Коррекционный рост

В трамвае, когда Маша засмеялась, глядя своими медовыми оттенка глазами, он признал наконец эту страшную правду. У Игоря был богатый опыт в любовных делах, но от Маши не слушался разум. В пустоте мыслей она говорила и говорила, заходила всегда без стука посреди обыденных дел и даже стала сниться. Ворочаясь в постели, Игорь чувствовал себя подлецом и извращенцем, но все же поддался искушению и зашел на ее страницу. Маша на фото была не такая красивая, как в жизни, – скорее, вызывающая и насмешливая; казалось, она смеялась над ним, над его чувством и над всем миром. Он нашел песню «Слота» и включил ее, прибавляя громкость.

– Блять, – Игорь увидел свое одурманенное лицо в отражении экрана и выключил музыку.

Нет, с Машей у них не может быть ничего общего, включая песен. Из-за гимназии и из-за Авроры.

Глава 5.

Сквозь плитку в ванной, через трещины в них, пробивалась зеленого оттенка плесень. Маша отодвинулась от пожухлой шторы, норовившей прилипнуть к ее мокрому силуэту. Слабый напор душа приходилось контролировать сдавливанием ржавого шланга. Зеркало напротив запотело и давно уже изуродовалось известковым налетом, но Маша все равно различала татуировку на плече, где рельсы исчезали в луне из морской волны. Она набила ее в память об Авроре: жизнь сестры оборвалась на рельсах, а в бассейне ей хотелось тогда жить. Уродливые шрамы под яркими татуировками на бедрах проигнорировала, как всегда игнорировала тот жуткий эпизод своей жизни. Уран и маленькие звезды – просто для красоты, а еще их любила Алиса, и Машу эта мысль грела.

– Я быстро, не психуй.

Сережа сорвал шпингалет, как всегда, и грузно плюхнулся на унитаз. Тот заскрипел под ним, будто вот-вот они провалятся к соседям и испачкают их экскрементами. Так чувствовала себя и Маша, когда отчим покушался на ее личное пространство. Ее охватила яростью, и она крикнула:

– Сука! Убирайся отсюда!

– Ладно тебе, Машуня.

Он со смехом стал теребить шторой, не заглядывая, но и не оставляя ее в покое. Маша подняла ногу и со всей силы вдавила ступней ему в лоб. Сережа грохнулся на пол, покряхтел, поднялся и вышел из ванны. В трезвом состоянии он боялся вспыльчивой Маши, когда пьянел – море ему было по колено.

Она с силой терла кожу мочалкой, отдирая его смешки и попытки прикоснуться к себе. К вторжению в свое личное пространство привыкла, но всегда отчаянно защищалась. Возможно, этим и отличалась от Авроры; Маша оставалась непробиваема даже под тяжестью суровой реальности. Отчим никогда не трогал ее как женщину, но она всегда этого боялась. Этим недугом, ей казалось, были больны лишь маргиналы, как ее отчим, но недавно поняла, что люди этим просто больно без различий социального статуса. Шпингалет снова затрещал, сердце заколотилось в груди, от страха дыхание сперлось. Шаг был мягкий – значит, вошла мама, что не сулило ничего хорошего.

– Машка, все хорошо?

– А что случилось? – спросила она с подозрением, ведь мама не трезвела со вчерашнего дня, и, к сожалению Маши, это не походило на материнскую заботу.

Мама заглянула за штору и обеспокоено подняла глаза к потолку. Маша последовала ее взгляду и уставилась на ржавое пятно. Вентиляция засорилась, и пар пропитал старую штукатурку желтизной.

– Сколько мух на потолке…

Маша недоуменно посмотрела на маму; та испуганно уставилась на нее:

– Я веточки зверобоя засунула в дверные косяки на кухне. По телевизору сказали, что они защищают от ведьм, – мама безумно смотрела на потолок, а после прошептала. – Людка зашла, я ей говорю: «Проходи в кухню», а она взяла и исчезла. Пройти не смогла, представляешь? Ведьма.

Маша задернула шторку прямо перед маминым лицом. Этот недуг ей тоже был хорошо знаком. Однажды, мама вынесла все ковры из квартиры, уверяя, что в них завелись клопы, хотя их там не было. Заклеивала окна в своей спальне газетами, чтобы Аврора перестала в комнату заглядывать и не знала о материнской зависимости. Маша в такие моменты чувствовала себя маленькой и бесцветной, абсолютно беспомощной. Слова ее не имели веса; мама только кричала, что это Машка – умалишенная. Однажды она рассказала папе, и он сказал, что это, наверное, «белочка». Спокойней Маше от того, что «этому» дали название, не стало. Теперь она стояла за шторкой и глотала подступивший ком. Чувствовала себя бессильной, маленькой и самой больной среди них – здоровых. Терла себя мочалкой и продолжала игнорировать стоящую за шторкой маму. Под кожей вибрировал ужас, в глазах плыло от слез. Ей было жалко и маму, и себя, потому что вылечить маму было невозможно без ее согласия, а мама не считала себя больной. «Да, семь лет уже пьет, так у нее дочь погибла. Да, видит всякое, но это правда – все люди черти, а духи умерших бродят по крыше».

– Людка – дрянь, хочет у меня Сережу увести. Привороты делает… Машка, их надо выгнать, а то весь потолок загадят.

– Лучше за Сережей присмотри, – Маша отодвинула штору и наклонилась к матери. – А то, вдруг, и унесут к Людке на своих мушиных крыльях его эти мухи.

– Машка, ну ты и дура набитая, – рассмеялась мать. – Он же тяжелый.

– Может, он мушиный король?

Маша засмеялась, как умалишенная, – так себя и чувствовала. Высмеивать мамину паранойю оказывалось легче, чем изводить себя по ночам настойчивыми мыслями о помощи. Она представила мух, стерегущих Сережу, и заржала. Это вправду было бы забавно, если бы ее спасли от этой семейки мухи.

– Ой, ну ты и дура, Машка, – махнула на нее мама.

Она задернула штору и подошла к зеркалу у раковины. То висело криво, и мама отражалась в нем искаженной.

– Сережа хороший, не то что твой отец-придурок, – Маша яростно терла волосы пеной, чтобы не слышать это вновь. – Я залетела от него в школе и родила Аврору. Ой, как меня этот кобель любил, пока не начал налево бегать к своим коллегам сраным. А я была такая молодая и красивая. Не знаю, в кого ты такая страшная, Машка, уродилась, но Аврора была красивая – вся в меня. Мужики толпами за нами бегали, а не как этот твой уголовник из соседнего дома. Никогда, кстати, тебя больше ни с кем и не видела. Ну, это и понятно: ты уродилась вся в папашу, – мама говорила с притворной улыбкой, как актриса из погорелого театра. – Внешне, мозгами и характером. Так же по кругу пойдешь, как и он.

Маша молчала, потому что не воспринимала маму всерьез. Она вылезла из ванны и потянулась к полотенцу, но мама обернулась и уставилась на нее, словно на медицинском осмотре.

– Ты что, из тюрьмы? Что за наколки? – мама заржала.

– Шаблонная шутка, обнови прошивку, – терпеливо посоветовала Маша. – Ладно, наслаждайся.

Она уперла руки в бока и гордо вскинула голову, демонстрируя татуировки. Мама кривилась, но неискренне. Маша ухмыльнулась, узнавая в ее глазах старую добрую зависть, будто они соседки по парте, а не мать и дочь.

– Мухи улетели?

Мама перевела взгляд с Маши на потолок и обратно. Улыбнулась, потому что мухи и вправду исчезли.

– Значит, это ты, сучка, на Сережу ворожишь…

Маша подавилась смехом.

– По ночам облизываю его обувь.

Мама остолбенела, а Маша захохотала, как ненормальная. Она обернулась в полотенце и покрутила у виска:

– Ало, у вас все дома, Татьяна?

– Юмор у тебя уродский.

– Ладно, мам, спасибо за очередной душевный разговор между мамой и дочкой, но мне пора. Пойду к своему уголовнику, а то, вдруг, и он в муху превратится.

Мама разинула рот и закрыла, как рыба в аквариуме. Маша вышла, потому что глубоко не уважала ее, хоть и пыталась любить вопреки всему.

Под высоким потолком дрожала бирюзовая гладь в бассейне. Маша чихнула от запаха хлорки и натянула шапочку на заплетенные косички. Встала рядом Яной, с которой они не разговаривали с самого утра, и это Машу очень устраивало. Игорь Андреевич вышел, оглушительно прозвучал свисток, и все выпрямились по струнке. Удивительно, но даже Данил вытянулся у линии.

– Доброе утро. Как ваши дела?

Все принялись перекрикивать друг друга, рассказывая про то, как соскучились за день по своему тренеру и рады его видеть. Он улыбался, и Маша заметила, что, каким бы строгим он ни казался, ему были приятны эти слова.

– Я надеюсь, вы переспали со вчерашним нашим разговором…

– А хотелось бы с тобой, сладкий, – с наслаждением прошептала Яна, проводя кончиком языка по губе.

Девочки захихикали позади, подталкивая ее.

В груди у Маши вспыхнул жар. Ладонь налилась тяжестью, и ей захотелось поднять ее и со всей силы ударить Яну. И откуда в ней столько ярости? Зажмурила глаза и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Липкая ревность залила щеки краской, но она продолжала сдерживаться. Подняв глаза, заметила, как Оксана пристально разглядывает ее – возможно, все уже поняла. Маша отвела взгляд от тренера; пусть ее догадки останутся лишь догадками.

– И теперь готовы трудиться, тренироваться и идти к цели, – продолжал Игорь Андреевич, прохаживаясь вдоль бортика. – Пусть каждый сформирует свою цель на этот учебный год и озвучит мне. Если кому-то плавание неинтересно, скажите сразу, чтобы я не тратила ваше и свое время, а уделил его тем, кто хочет связать со спортом ближайшие годы.

Подошел к группе и остановился рядом с парнями.

– Вы можете думать, что я пришел сюда, как и другие тренеры до меня, лишь бы отработать зарплату. Это не так. Я люблю плавание и хочу разделить свою любовь с тем, кому это нужно.

Яна томно вздыхала, как героиня дешевого романа, и у Маши от этого глаза закатились так, что стрельнуло в затылок.

– И если кому-то важнее его эго, то вам не место в спорте. Здесь будет тяжело. Вас будут ломать, чтобы сделать сильнее, но вы не должны сдаваться. Сейчас вы все проплывете, а я оценю вашу технику. А после, если она меня устроит, будете работать усерднее.

Первыми вышли Яна, Лена и несколько мальчиков. Затем – Мила, Настя, Саша и остальные. Настала очередь Маши, Оксаны, Данила и других. Маша забралась на стартовую тумбу. Она давно не прыгала, но раньше обожала это. Сердце бешено колотилось в груди. Она ровно дышала, по телу пробежала дрожь, раздался свисток, и она нырнула в воду. Тело превратилось в торпеду. Руки, словно лопасти, совершали грибки синхронно, как ее учили. Вода выталкивала, но Маша сопротивлялась ей, как сопротивлялась обстоятельствам в своей жизни. Ощутила в теле неизмеримую силу, почувствовала в себе стержень и ухватилась за это ощущение. Впервые в голове не было мамы, папы, Авроры. Только она – Маша – и ее жажда победы, ее желание доказать тренеру свою состоятельность. Руки ныли от непривычной нагрузки, в мышцах бурлила сила, и Маша старалась грести еще интенсивнее. Быстрее, резче, рассекая воду ладонями. Плотная вода обтекала тело и превращалась в среду ее обитания. Звуки сгустились. На мгновение, поднявшись над водой, она увидела, что Оксана и Данил уже финишировали, и прозвучал свисток, отражаясь от сводов. Погрузившись, Маша больше не слышала ничего, кроме безумного стука сердца. Она развернулась и рванула обратно. Открыв глаза под водой, сквозь очки заметила, что заваливается при гребке влево. Попыталась выровняться и потеряла скорость. Снова прозвучал свисток – кто-то ее опять обогнал. Сил почти не оставалось, но внутри полыхало желание доказать всем, что она соткана из силы, а не из слабости.

Она приплыла к финишу последней и сразу увидела Игоря Андреевича у своей дорожки. Он поднес свисток к губам и крикнул ей:

– Кондратьева, еще раз!

Она ровно дышала, усмиряя сердце, но недоуменно смотрела на него и не понимала, почему он заставляет ее повторить.

Маша проплыла снова, уже не последняя, но Игорь Андреевич вновь скомандовал ей плыть еще раз, теперь с Оксаной. Она растерянно уставилась на него, но тот смотрел уже на Оксану, давая ей указания. К ним присоединилась Яна, и Маша почувствовала себя униженной. Она плыла без передышки третий раз, в то время как ее соперницы, которых она терпеть не могла, отдохнули и наверняка обгонят ее. А после скажут в раздевалке, что она – слабое звено их класса, и ее место – на районе за рюмкой с матерью. Она прыгнула и вновь поплыла. Мышцы дрожали от напряжения, по телу расползалась пронзительная усталость, в ушах закладывало. Маша открыла глаза и увидела, что уже почти не кренится и не уклоняется от центра дорожки, но гребки выходили кривыми из-за изнеможения. Она обогнала двоих, но все еще отставала от Яны и Оксаны. Безумие! В жилах Маши забурлила кровь, она ударила в лицо, и голова налилась жаром, полыхавшим во всем теле. Сердце бешено колотилось, но Маша не обращала на это внимания. Внутри злость пылала от смеха Яны и улыбки Оксаны, а мышцы сводило от усталости.

– Маша, снова на дорожку. Оксана – тоже.

– Я устала! – Маша наконец вскрикнула, поднимая голову.

Больше не видела в нем мужчину, раздражалась от его всевластия.

– Что, прости? – наклонился к ней. – Устала? Оксана, а ты устала?

– Нет, конечно, – размеренно ответила та.

– Я проплыла три бассейна, а она отдыхала!

У Маши легкие сжимались, ей хотелось кричать, но она старалась не подавать виду, как измотана и возмущена несправедливостью.

– Плыть будешь или собираешься уйти с тренировки? – спокойно спросил он.

У Маши глаза на лоб полезли. Он что, хочет ее выгнать? За то, что она устала? Яна хихикала позади, остальные перешептывались; ей слышалось это так отчетливо, будто слух обострился. Игорь Андреевич прохладно смотрел то на нее, то на воду.

– Нет, я буду плыть.

Маша проглотила обиду. Гребки стали тяжелыми, будто к рукам привязали груз, тело не слушалось, и Машу начало мотать из стороны в сторону. Она слышала мамины слова про тупость и уродство, видела идеальную старшую сестру и ненавидела себя. Ей хотелось остановиться и убежать, но она плыла назло всему. В глазах выступали слезы от боли, усталости и жалости к себе.

– Маша Кондратьева, еще раз, – скомандовал тренер, когда она вынырнула.

– Да пошел ты! – не сдержалась она.

Вылезла из бассейна и рухнула на кафель; мышцы гудели, палец на правой ноге свело. Маша зарыдала, потому что ей стало плевать на всех. К черту бассейн, к черту этого Игоря, и к черту ее спортивную карьеру. Она не способна на спорт, ни на что не способна, и с этим самообманом пора кончать. Распухшими от воды пальцами она пыталась разогнуть стопу, но та дрожала, а Маша ничего не видела из-за слез. Теплая ладонь легла ей на стопу; пару движений его больших пальцев – и спазм отпустил. Игорь Андреевич опустился на колени рядом, приблизился к ней и осторожно взял ее за подбородок. Она не смотрела ему в глаза, потому что боялась увидеть там не просто разочарование, а ярость за то, что послала при всем классе.

– А всю ночь в клубе пить – легко было? Ты сильная. Не знаю, кто убедил тебя в обратном, но прекрати жалеть себя.

– Вы не знаете, что у меня за жизнь, – возразила Маша.

– Ты или не сдаешься, или сдаешься, поняла? Любой психопат может прийти в твою жизнь и предложить тебе силу, чтобы потом уничтожить твою самооценку. Тебе не нужна чужая сила – она внутри тебя. Но если тебе нужна жалость, – психолог на втором этаже с удовольствием вытрет тебе слезы. Если тебе нужна нянька, папа, мама – ты не по адресу. Если тебе нужен мальчишка, вешающий лапшу на уши, – вон, сидит один из них, – указал он на Данила. – Нужна субординация? Лена с удовольствием возьмется за работу. – Игорь Андреевич приблизился к ней недостаточно, чтобы вызвать вопросы у окружающих, но достаточно, чтобы достучаться. – Ты несгибаемая и невероятно сильная, и тебе не нужна ничья жалость, потому что ты не жалкая. Я знал слабаков, и ты на них не похожа. Я строг с тобой, потому что верю в тебя больше, чем в кого бы то ни было здесь. И ты поверь в себя.

Он встал и перевел внимание на Оксану:

– Оксана, у тебя – ноль угла в моменте гребка!

Он показал, как надо.

– Прошлый тренер за такой гребок дал мне леща, попробуйте, может, сработает.

Она вела себя снова вызывающе и отвратительно.

Маша наблюдала за ними, продолжая сидеть на кафеле и истекать водой.

– Если честно, моя рука тяжелеет только при видео вон того товарища, – указал на увлеченного телефоном Данила. – Поэтому заканчивай с драмой, мы не в драмкружке, – твёрдо парировал.

Данил уставился на Игоря Андреевича, убирая телефона на скамейку:

– Эй, Андреич, а я-то что сделал?

– ТикТоки* будешь снимать в свободное от тренировок время, услышал?

– Злой такой сегодня, тебе что, бабы не дают? – Данил встал и вальяжно подошел к бассейну. – Возьми уроки у меня по обольщению женщин. По секрету, я даже Машку обольстил.

Данил закинул локоть ему на плечо, будто они закадычные друзья.

– Пфф, – Маша рассмеялась, вставая. – Чаще повторяй эту мантру перед зеркалом, и тогда твое самомнение станет еще больше.

– Очень интересно понаблюдать за уроком малолетки по обольщению не девушек, а прямо женщин, – Игорь Андреевич аккуратно снял его руку. – Лучше отойди, а то это может быть заразно. Ой, – он оглянулся на Лену и приложил руку к груди. – Извини, что нарушил субординацию.

Лена показала большой палец и раздраженно закатила глаза.

– Ты меня недооцениваешь, – самоуверенности Данила можно было позавидовать. – Да, Машуля? – сладко подмигнул ей.

Маша тоже закатила глаза.

– И каких же женщин ты обольстил до этого дня? – Игорь Андреевич прикусывал губу, сдерживая смех.

Все собрались вокруг и стали греть уши, улыбаясь.

– Не поверишь, Андреич, если скажу, – блаженно улыбался Данил.

Саша засмеялся, встав рядом с Машей.

– Да, не переживай, я и так не верю, – он потерял интерес к их болтовне и дунул свисток, оглушив всех. – Похихикали? Теперь – работаем.

В раздевалке впервые царила тишина; от усталости даже громкая Яна притихла. Сидела молча у зеркала и подводила себе брови. Лена сгорбилась над телефоном, Мила и Настя сушили волосы, а Маша стояла под душем и не спешила. Не хотела опоздать на следующий урок, но она решила дождаться Оксаны. Теплая вода стекала по ее ногам и устремлялась в слив. Бело-голубая плитка покрылась испариной, выступающие на ней капли, словно наперегонки, сбегали вниз. Пар клубился под потолком, и Маша глубоко вдыхала его, как во время ингаляции. Она думала о сестре.

Аврора была лучшей пловчихой в этой гимназии, и ей пророчили блестящее будущее. Она также мылась в этом душе, ходила по плитке в тапках или босыми ногами, уставала в бассейне и спорила с тренером. Возможно, тоже влюблялась или запутывалась в себе. Маша пыталась вспомнить, был ли у Авроры парень в последнее время, но перед глазами стоял лишь ее звонкий смех и светло-розовые волосы до груди, которые она никогда не убирала в прически. Аврора была отличницей и всегда крутилась на стуле в их комнате, пока Маша рисовала. Улыбалась и давала советы. Всегда учила быть внимательнее к людям и находить в себе силы помогать другим. Аврора считала, что сила – в умении поддержать. Хотя сильной себя не считала, но сочувствию ей было не занимать. Маша вспомнила, как Аврора выиграла первенство города, и о ней писали в газетах. Помнила, что после празднования этой победы та ревела всю ночь на соседней кровати. Смотрела в потолок и тихо стонала, как раненный зверь. Потом стала худеть, перестала смеяться, а потом погибла. Маша и не заметила, как раздевалка опустела, а она снова плачет от тоски по сестре. Что та победа с ней сделала? А если победа сделает что-то и с самой Машей? Кто тогда будет следить за мамой? Кто будет рядом с Лерой?

Она вышла из душа и переоделась. Перед глазами всплыли родители, которые стояли над Авророй и твердили, что не дадут ей бросить спорт, чему-то не веря. Маша стояла, затаившись в коридоре в куртке, и потела, подслушивая их. Папа обвинял маму в плохом воспитании, мама – отца. Аврора плакала, и Маша тогда впервые заметила, как исхудали ее руки. Та поднесла их к лицу, и рукава сползли, обнажив иссохшие запястья.

Маша сушила волосы, рассуждая: заметили ли это тогда родители и за что же они ругали Аврору, если она стала победительницей?

В раздевалку вошла Оксана с покрасневшими от слез глазами. Она не заметила Машу, села у своего шкафчика и стала рыться внутри. Пальцы у нее дрожали. Маша выключила фен и осторожно подошла, крадучись, как к дикому зверьку. Присела рядом и затаила дыхание, будто им могла спугнуть Оксану.

– Что случилось? – тихо спросила.

– Тебе-то что? – огрызнулась Оксана, избегая взгляда. – Все тебе надо знать, да? Чтобы потом тыкать в это?

– Я хочу помочь.

Маша слышала свой голос и не узнавала его – такой кроткий и спокойный, будто сама Аврора вселилась в нее и говорила. Не верилось, что она сидит и пытается помочь Оксане.

Та обернулась и с раздражением прошипела:

– Убирайся отсюда.

– Он тебя обидел?

– А что? Побежишь морду ему бить? Защитница хренова, – Оксана стала переодеваться, швырнув купальник на пол. – Себе помоги лучше. Плаваешь, как дохлая селедка.

– Сомнительно, – усмехнулась Маша, снова став собой. – Ладно, как хочешь. Только не сделай глупости.

– Ах, у тебя синдром спасительницы? – Оксана закатила глаза. – Не ссы, я ничего не сделаю плохое этому хорошенькому телу.

– Тоже сомнительно, – наигранно возмутилась Маша.

Оксана нахмурилась и внезапно рассмеялась.

– Лучше свали побыстрее.

Маша кивнула, закинула портфель на плечо и направилась к выходу. Оксана окликнула ее у двери.

– Спасибо за участие, – без тени сарказма поблагодарила она.

Сдержанная улыбка тронула губы Маши, и она вышла.

Маша вышла из такси под низкое темное небо и пообещала папе по телефону, что придет на день рождения к младшей сестре. Луна ярко горела над общежитиями, танцую «Лунную сонату» в кругу сияющих звезд. Маша подошла к подъезду, и тень от козырька упала на ее ботинки. Посмотрела на обшарпанные стены со следами от объявлений, остатками клея и номерами телеграм-каналов, сулящих заработок от 250 тысяч. Маша усмехнулась, прекрасно понимая, о каком «заработке» шла речь.

В кустах кто-то застонал, но рассмотреть что-либо было невозможно из-за плохого освещения. Тени от полуголого дерева падали на асфальт, ветки дрожали – значит, звук шел из-за низкой ограды у первого этажа. Маша заглянула под дерево. Там лежала женщина с голыми ногами, на которой был только один носок. Маша оперлась на ограду и наклонилась, вглядываясь в темноту. Женщина снова застонала и попыталась подняться. Тошнота подкатила к горлу, сердце забилось от страха, что та умирает. Оглянувшись и не увидев никого поблизости, она переборола страх и перелезла через ограду. Присела на корточки рядом с женщиной и с ужасом узнала в опухшем лице свою мать. Коленки у той были в крови, а на лице виднелся свежий синяк.

Машу затрясло. Она приложила ухо к груди матери и услышала частый стук сердца. Ее бросило в жар, руки дрожали, но Маша, твердя «мама», пыталась ее поднять. Та икала, с трудом приподнимаясь. Когда удалось усадить ее, Маша откинула растрепанные рыжие волосы с ее лица и спросила строго, как учительница: