Лера обняла ее через спинку сиденья. – Скидочка с меня, зрители – с тебя, – улыбнулась она, морща носик.