Коррекционный рост

– Это что такое происходит?

Мама была пьяна так, что Маша не могла припомнить, когда видела ее такой в последний раз. Та оттолкнула ее и попыталась встать сама, но безуспешно, переваливалась из одной стороны в другую.

– Вали дрянь! – прорычала мама, с трудом выговаривая слова.

– Мам, приди в себя, это я – Маша.

Она потянула ее на себя, и, наконец, удалось поставить маму на ноги. Они пошатнулись и оперлись на ограду. Мама тяжело дышала перегаром ей в лицо, от чего Маша щурилась и отворачивалась. Перебравшись обратно, помогла и маме.

В свете фонаря мать наконец-то признала дочь.

– О, Машка, ты нахрен меня сюда притащила?

Оттолкнула ее и снова упала.

Маша вновь потянулась помочь, но та от помощи отказалась.

– Я тебя наоборот тут нашла, что это за фигня? Что у тебя с лицом? Где твоя обувь? Как тебе не стыдно? Где ты так напилась, мам?

– Ты что, дура? – мама искренне возмутилась. – Я не пьяная, помоги.

Она потянулась к Маше, и с ее помощью поднялась.

– Не пьяная? Я больше не могу это выносить, – ее трясло, тошнило, а глаза не переставали щипать слезы.

– Да, не терпи, вали, как и твой папаша, – мама важно выпрямилась и, едва передвигая ногами, побрела к подъезду.

– Если бы я тебя не нашла, ты бы тут замерзла и умерла! Ты в курсе, что творишь? – крикнула Маша в отчаянии. – Прекрати так бухать!

– Слушай, иди нахрен, – отмахнулась мать, как от надоедливого комара. – Безмозглая.

– Пожалуйста! – крикнула матери в спину.

Дверь за ней захлопнулась, и Маша опустилась на холодные ступени, тихо плача в ладони. Те пропахли запахом маминой зависимости. От бессилия слезы не прекращались, колени дрожали, и по всему телу пробежали мурашки. Руки не слушались, внутри все горело и разрывалось. Под ребрами закололо, прохладный воздух больше не поступал в легкие, и от жары этой Маша расстегнула куртку. Она пыталась успокоиться, но истерика лишь нарастала. И никому не было до нее дела, а свет в окнах на первом этаже продолжал загораться.

С утра она долго сидела в ванне, пытаясь снять следы ночной истерики. Веки опухли от слез, и Маша теперь стала больше походить на пьющую мать. Сережа долбился в дверь, но она намертво прикрутила шпингалет, и теперь никто не мог нарушить ее покой. Ругань доносилась через щель вместе с материнскими воплями; Маша прибавила громкость на телефоне и продолжила равнодушно слушать музыку. В этом она видела свою силу; каждая истерика притупляла чувствительность, и ей казалось, что скоро сердце окоченеет окончательно. Будто это не орган, качающий кровь, а самый настоящий сейф для чувств. И их было так много там, особенно плохих, подобно вирусу, разрушающему ядро, они также уродовали ее юное сердце.

Маша вышла из ванны и проигнорировала отчима; тот пыхтел, шумно запираясь в ванне. Из маминой комнаты доносились ругательства, а Маша напевала и делала вид, что ничего не слышит. Переоделась в новые шмотки и накрасилась взрослее – без ярких стрелок и пирсинга. Надела толстые колечки в уши из золота, подаренные отцом еще на семнадцатилетие.

– Вырядилась, посмотрите, – жевала мать и смотрела на нее враждебно. – Где взяла такую одежду?

– Папа купил.

Мать демонстративно выплюнула хлеб.

– Продалась за бабки, значит.

Маша надела пальто и захлопнула дверь, не удосужившись дослушать маминых проклятий.

Антон разглядывал ее по дороге в гимназию, будто видел впервые. Лера отсыпалась после смены, потому они ехали вдвоем. Из колонок лился андеграунд, и Маша подпевала, чувствуя себя собой – в новом облике, но с прежней душой. Когда остановились у ворот, они взялись за руки. Солнце ярко светило в окно, а на улице бурлила жизнь. Осень красовалась золотая и теплая, дети визжали от восторга, родители ругались, но улыбались. Даже птицы, казалось, тоже радовались внезапному теплу. Под лучами солнца ее бело-синяя гимназия смотрелась престижно, будто из модного сериала.

– Папа купил, – ответила она на вопросительный взгляд Антона.

– Зачем в школу так вырядилась?

Его взгляд буквально прожигал ее насквозь. Маша отпустила его руку и всмотрелась в карие глаза.

– А что не так?

– Юбка не коротковата? А под рубашку такую хоть лифчик надела?

Он хмурился и ни капли не шутил.

– Что? – Маша фыркнула от удивления. – Ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?

– Ты моя девушка. Я не хочу, чтобы другие хотели тебя.

– Антоша, голову полечи, ладно? Иначе мы расстанемся. Я ухожу.

Он вцепился в ее запястье; от его силы у Маши свело руку. Антон был сильным, крепким и вспыльчивым.

– Ты для козла этого тренера так вырядилась? – она широко распахнула глаза, и шок заглушил боль. – Или для мажора этого? Отвечай! Я видел, что ты добавила себе в друзья Игоря тренера. Покажи переписку.

Маша силой вырвала руку; кольцо Антона содрало ей кожу, и жар полыхнул до самого плеча.

– Мне больно, – понизила голос.

От испуга сама не поняла, как позволила проверить сообщения. Переписки с тренером действительно не было, но Антон открыл диалог с Данилом, и Маша вырвала телефон, ужасно испугавшись последствий. Она знала: если Антон узнает о связи с Данилом, он задушит ее прямо в машине. Лицо его исказилось от ярости, он кричал, и брызги слюны летели Маше в лицо:

– Есть что скрывать?

– Пошел ты! – наконец она взяла себя в руки и выскочила из машины, хлопнув дверью.

Родители с детьми обернулись на них, и это не позволило Антону броситься за ней. Она пронеслась мимо и облегченно выдохнула, оказавшись на территории гимназии. Впервые Антон ее так напугал, но она до конца и поверить в реальность происходящего не могла.

Поднимаясь по ступеням, она не переставала обдумывать случившееся. Наверное, не стоит врать Антону: она-то понимала, что причина его гнева кроется в ней самой. Да и на счет тренера он, видимо, все чувствует. Вина, подобно вирусу, встроилось в ее ДНК с молоком матери. Сначала – вина за собственное рождение, из-за которого мать с отцом так и не развелись. Потом – смерть сестры, в которой мама обвиняла именно ее, и со временем она сама в это поверила. Вина за то, что она невыносимая, и отцу постоянно приходиться краснеть за нее перед учителями. А теперь – и за Антона, в чьей агрессии, разумеется, тоже была виновата она. Дремавший внутри вирус пробуждался всякий раз, когда его призывали, подобно нечистой силе внутри ее ДНК.

Пройдя через арки на входе, Маша окончательно убедила себя в вине перед Антоном. А раз виновата, то и заслужила побоев; родители всегда воспитывали ее кнутом. За любую ее провинность мать хваталась за ремень, превращая Машу в послушную дочь и удобную куклу – той самой куклой она и оставалась, пока не иссякли силы терпеть. Но и терпение – привычка, от которой ей до сих пор не удалось избавиться окончательно.

– На тебе лица нет, а выглядишь ты – просто роскошно, – Саша забросил ей руку на плечо и по-свойски поцеловал в висок.

Маша натянула рукав куртки на гематому и отшатнулась.

Он вопросительно уставился на нее.

– У меня парень есть, – нервно улыбнулась.

Но ее лучший друг видел насквозь эту улыбку.

– И что? А у меня девушка.

– Просто он очень ревнивый, – стала она оправдываться.

Саша скривился: она снова провалила защиту своего подсудимого.

– Тогда зачем тебе такой?

Маша пожала плечами и не ответила. Антон ведь защищал ее от отчима, только Сережа теперь казался куда безобиднее на его фоне.

– Он меня любит и позволяет быть слабой.

Саша усмехнулся, глядя на нее как на незнакомку:

– Или делает тебя слабой, внушая страх?

– Слушай, ты не лучший психолог, ясно? Ты встречаешься с бывшей девушкой своего же друга и позволяешь себе неуважительные шутки в ее адрес.

– Ты и сама в это не веришь, – этот концерт не производил на Сашу никакого впечатления. – Да, мне стыдно, что смеялся с тобой и позволял себе некрасивые шутки. Я думал, раз мы друзья, могу так подшучивать над своей девушкой; Данил ведь тоже говорил о ней гадости. Но я так больше не буду поступать с ней и никому не позволю. Неважно, какие поступки она совершала. Раз я с ней, значит, я это принял. Она ведь дорога мне.

Маша широко раскрыла глаза:

– Я знала, что она тебе нравилась еще в начальной школе, но чтобы настолько….

– Мы все обсудили с ней. Данил – мой лучший друг, но он не лучший из парней. Все его слова об Оксане – чушь собачья.

– Как трогательно, теперь я верю в любовь, – язвительно бросила Маша.

– Ты напряжена, как оголенный провод. Выдохни, здесь нет твоего агрессора. Данил рассказал про того скинхеда и, похоже, оказался прав, описывая его как маргинала с уголовными замашками.

– Отстань от меня, – прозвучало неожиданно даже для нее самой, но Маша не понимала, что с ней происходит.

Она резко шарахнулась от него и в одиночестве спустилась в раздевалку.

Одноклассники с любопытством разглядывали ее новый образ. Данил оттолкнул Мишу, тот свалился на пол, и похлопал по освободившемуся месту. Маша села рядом и проигнорировала его комплимент.

Яна повернулась к ней и ухмыльнулась:

– Нашего гадкого утенка папа-прокурор вытащил из болота и вымыл. Тебе идет, что удивительно.

– А тебе идет не открывать рот, – равнодушно заметила Маша.

– Ой, не будь букой. Или у тебя не папа, а папик появился?

Яна сияла от удовольствия, будто эти изменения касались лично ее.

– А что? Тоже хочешь?

Данил прыснул смехом, завалившись на спинку стула.

Маша отвечала грубо, глядя ей прямо в глаза.

– Окся! – Яна карикатурно жевала жвачку. – Видела, какая наша мымра причесанная сегодня?

– Пикнешь еще раз – пересчитаешь зубами все ступени в гимназии, – ядовито улыбнулась Маша.

Яна прикусила язык и обиженно отвернулась: она-то знала, что Маша не бросает слов на ветер.