Хрупкий мир

– Официально – место для разговоров с Богом, – произнёс Итан, и его голос прозвучал прямо у моего уха. Он стоял чуть позади, всё ещё держа меня за руку, и я чувствовала его дыхание на своей шее. – Неофициально – место для разговоров, которые не должны слышать посторонние. Штаб-квартира Совета.

Я попыталась высвободить ладонь – внезапно стало слишком тесно и слишком интимно. Итан разжал пальцы сразу же, без возражений.

– Извини.

– Всё в порядке, – ответила я поспешно, убирая руки в карманы. – Штаб-квартира в часовне? Это как-то… зловеще.

– Или гениально. – Он обошёл меня, оказался лицом ко мне, и в его взгляде снова зажглось любопытство. – Кто полезет искать студенческие интриги в доме Божьем? Днём здесь тихо и пусто. Идеальное укрытие.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я, и в моём голосе прозвучало неподдельное, не скрываемое любопытство.

Итан нахмурился, словно взвешивал, стоит ли отвечать.

– Что именно? Про Совет? – Он помолчал, глядя куда-то мимо меня. – Ри, я тут четыре года. Я знаю, где какие трубы текут, кто с кем спит и где прячут хороший виски. Это не знание, а выживание.

Он развернулся и зашагал прочь, а я последовала за ним, держа руки глубоко в карманах.

♪ ♪ ♪

– У нас есть маршрут или ты импровизируешь? – спросила я, когда мы вышли на открытое пространство.

Вдалеке слышались свистки, крики и гул трибун.

– Последний пункт программы, – Итан прикурил новую сигарету, кивнув в сторону шума. – Арена, где рождаются легенды и разбиваются сердца.

Баскетбольная площадка кипела. Огороженная высокой сеткой, она казалась островком, вырезанным из остального мира – мир адреналина, пота и яростной концентрации. Рядом высился современный спортивный комплекс, стеклянный и бетонный, холодный и функциональный

Наверное, там тренировалась Ада.

Мы прошли к трибунам и сели в первом ряду. На площадке шла жестокая игра: «оранжево-чёрные» против «белых».

– «Принстон Тайгерс» против гостей, обычно из Йеля или Пенна, – пояснил Итан, развалившись на скамье так, словно занимал своё законное место. – Но сегодня «белые» – это тоже наши, просто разделились для отработки. Или для выяснения личных отношений.

Я быстро нашла глазами Мэтта. Его обычно добродушное лицо превратилось в маску холодной злости, а каждое его движение было жёстким, почти агрессивным. Я заметила, как он следит за игроком в белой форме с какой-то особенной яростью.

– Белая повязка у обоих, видишь? – Итан выпустил дым в сторону, чтобы тот не летел на меня. – Мэтт и Тайлер. Бывшие лучшие друзья.

– Между ними что-то есть, – сказала я, хотя это было очевидно.

– Бывшая Мэтта, Софи, – ответил Итан без тени эмоций. – Решила, что один парень – это скучно. Крутила романы с обоими. Когда всё вскрылось, эти двое устроили на площадке персональную войну. Мячом по лицу – это у них теперь такой способ коммуникации.

На площадке Мэтт снова грубо прошёл сквозь защиту Тайлера, сбив того с ног. Свисток разрезал воздух, но Мэтт даже не обернулся. И тут в ситуацию вмешался другой игрок в оранжевом. Он резко встал между ними, сказал Мэтту что-то короткое и жёсткое, положил руку ему на затылок и буквально развернул от противника.

Это был Дженсен.

Я замерла, не сводя с него глаз.

Он играл. И играл так, что это завораживало. В каждом его движении чувствовалась выверенная, почти пугающая экономия сил. Ничего лишнего: никаких эффектных жестов, никакой показухи. Он не участвовал в склоках, не реагировал на провокации – просто делал своё дело. Получил пас, оценил ситуацию за долю секунды, молниеносно прошёл к кольцу и забросил мяч двумя руками сверху. Всё. Никаких эмоций. Только ледяная, абсолютная эффективность.

– А Дженсен? – вопрос вырвался у меня сам собой, прежде чем я успела его проглотить. – Он когда-нибудь… выходит из себя здесь?

Мне вдруг дико захотелось увидеть, как этот лёд треснет. Чтобы в нём проснулась хоть какая-то страсть – пусть даже разрушительная, пусть даже направленная на кого-то. Лишь бы не эта вечная, неестественная сдержанность.

Итан медленно повернул ко мне голову. В его взгляде появилась тяжесть, острота, которой я раньше не замечала.

– Бывает ли он капитаном? – уточнил Итан. – Да. Только в одном случае… – Он снова посмотрел на площадку, и его челюсть напряглась. – …когда на той стороне – я.

Я перевела взгляд на Итана. Он не сводил глаз с брата, и в его лице читалась такая сложная смесь восхищения, неприязни и какой-то старой, усталой досады, что мне стало не по себе.

Свисток возвестил конец тренировки. Дженсен, вытирая лицо полотенцем, медленно обвёл взглядом трибуны. Его взгляд скользнул по мне, задержался на долю секунды, потом переместился на Итана, сидящего рядом. На его обычно бесстрастном лице что-то дрогнуло – не гнев, а что-то более острое и быстрое, словно укол иглой. Он отвернулся и направился в раздевалку, не обернувшись ни разу.

– Пора, – сказал Итан, поднимаясь. – Становится холодно.

На улице уже сгустились сумерки, и я действительно продрогла – холод пробрался под куртку, заставив меня поёжиться. Итан заметил это, словно угадал моё состояние, и обнял за плечи, притянув к себе.

– Замёрзла, куколка? – он дотронулся пальцами до кончика моего носа. – Ледяной.

– Да, немного, – призналась я, чувствуя, как его тепло растекается по плечам. – Пожалуй, пора назад.

– Тогда пошли.

Его рука сползла с плеча на талию, прижимая меня ближе. Я не сопротивлялась – его тепло было приятным, обволакивающим, и идти так было легче, чем бороться с ветром в одиночку.

Мы шли медленно, и Итан рассказывал о том, как сначала дрался с Мэттом, пока не выяснилось, что оба фанатеют от «Бостон Селтикс». Его голос звучал спокойно, история выходила забавной, но я слушала вполуха. Слишком много мыслей крутилось в голове.

Мне было интересно с ним. Он мог за секунду вывести меня из себя и тут же обезоружить улыбкой. В нём чувствовался хаос, и чем дальше, тем больше мне хотелось прыгнуть в этот хаос с головой. Но в тишине собственных мыслей звучал настойчивый шёпот: «Заткни уши. Открой глаза». И перед глазами вставало другое лицо – такое же, но холоднее. С глазами цвета морозной зелени, смотревших на меня с немым укором.

– Почему ты сегодня не играл? – спросила я, когда мы остановились у парковки «Мэйти».

Итан убрал руку с моей талии, и я тут же пожалела об ушедшем тепле. Он повернулся ко мне, и в его лице снова промелькнуло что-то неуловимое.

– Потянул запястье, – сказал он, но я сразу поняла, что это не главная причина. – А потом… появились дела поважнее.

Его глаза говорили: «Ты». Мне захотелось сбить этот напряжённый, чересчур интимный тон, и я спросила первое, что пришло в голову:

– А что между тобой и Дженсеном? Почему вы… как на войне?

Итан выпрямился. Мягкость исчезла с его лица мгновенно, словно её и не было.

– Детские обиды, которые выросли вместе с нами. – Он говорил медленно, словно выдавливал из себя каждое слово. – Не поделили игрушки, потом – взгляды на жизнь… – Он замолчал, и следующую фразу выдохнул с горьким привкусом: – А потом была Джилл.

– Джилл Мейсон? – уточнила я, и в голосе не смогла скрыть удивления.

– Да. Они встречались. Это было… интенсивно. А закончилось плохо. Очень. После этого Дженс… сломался. – Итан провёл рукой по волосам, и в этом жесте чувствовалась такая усталость, будто он пересказывал историю, которую рассказывал уже сотню раз. – Или построил вокруг себя крепость. И теперь видит врага даже в зеркале. Что уж говорить обо мне.

Пазл щёлкнул, складываясь в картинку. Теперь стало понятно, почему Дженсен жил один, почему он такой отстранённый, почему его вражда с братом казалась чем-то большим, чем просто соперничество. Он не просто разозлился, а ощетинился, как раненый зверь, который не подпускает никого, чтобы не сделали больно ещё раз.

И всё же… почему он помог мне тогда? Просто из практичности? Или…

– Почему ты спрашиваешь о нём?

Голос Итана вернул меня в реальность. Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно, и я почувствовала, как кровь бросилась в лицо.

– Просто… контраст. Мэтт и Тайлер яростно выясняют отношения на поле, а вы с Дженсеном… даже не смотрите друг на друга. – заговорила я быстро, глядя куда-то через его плечо, лишь бы не встречаться с ним взглядом. – Было интересно, какая история стоит за такой холодной войной.

Итан молчал. Он изучал моё лицо, и от его взгляда мне захотелось сжаться внутренне, стать меньше, незаметнее. Потом уголки его губ дрогнули в ухмылке.

– Не волнуйся, куколка, – сказал он тихо, почти ласково. – Наши вкусы в женщинах кардинально различаются. Это, пожалуй, главное, что нас разделяет.

Ветер снова взъерошил мои волосы, бросив прядь на лицо. Но не ветер заставил моё сердце биться чаще. Его слова прозвучали как укол – точный и неожиданный.

Почему я вообще думаю о Дженсене? Он с первой минуты дал понять, что я для него – раздражающая помеха. Всё. Любые намёки на что-то большее – только плод моего воображения и благодарности за ночлег. Так… проще.

Так должно быть.

– И слава богу. – Я резко встряхнула головой, отбрасывая волосы и вместе с ними навязчивые мысли. – Ненавижу любовные треугольники. В них все стороны всегда проигрывают.

Итан смотрел на меня ещё мгновение, и я видела, как в его глазах что-то проясняется, уступая место привычной, самоуверенной улыбке.

– Умная девочка, – протянул он. – До завтра, куколка.

Он наклонился, нежно коснулся губами моего лба и, не оглядываясь, пошёл к своей машине.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как по спине ползут мурашки – уже не от его прикосновения, а от холодного, отрезвляющего осознания.

Я только что солгала самой себе.

ГЛАВА 13

16 сентября 2025 года.

Настойчивый и узкий солнечный луч пробился сквозь пыльное окно комнаты девятнадцать и разрезал полумрак на две неровные половины. Я присела на кровати, скрестила ноги, поставила на колени ноутбук Лиз. На экране высветилось расписание рейсов: «Лейквуд – Принстон. Суббота, двадцатое сентября. Отправление в 13:40, прибытие в 15:30». Обратный билет я взяла на воскресенье.

Почти два часа в автобусе. Сто десять минут, которые я проведу наедине с собственными мыслями. Эта перспектива показалась мне почти заманчивой.

– Зачем тебе вообще туда ехать? – голос Лиз мягко прозвучал из угла комнаты. – Успела соскучиться по родному городу за пару недель?

Я не подняла глаз. Провела пальцем по тачпаду, вбивая данные карты.

– Мне нужна моя гитара. Те инструменты, что стоят в аудитории Грейди, – не гитары, а насмешка над струнами. Ими только стены подпирать.

– А зачем трястись в этом жестяном ящике, – Лиз оторвалась от своей кровати, подалась вперёд, обхватив колени руками, – если у тебя есть персональный водитель на крутой тачке? И водитель этот, между прочим, явно жаждет твоего общества. Я бы на твоём месте давно уже каталась с ветерком.

Я закончила с билетами, закрыла крышку ноутбука и только тогда подняла взгляд. Лиз смотрела на меня с живым, почти литературным любопытством – не осуждала, скорее изучала, как персонажа, который ведёт себя не по сценарию.

– Я всегда сама справлялась со своими поездками, – сказала я ровно, хотя внутри что-то кольнуло. – И сейчас обойдусь.

Лиз глубоко вздохнула, поднялась и прошлёпала босиком к кухонной стойке. Схватила бутылку с водой, налила в стакан.

– Ри, без обид, – она обернулась и сделала глоток. – Но ты иногда действуешь строго по шаблону «сложная и независимая». Любая нормальная девушка на твоём месте уже давно бы расслабилась и позволила себя немного покатать. Не парилась бы насчёт билетов.

– Что? – переспросила я, выгнув бровь.

– Я говорю, как есть, – Лиз пожала плечами, но в глазах у неё плясали искры. – Это же классика. Школьная звезда и король кампуса, который вдруг замечает новенькую. И новенькая эта не падает ему в ноги, а держит дистанцию. Драма, интрига, всеобщее внимание. В этом есть что-то… ну, кинематографичное.

Я коротко усмехнулась, но усмешка вышла горьковатой.

– Слишком заезжено. Поэтому я и не смотрю эти подростковые драмы. Чувствую себя как на съёмках плохого сериала.

– Но ты же в нём участвуешь, – парировала Лиз, оставляя стакан. Она подошла ко мне и взяла ноутбук. – Не за что, кстати.

– Спасибо, – бросила я, поднимаясь.

Я подошла к тарелке с фруктами и взяла яблоко. Откусила – хруст получился громким, почти вызывающим в тишине. Лиз открыла свой ноутбук, но не печатала, а уставилась в одну точку на стене отсутствующим взглядом.

– О чём думаешь? – спросила я, жуя.

– О статье. Сроки горят, а в голове – вакуум, – она устало вздохнула. – Чистый, стерильный вакуум.

– Разве новый журнал не проще? – я откусила ещё. – Ты сама говорила, там не кошмарят бесконечными правками.

– Концепция – гениальная, да… «Любая хрень, которая может заинтересовать подростков». Либо «Десять способов идеально целоваться на вечеринке», либо «Как напиться и не выставить себя дурой». – Лиз скривилась так, будто лизнула лимон. – Серьёзно, это называется журналистикой?

Я прислонилась к стойке и сложила руки на груди.

– Так зачем ты туда вообще подала заявку?

– Потому что в прошлой конторе, где я писала про урбанистику и экологию, главред оказался сексистским мудаком, который считал, что у женщины мозгов хватает только на то, чтобы выбирать обои! – Лиз распалилась, в её глазах вспыхнули знакомые искры праведного гнева, и она даже привстала на кровати. – Здесь хоть никто не будет учить меня, как жить… Но и писать, получается, не о чем.

Я доела яблоко, бросила огрызок в мусорное ведро, и в этот момент в голове что-то щёлкнуло. Навязчивые мысли об Итане, которые Лиз ненароком задела, подсказали ответ.

– Напиши рецензию, – сказала я. – На что-нибудь свежее. Например, на «Без фильтров». Вся эта подростковая любовь, драма, страсти.

– Клишированный трэш, – Лиз скривилась ещё сильнее. – Я понятия не имею, как можно написать о нём хоть что-то положительное.

– А кто сказал, что нужно писать положительное? – я пожала плечами. – Вывали всё, что думаешь. Скандальные рецензии читают даже охотнее, чем восторженные. Разнеси этот фильм в пух и прах, с чувством, с толком, с расстановкой.

Лиз замерла. Её пальцы, до этого бесцельно лежавшие на клавиатуре, медленно сжались. Она повернула ко мне голову, и в глазах у неё зажёгся тот самый огонь, который я уже видела однажды – когда она часами спорила о структурализме, не замечая, как остывает кофе.

– О да, – протянула она, и уголки её губ поползли вверх. – Если я выскажу всё, что думаю об этих картонных персонажах и дешёвых диалогах… Редакторы точно обалдеют. Ри, ты гений!

Она развернулась к ноутбуку, и пальцы застучали по клавишам с такой яростью, будто она отбивала срочную морзянку. Я улыбнулась, подхватила сумку с учебниками, бросила прощальное «до вечера» и выскользнула за дверь. Мне нужно было вернуть в библиотеку старые книги – Грейди выдал свежий список методичек, и тянуть с этим не стоило.

По коридору я прошла быстро, но у окон невольно сбавила шаг. Взгляд скользнул на почти пустую парковку, отметив только пару машин в дальнем ряду. Но память, назойливая и яркая, уже подсунула картинку: чёрный BMW, он, прислонившийся к капоту, и его ухмылка в свете фонаря.

Я вспомнила вчерашний вечер. Его слова о Дженсене и Джилл, его объятия на прощанье – небрежные, но с каким-то подтекстом, как застёгнутая на все пуговицы куртка, сквозь которую не поймёшь, холодно человеку или жарко. Его губы, коснувшиеся моего лба.

Что это между нами? Не обычные ухаживания – цветов не было, романтических ужинов не случилось, неловких комплиментов я от него не дождалась. Зато были стычки, взрывы и провокации. Та вспышка страсти в тёмном салоне, а потом – странная, вымученная откровенность о прошлом.

Я не могла сказать, что хочу быть с ним. Но мысль о том, что всё это прекратится, не приносила облегчения. Оставляла пустоту, смутную и щемящую. Словно стоишь на краю – страшно, но отступить уже нельзя, да и не хочется.

Я вышла на улицу и вдохнула полной грудью прохладный воздух. Ветер тут же запутал пряди, выбившиеся из хвоста, и бросил их в лицо. Я свернула на аллею, что вела к библиотеке, и мысли, против воли, переключились на другое.

Дженсен. Его поведение той ночью – холодная, почти бездушная эффективность, которая вдруг обернулась… чем? Не заботой, нет. Скорее, рациональным решением задачи, где я оказалась одной из переменных. Но в этой рациональности было что-то, что засело глубоко, как заноза. И его взгляд вчера на трибуне – быстрый и острый, как укол иглы, когда он увидел нас с Итаном. В том взгляде не читалась ненависть. Было что-то другое. Что-то, что заставляло меня возвращаться к этому моменту снова и снова.

«С какой стати мне вообще об этом волноваться?» – мысленно огрызнулась я и ускорила шаг. Но вопрос повис в воздухе, не находя ответа.

♪ ♪ ♪

Библиотека Файрстоуна встретила меня такой плотной тишиной, что даже собственное дыхание казалось слишком громким. На первом этаже за столами сидели несколько студентов, склонившись над книгами; кто-то переворачивал страницы, и шелест получался тревожным, как шорох крыльев.

Чтобы получить методички, пришлось спуститься в подземный архив. Там царила вечная прохлада, пахло старой бумагой и пылью, которую не выветривали десятилетия. Бесконечные стеллажи уходили в полумрак, и только одинокий стол архивариуса светился жёлтым абажуром.

Миссис Томпсон сидела за ним с видом человека, который видел на своём веку столько студентов, что уже давно перестал их различать. Лицо у неё было как высохшая пергаментная карта – в морщинах и складках, с глубокими линиями от крыльев носа к уголкам губ. Она приняла у меня ходатайство Грейди, внимательно изучила, потом взяла ручку и с противным скрипом вывела на плотном бланке:

Регистрационная карточка №116

Получатель: Морриган Баттлер, 1 курс, факультет музыки

Дата: 16.09.2025

Список выданных материалов:

1. Гитара в зале: от солиста до партнёра – без автора

2. Игра в ансамбле: невысказанный диалог – без автора

3. Ритмический симбиоз: руководство для безрассудных – без автора

Я расписалась там, где она указала, получила тонкие, невзрачные брошюры – методички, которые выглядели так, будто их пережили несколько поколений студентов. Поблагодарила кивком и направилась к выходу.

На первом этаже, у двери, стоял кофейный автомат. Унылый металлический ящик с потускневшим дисплеем и надписью, которую кто-то подправил маркером: «Работает через раз». Жажда взяла своё – горло пересохло от сухого библиотечного воздуха.

Я порылась в сумке, нащупала три монеты по пятьдесят центов. Автомат проглотил их с жадным урчанием, но на экране высветилось лишь: «$0.50».

– Вот же ж… – выдохнула я и шлёпнула ладонью по холодному корпусу. – Или деньги, или кофе. Решай, приятель.

Сзади раздался сдавленный, низкий смех, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.

– Эти аппараты – идеальные воры. Без лица, без совести.

Я обернулась. Дженсен стоял в полуметре от меня, склонив голову на бок. Чёрная кожаная куртка расстёгнута, под ней тёмная футболка, на руке болтаются ключи от машины. В другой руке он держал толстую папку с какими-то бумагами. Смотрел на меня с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ – не такой вызывающей, как у Итана, а сдержанной, наблюдательной, словно он уже знал, чем всё закончится, но не спешил раскрывать карты.

– Подержи, – сказал он и протянул мне папку с ключами.

Я машинально взяла. Он подошёл к автомату, обхватил его с двух сторон и наклонил на себя с непринуждённой силой – так, будто делал это не раз. Изнутри послышался звон падающих монет, затем глухой удар, и ещё один. Он поставил ящик на место, несколькими точными нажатиями выбрал «капучино». Аппарат захрипел, забился в конвульсиях, но в конце концов выдал порцию.

Я стояла, заворожённо глядя на его спокойные, отточенные движения. Дженсен повернулся ко мне под звук льющейся жидкости, забрал папку и ключи, а через секунду протянул мне полный стаканчик, держа его за край двумя пальцами.

– Экономика, – произнёс он, и его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мгновение, потом ушёл в сторону. – Учит находить слабые места и использовать их.

Я взяла стакан. Пальцы едва соприкоснулись, но я успела заметить, что у него холодные руки. Сам стакан оказался обжигающе горячим – пришлось перехватить поудобнее.

– Спасибо, – я опустила взгляд на мутную коричневую жидкость под белой пенкой, потом снова подняла на него. – Но как ты…

– В прошлый раз, кажется, тебе понравился капучино, – он кивнул на стакан, и в его тоне проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее насмешку, но беззлобную. – Это, конечно, не «Старбакс», но для библиотечного грабителя – сносно.

Я сделала маленький, осторожный глоток. Напиток обжёг язык, оказался горьковатым, с противной кислинкой, но в целом… приемлемым. Не кофе, а его функциональная имитация. Я представила, какую физиономию скорчила бы Лиз, если бы ей предложили такое, и невольно улыбнулась.

– Да, – согласилась я, чувствуя, как непроизвольно дрогнули мышцы лица, складываясь в лёгкую, смущённую улыбку. – Далеко не «Старбакс».

Я заметила, как его взгляд на мгновение скользнул по моей щеке – по той самой ямочке, которая появлялась, когда я улыбалась. Дженсен тут же отвёл глаза, словно поймал себя на чём-то непозволительном, и его лицо сделалось ещё более непроницаемым, чем обычно.

– Всё познаётся в сравнении, Морриган, – произнёс он ровно, без всякой интонации.

И, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл прочь. Его фигура быстро растворилась в полумраке холла, только каблуки глухо стукнули по кафелю, да хлопнула тяжёлая дверь. Ни «привет», ни «пока», ни «увидимся». Ничего.

Я осталась стоять со стаканом в руке, который стремительно остывал, как и внезапный, тёплый всплеск чего-то внутри, который я не успела осознать. Дженсен был странным. Ещё более странным, чем его брат. Потому что Итан искал встреч, навязывал своё присутствие, играл в свои игры – иногда раздражающие, иногда затягивающие. Дженсен же появлялся неожиданно, решал проблему с ледяной эффективностью и исчезал, оставляя после себя только чувство лёгкого недоумения и назойливого, щемящего любопытства.

«Всё познаётся в сравнении».

С чем? С капучино из «Старбакса»? С вниманием Итана? Или с тем, что было до них, – с тем, о чём я старалась не думать?

Я сделала последний глоток уже тёплого кофе, выбросила стакан в урну и вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, разгоняя остатки библиотечной духоты.

Суббота и поездка домой казались теперь не просто необходимостью забрать гитару, а возможностью перевести дух и отдалиться от этого двойного магнитного поля, в которое я попала, хотя бы на сутки. Взглянуть на всё со стороны – из тихого, знакомого Лейквуда, где нет ни братьев Торренс, ни их запутанных игр.

Но даже эта мысль не принесла полного облегчения. Потому что я уже знала: какое бы расстояние ни разделило меня и Принстон, оба брата останутся со мной.

Один – в памяти о его прикосновениях и словах, которые звучали как обещание, которое он, возможно, не собирался выполнять.

Другой – в памяти о его молчаливой помощи, о том, как он наклонил автомат, как протянул мне стакан, и о фразе, которая теперь будет эхом звучать в тишине.