Коррекционный рост

Данил хохотал, ощупывая нос. С его черных ресниц капала вода, заполняя бирюзовые бассейны в его глазах, посреди которых увеличивались зрачки.

– Погуляем сегодня?

– Ты это серьезно? – Маша широко раскрыла глаза.

– А что не так? – подплыл к ней почти вплотную. – У тебя есть парень?

– Не знаю.

– Ты всегда такая честная, – засмеялся Данил. – Так какой ответ? Я бы смог побороться за тебя.

Маша закатила глаза, не воспринимая его всерьез. Подплыла к лестнице, вылезла из бассейна и стянула шапочку с головы, выдернув ею пару волосинок.

– Ну, так что? – нагнал ее.

Маша серьезно посмотрела на него:

– Данил, ты же как общественный транспорт – всех катал.

Тот опешил, но она не договорила:

– Твоя бывшая – Оксана…. Мы с ней даже не одного типажа.

– Поэтому я и хочу погулять с тобой.

– Ты хочешь отомстить?

– Почему ты не веришь, что я правда соскучился и хочу просто погулять? Это ведь тебя ни к чему не обязывает, – он развел руками. – Ты мне нравишься.

– Давно? – подозрительно прищурилась.

Ведь это Данил.

– Нет, недавно, – с улыбкой приблизился, так что Маша аж отшатнулась. – Но я всегда считал тебя особенной, – Данил резко схватил ее за запястье и утянул за собой в бассейн.

Прохладная вода залилась ей в уши и нос, обволакивая ее, словно одеяло. Со всей силы толкнув его локтем в грудь, Маша вынырнула и тяжело закашляла, стараясь выплюнуть хлорированную воду из горла.

– Как зовут? – подбежал к ним тренер и наклонился над Данилом. – Где находитесь? В цирке?

– Расслабься, Андреич, – расслабленно улыбнулся тот.

Маша зацепилась за поручни и поднялась из бассейна.

– Меня зовут Игорь Андреевич, – серьезно уточнил тренер, не отводя взгляда. – Как зовут, я спрашиваю еще раз.

– Данил Митрофанов, Андреич, – высокомерно продолжил дерзить Данил.

– Одни звездные дети. Михаил Митрофанов твой отец?

– Да, начальник нашего областного завода, куда вы пойдете работать, если будете лезть не в свое дело, – процедил он и вылез следом.

– Получается, это твой отец? – Маша ткнула пальцем в потолок.

– Смешно, – улыбнулся Данил и нарочно задел Игоря Андреевича плечом, проходя мимо.

Игорь Андреевич не отреагировал, прошел к своему столу и уселся за него. Данил скрылся в раздевалке, и Маша исподлобья посмотрела на тренера. Быть, как Данил, она не хотела, и от любой несправедливости у нее в груди щемило, пусть и сама Маша часто была главной грубиянкой класса. Но с ним почему-то ей не хотелось быть грубой. Неуверенно она подошла к его столу и заговорила:

– Извините, он всегда так себя ведет со всеми.

– Не извиняйся за чужие ошибки, Маша, – ответил не глядя.

– Они хорошие ребята, ну, некоторые точно.

Не знала, зачем оправдывается за Данила и почему не может уйти. Внезапно тренер положил ручку и внимательно посмотрел на нее, отклонившись на спинку стула. Его пристальный взгляд она почувствовала где-то под ребрами, будто он рыскал внутри, касался заледеневших струн, и те неожиданно отзывались. Неуверенно отступила от стола, и Игорь Андреевич тепло улыбнулся:

– Спасибо, мне приятно узнавать тебя.

– Но вы ведь ничего не спросили, чтобы узнать меня, – спрятала смущение за улыбкой.

– Один поступок способен открыть больше, чем тысячи разговоров, – все еще внимательно разглядывал ее. – А теперь иди на уроки.

Маша неловко улыбнулась и отошла от стола. Отчего-то вдруг засмущалась и быстрым шагом направилась в раздевалку. Но перед тем, как окончательно покинуть бассейн, обернулась. Тренер все еще сидел, писал в тетради и не обращал на нее внимания. А должен был? Маша и сама не поняла своего интереса и скрылась в раздевалке.

Сквозь рваную листву самой высокой лиственницы у их корпуса блестели лучи уходящего солнца, пробивавшиеся сквозь лиловые тучи. Все шли домой, а в гимназии продолжал гореть свет под звонкий детский гам. Маша спустилась на мокрый асфальт. В этом году осень пришла раньше обычного, а дождь настойчиво моросил. Она натянула капюшон куртки, вглядываясь за ворота. Машин было много, но ни одна не принадлежала ее папе. Она провела пальцем по мокрой оградке у газона, собирая в ладонь воду, и села на то место, где вытерла. Ветви деревьев кланялись к ней и гимназии, касаясь раскидистыми ветвями влажной травы и асфальта. Город за территорией промок; фасады ближайших домов влажно сияли крупными пятнами. Дождь усиливался, и Маша уже промокла до нитки. За высоким забором из железных прутьев просигналил ее папа, сидевший в теплом и сухом «Лексусе». Она встала и побрела к машине, стряхивая с себя дождевые капли.

– Ты опоздал, – с укором заявила вместо приветствия.

– Извини, доча, много работы, – он одарил ее легкой улыбкой, в которой ей не удалось прочесть ни капельки стыда.

Они выехали на центральную улицу, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые пятиэтажки серого и желтого цвета. Под крышами остановок толпились люди, теснясь друг к другу из-за усиливающегося ливня. Вода стекала по окнам, стекла в машине потели, а Маше было холодно из-за промокшей одежды. Папа ответил на звонок и говорил все десять минут, пока они ехали до цветочного магазина. Вернувшись оттуда, передал ей букет белых лилий, и они поехали дальше, все еще молча, как чужие.

– Как в школе? – наконец спросил папа.

– У нас новый тренер, а завучиха опять хвасталась твоей-моей фамилией.

Папа улыбнулся.

– А что еще ей делать?

– Тренер хороший, лучше Валерия Сергеевича, мне так кажется. Добрее он, что ли.

Она удивилась, с каким теплом отзывается о едва знакомом человеке, и нервно затеребила пальцы.

– А что с Валерием Сергеевичем не так? – отрешенно спросил отец.

Искренне ли интересовало его это, Маша не смогла понять, но поделиться с папой хотела всем.

– Он постоянно орал, между прочим.

– Подожди, и этот начнет орать, с вами по-другому нельзя, а то от рук отобьетесь, – засмеялся он.

Она оскорбленно посмотрела на него, затем отвела взгляд, потому что папа намекал на нее и на татуировки на всем теле, за которые лишил ее карманных денег и не разговаривал весь август. И сейчас заговорил только потому, что у Авроры был день рождения.

– Как дома? – спросил он, совершенно неожиданно, потому что обычно его не интересовало это.

– Как всегда, – Маша царапала кутикулу, нервничая из-за одной мысли, что скоро вернется туда. – У матери все как всегда.

– Бухает?

– Каждый день, – ком застрял в горле и начал царапать до слез, но она не хотела показаться слабой, потому что ее папа слабаков не любил.

– С кем?

– С Сережей из соседней общаги.

– Он тебя обижает?

Маша даже удивилась, потому что раньше его и это не волновало.

– Нет. Я себя в обиду не дам.

– Я тебя тоже в обиду не дам, – посмотрел на нее. – Если обидит, скажи.

– Хорошо, – внутри – между ребер – расцвело, и она улыбнулась, отвернувшись к окну.

Но улыбка была недолгой. Они остановились, и Маша выпрыгнула из машины в густую глину, крепко держа цветы. Выругалась, отряхнулась и пошла за папой. Они прошли за ограду, и тогда папа крепко взял Машу за предплечье и прижал к себе. От такой нежности в глазах у нее все поплыло, ведь она давно не чувствовала папиной любви. Вместе они спустились и остановились у низкой роскошной оградки, за которой стоял высокий камень с выгравированным лицом ее старшей сестры Авроры. Маша присела на корточки и положила букет у ее изголовья. Семь лет назад ей было столько же, сколько сейчас Маше. Папа закурил, молча смотря на свою старшую дочь. Маша встала и спрятала руки в карманы, а слезы, как всегда, прилипли к щекам. За семь лет без сестры она так и не смирилась с ее внезапной и трагичной кончиной.

Аврора легла под поезд и погибла, оставив прощальный пост на своей стене в социальной сети. На фотографии, приложенной к посту, она стояла позади десятилетней Маши и крепко прижимала ее к себе. Улыбалась, будто не планировала умереть уже тогда. И в том посте она написала, что ненавидит своих родителей, и всю жизнь держалась особняком от отцовской и материнской нелюбви ради младшей сестры Машеньки. Только ради нее, но и это однажды стало для нее пыткой, потому она уходит. В конце Аврора добавила, что, может быть, после ее поступка родители научатся любить. Может, хотя бы Маше повезет.

Но Маше не повезло, и это мучило ее еще сильнее. Она плакала и смотрела на папу, думая о том, что чувствует сейчас он. Думает ли о последних словах Авроры в том посте или ему, как обычно, все равно? Вытерла слезы и припала горящим поцелуем к каменным устам сестры. Все еще любила ее больше всех и одновременно ненавидела за то, что та ее оставила с ними – неумеющими любить, думающими только о себе. Оставила совершенно одну.

– Пошли, – сказал папа и прижал ладонь к лицу, высеченному на камне. – С днем рождения, доча.

Доча…

Они вернулись в машину и поехали по домам – он в свой элитный ЖК, она – в свой неблагополучный. Радио замолчало, и папа тоже молчал. Оба думали друг о друге, но ни у одного не нашлось смелости заговорить.

– Как у Алисы дела? – заговорила первая Маша.

– Английский три раза в неделю, французский – три раза, на художественную гимнастику ходит.

– Скоро в школу, – неловко ответила она.

Она провела пальцем по вспотевшему стеклу, рисуя сердце, сквозь которое капли дождя стекали по окну. Асфальт промок, стал черным, как и вечернее небо за ярким откусанным месяцем. Маша сцепила продрогшие руки в замок и посмотрела на папу. Когда Аврора покончила с собой, их и без того несчастливая семья распалась – папа ушел к любовнице, и там у него почти сразу родилась Алиса. Невероятно красивая и улыбчивая девочка, которую Маша в душе любила, но и ревновала, потому что тоже мечтала быть любимой папиной дочерью. Тоже улыбчивой и тоже красивой. Но папа назвал Машу «уродкой», когда увидел ее новые татуировки, и если бы она ушла из гимназии и бросила плавание, наверное, отказался бы от нее совсем. И тогда бы у Маши в этом мире осталась только пьющая мать, чья кровать никогда не пустовала, в отличие от ее сердца. Поэтому она терпела всех заносчивых одноклассниц и подстраивалась под стандарты папы, но все равно проигрывала идеальной Алисе и ее масштабным достижениям в столь раннем возрасте. И проигрывала даже умершей сестре, просто потому что та была мертва – и разочаровать его уже не могла.

Они остановились около ее многоэтажки, и Маша улыбнулась папе. Хотела попросить переночевать у него, но прекрасно знала, что он вежливо откажет, потому что новая его жена Машу не любила по определению. Из-за Авроры и ее «позорной» смерти.

– Ты злишься на Аврору? – наконец спросила она это. – За то, что дочь прокурора сделала это с собой.

– Мы с твоей мамой были кошмарными мужем и женой, и еще более кошмарными родителями, – Маша улыбнулась, потому что это все еще было так, хоть папа и не замечал этого. – И она была очень чувствительная, а мы были слишком заняты ссорами, чтобы увидеть, как твоя сестра страдала, – сдержанный, он тяжело цедил слова и не мог показать Маше свои слезы, хотя она их видела и так.

– А как узнать, что ты страдаешь? – спросила, потому что иногда ей мерещились собственные страдания.

– Ты не такая у меня, – она обрадовалась, потому что он назвал ее своей. – Ты сильная девочка – вся в меня.

Он крепко обнял ее, и Маше стало так тепло в груди от его любви, от близости к папе, по которому она каждый день скучала, вспоминая дни, когда жила вместе с ним и мамой. Когда мама не была пьющей. И эта ностальгия была фальшивой, ведь ни счастливой семьи, ни счастливого детства у нее не было.

Папа поцеловал Машу в щеки, в лоб, а затем в макушку, и снова обнял.

– Я люблю тебя, доча.

– И я тебя, пап.

Она открыла дверь и вышла под дождь, прощаясь улыбкой.

– Если понадобятся деньги, позвони.

Она кивнула и зашла в подъезд, нуждаясь совсем не в деньгах, но довольствовалась и этим.

Поднялась на свой этаж и принюхалась: едко воняло сигаретами, значит, в квартире происходила очередная попойка. Уверенно зашла внутрь и, прямо в ботинках, назло матери, сильно толкнула деревянную дверь, отчего стекло в ней задребезжало. В небольшой кухне сидело пятеро: мать, соседка, отчим Сережа и двое мужиков. На круглом небольшом столе скатерть вновь была измазана красной липкой настойкой. В граненых стаканах – вода, смешанная с томатной пастой, а рядом – наполненные до краев рюмки. Рядом лежали холодная яичница и утренние Машины бутерброды. В центре этого хаоса – фотография Авроры в черной рамке, где она была красивой и живой, не знакомая с такой матерью. Машей обуяла злость; она схватила фотографию сестры со стола и с ненавистью взглянула на пьяную мать:

– Какой позор ты устроила здесь! Мне стыдно за тебя.

– Ой, какая, в папку характером, – зажевала слова соседка, еле держась на стуле.

Мать вскочила, халат распахнулся, оголив ее нижнее белье, но ее это не волновало. Попыталась выхватить фотографию, но Маша крепко прижала снимок Авроры к себе, глядя в глаза матери. Так плохо ей стало, так больно и гневно за то, что мать сотворила с собой и с ней.

– У моей дочери день рождения, имею право, – бубнила мама.

– Это повод напиться в очередной раз? – крикнула Маша, и голос ее дрогнул.

– Отдай мне дочку, – мать тянулась к рамке с фотографией.

– Я тоже твоя дочь! – крикнула со всей ненавистью и взглянула на гостей. – Убирайтесь все отсюда нахрен! Быстро! Не позволю впутывать свою сестру в вашу аморальную попойку, уроды. Ненавижу всех вас.

– Закрой рот, сука! – отчим вскочил, и его грузная фигура выросла перед ней; он изо всей силы ударил Машу по щеке.

Она упала на пол, и мать выхватила фотографию, с безумным взглядом отшатнувшись. Маша вцепилась пальцами в пол и повернулась к отчиму, с залитыми ненавистью глазами посмотрела в его пьяные и заплывшие от ежедневных попоек глаза.

– Тронешь меня еще раз – я убью тебя.

– И сядешь, – ухмылялся отчим, усаживаясь обратно на стул.

– Меня папа отмажет, – Маша встала и взглянула на испуганную мать. – А тебя уже никто и никогда не отмажет от этого дерьма.

Она вышла из кухни и со всей силы хлопнула дверью. Стекло треснуло и рассыпалось на пол, отчим взревел, а Маша плюнула на его куртку у шкафа и прошла в свою комнату. Заперла дверь, сползла по ней на пол и зарыдала. Тихо, чтобы никто не услышал. Сильно, что капилляры в глазах начали лопаться. Душа разрывалась от острой боли, и перед глазами все поплыло. Она вытирала слезы, но они не унимались. От адской боли в груди Маша повалилась на пол и начала задыхаться – слезы душили и обжигали лицо. Сердце так сильно билось, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Маша почувствовала себя невероятно одинокой и никому не нужной, не любимой – мусором, который никто не хотел даже выбросить. Так она и гнила здесь, у матери под боком, вместе с ней и ее жалкой жизнью.

Телефон завибрировал, и она потянулась к нему, надеясь, что кто-то позовет ее погулять. Кто угодно и куда угодно, лишь бы подальше от этой убогой квартиры.

«Ты подумала? Можем у меня затусить», – написал Данил.

Маша тут же ответила, что сейчас приедет.

Встала и прошла к столу. Вывалила из рюкзака форму, учебники, косметичку. Достала ватные диски и стерла размазавшийся макияж, нанесла новый и ярко обвела губы помадой винного цвета. Нижнее веко подвела белой подводкой и снова густо накрасила ресницы. Достала из шкатулки черное колечко, которое всегда носила на правой ноздре вне гимназии, и продела его. Расчесала волосы и посмотрела на себя. Из зеркала на нее смотрела роковая красотка с насыщенными янтарными глазами, с короткими черными волосами и помадой цвета вина, похожая на вампиршу, и это в себе Маша очень любила. Будто не она еще несколько минут назад хотела исчезнуть из этого мира. Переоделась в свои лучшие дорогие вещи, снова натянула ботинки и вышла из комнаты, закрыв дверь на шпингалет. Прошла по осколкам от стекла мимо кухни. Услышала, как отчим зовет ее, захлопнула входную дверь и спустилась вниз.

На улице, когда она вышла из подъезда, в глаза ее ярко ударил свет от знакомых фар белого «Марка». Свет погас, и Маша разглядела Антона с Лерой. В блеклом свете фонарного столба из машины вылезла Лера и крепко обняла ее. Ее осветленные с желтизной волосы приторно-сладко пахли. Сегодня Лера подвела глаза синей подводкой и накрасила синей тушью, отчего ее и без того сапфировые глаза стали еще синее. Леру Маша очень любила, ведь они понимали друг друга как никто другой.

Родители Леры и Антона тоже запойно пили, а мать их пила даже во время беременности, потому на лице Леры было видно последствия пристрастие ее матери. Антон был старше сестры на год, но порок матери не отразился на его лице: он был чертовски красив. Как считала всегда Маша – страшно красив. Смесь такой красоты и дикого окружения делали из Антона жестоко нарцисса. Но Машу он любил, даже очень, что тоже ее не на шутку пугало.

Он вышел из машины, с улыбкой рассматривая ее, как глянцевую обложку. Его волосы, бритые почти наголо, были окрашены в блонд, в отличие от Леры, – в платиновый. В их районе по этой причине его прозвали просто «Белый». И он тоже любил татуировки, как и Маша.

– Ты куда? – Антон вопросительно уставился на нее. – Ты плакала?

– У Авроры день рождения, – напомнила Лера.

– Прости, – он провел пальцем по лицу Маши. – Я думал, Серега тебя обидел. Тогда бы я его убил.

– Все хорошо, – соврала Маша, потому что Антон и вправду бы его убил, а этого она ему не желала. – Я к Насте еду ночевать, чтобы не видеть эту их попойку. Сегодня то причина весомая, можно хоть всю ночь куролесить и страдать – и то якобы оправданно.

– Ладно, отвезем, садись.

Лера села сзади, а Маша – вперед.

Она не знала, что происходит между ней и Антоном после того поцелуя, и не была уверена в его значимости для них обоих. А Данил мог и вправду оказаться лучшим для нее вариантом, а Маше уж очень не хотелось повторить судьбу Авроры.

Антон потянул руку и крепко обхватил ее бедро у самого таза; она сжала его ладонь в ответ, чтобы не обидеть, ведь они все – друзья. Лера сидела сзади и громко смеялась, рассказывая о приключениях в колледже. Она была позитивной, считала Маша, наверное, потому что ее родители пили всю жизнь, и такая жизнь казалась ей привычной. Антон, в отличие от сестры, чаще хмурился, как и Маша, потому в него она и влюбилась. А еще он был сильный и в их районе самый крутой. Мог защитить от отчима и матери, хоть она этого и не просила. Всегда боялась того, что может сделать с ними Антон из-за нее.

Маша слушала смех Леры, но чувствовала себя плохо: из-за Авроры, из-за папы и из-за матери, которую она ненавидела, но все же еще очень любила. Папа однажды предложил снять квартиру, но Маша отказалась, потому что решила спасать маму. Если уйдет, мама точно умрет, а этого она не хотела. Слезы снова застлали глаза; яркие огни в темноте плыли, но Маша глубоко вдохнула, чтобы боль, сковавшая ребра, отпустила. Не помогло. Ей уже давно ничего не помогало.

За лесополосой показались разноцветные ряды гаражей. По грунтовой дороге, качаясь из стороны в сторону, они съехали вниз и остановились у гаража Антона, где вся их компания жарила шашлык и громко орала песни. Маша не успел выйти, как ее окружили пятеро друзей, обнимая и поднося к губам открытую бутылку пива. Запах, свербящий от матери этим вечером, вонзился в нос, и Маша упрямо отвернулась от бутылки и отошла в сторону. Дым от углей струился вверх, клубясь в пучине темных облаков и застилая алые следы исчезающих лучей солнца. Голоса ребят сливались в единый шум, пахло жареным мясом, музыка гремела из колонок, а Маша наблюдала, как ее юная жизнь ускользает и исчезает, оставляя лишь сожаления об упущенных возможностях. Хотелось смеяться со всеми, кружиться в вихре веселья, но в глазах все еще стояла пьяная мать, прижимающая фотографию Авроры к груди. Щеку жгло Сережиной пощечины, а в груди саднило так, что хотелось выплюнуть легкие и освободиться от этой нарастающей с каждой минутой тяжести.

– Что случилось? – Лера протянула бутылку вишневого пива, облизывая губы.

– Мать уже давно не просыхает, что еще могло случиться? – от усталости она взяла бутылку и сделала два глотка. – Сережа еще леща мне влепил за то, что их разгоняла.

– Урод, – Лера не удивлялась ничему, за свою жизнь видела и не такое. – Только Антону не говори. Он же убьет его.

– Конечно! Вот и промолчала.

Они оперлись о холодный бетон. Маша положила голову Лере на плечо и, наблюдая за мерцанием углей под шпажками шашлыка, принялась потягивать из бутылки, словно слоненок на водопое, наполняя себя легкостью, чтобы затуманить вечно бушующий разум.

Но эйфория не отпустила ее даже тогда, когда машина остановилась у огороженного элитного жилого комплекса, в котором жил Данил. Маша лежала на велюровом сиденье и наслаждалась его мягкостью, пальцами блуждая по ворсу, будто в бреду хватаясь за этот призрачный покой. Антон и Лера смеялись, наблюдая за ней. Маша тоже громко рассмеялась и посмотрела на Антона. Он улыбнулся, и эту улыбку она, наверное, любила. Потянулась к нему, и они горячо поцеловались, как тосковавшие друг по другу влюбленные. Открыв глаза, она увидела в его радужке свое радостное отражение. Наверное, это и была любовь, о которой все говорят и которую все хотят, но почему-то Маша не чувствовала ее в сердце.

– Позвонишь завтра? – шепотом спросил Антон.

– А я не знаю, – блаженно ответила Маша, вываливаясь из машины. – У меня уроки до пяти.

– Целую тебя! – крикнула с заднего сиденья Лера.

И Маша послала ей воздушный поцелуй, хлопнув дверью.

В квартире Данила свет лился лишь из его комнаты – пурпурным свечением, сочащимся из-под двери и струящимся по мраморной плитке. Они прошли туда, и его комната оказалась втрое больше комнаты Маши. Плазменный телевизор тянулся по всей стене, а длинный письменный стол под ним был заставлен одеколонами, аксессуарами и редкими учебниками. Имелась целая гардеробная и даже собственная ванная комната. Маша с одобрением кивнула и по-хозяйски завалилась на его широкую кровать, укрытую шелковой тканью серебристого цвета. Матрас был таким мягким и приятным, что Маша закрыла глаза на секунду и чуть было не провалилась в сон.

Данил сел напротив нее, широко расставляя ноги и изучая каждый миллиметр географии ее тела. Она нравилась ему, не выделяясь внешностью из толпы разношёрстных красавиц, брала своим на редкость пламенным характером. Сама Маша вряд ли подозревала, сколько подобных Данилу мотыльков летело на ее внутренний огонь, что горел вопреки саднящим сердце печалям.