Хрупкий мир

Сквер у «Лоренс» – одно из немногих мест в округе, которое я ещё терплю. Его разбили, когда достроили эти апартаменты: напихали саженцев, разложили дорожки, понатыкали скучных клумб с одинаковыми цветами. Днём там не протолкнуться – мамочки с колясками, парочки, вечно кто-то торчит на лавках с кофе. Но вечером, когда включаются светодиоды, встроенные прямо в плитку, дорожки начинают светиться причудливыми узорами, и место становится совсем другим. Пустым. Тихим. Предсказуемым. Вот за это я его и люблю.

Я вышел на дорожку, вставил наушники, пролистал плейлист до агрессивного электронного трека с жёстким ритмом. Сделал глубокий вдох и побежал.

Шаг за шагом. Первые круги даются тяжело, особенно когда тело ещё помнит, что последние сутки оно провело в позе креветки на водительском сиденье. Но потом мышцы начинают работать сами, дыхание подстраивается под ритм, и мысли потихоньку отступают. Я гнал их прочь, вытаптывая вместе с каждым шагом. Она. Итан. Ненужные вопросы. Всё это оставалось где-то за спиной, в темноте, которая сгущалась между фонарями.

На тринадцатом кругу наступило то самое состояние. Тело перестало быть просто телом – оно стало инструментом, механизмом, который работает сам собой. Жжение в мышцах превратилось в ровный, почти приятный жар. Ритм дыхания, стук сердца, мелькание деревьев по краям дорожки – всё слилось в простой, чистый сигнал. Эйфория бегуна. Временное перемирие с самим собой. Я знал, что оно долго не продлится, но именно сейчас это было именно тем, что нужно.

Вернулся я уже затемно. В квартире было душно, но я даже не стал открывать окна – просто скинул кроссовки прямо там, где стоял, и прошёл на кухню. Футболка прилипла к спине, по лицу тёк пот, но чувствовал я себя почти нормально. Почти.

Первая мысль – вода. Ледяная, чтобы перебить этот солёный привкус во рту.

Я распахнул холодильник, выхватил бутылку, с хрустом открутил крышку и залпом осушил половину. Холод обжёг горло, разлился по груди, и на секунду показалось, что всё встало на свои места.

И в этот момент экран телефона, который я так и оставил на столешнице, вспыхнул белым светом.

Я бросил взгляд мельком – думал, Итан не успокоился и решил добавить ещё что-то. Но это было не сообщение. Системное оповещение из социальной сети, тот самый тип уведомлений, которые обычно пролистываешь, не глядя. Только здесь я замер, потому что мозг успел прочитать текст раньше, чем я успел осознать, что вообще смотрю на экран.

«Возможно, вы знакомы с Морриган Баттлер?»

Бутылка в моей руке вдруг показалась не такой холодной, как пару секунд назад. Я стоял посреди кухни, смотрел на этот дурацкий вопрос, который алгоритм выплюнул, казалось бы, ни с того ни с сего, и чувствовал, как внутри поднимается какое-то странное, липкое беспокойство. Словно кто-то заглянул в щель между моими мыслями и решил ткнуть пальцем в самую неудобную из них.

Я поставил бутылку на столешницу, вытер тыльной стороной ладони губы и всё ещё смотрел на экран. Имя горело белым по чёрному фону, и чем дольше я на него смотрел, тем чётче перед глазами всплывало её лицо. Только не то, искажённое паникой у двери общежития. Нет. Спокойное, чуть задумчивое, каким оно было за утренним кофе, когда она спросила про пончики – так, будто это был самый важный вопрос на свете.

Я развернулся и пошёл в душ, даже не подумав забрать телефон.

Ледяная вода – вот что мне сейчас нужно. Настоящая. Чтобы смыть и пот, и усталость, и это дурацкое имя, которое теперь почему-то не выходило из головы.

ГЛАВА 11

15 сентября 2025 года.

– …и именно поэтому жанровое многообразие оперы до сих пор поражает воображение…

Голос миссис Кирх, статной женщины с идеальной осанкой и седыми волосами, собранными в тугой узел, вибрировал в тишине аудитории. Её пальцы с массивными серебряными кольцами отстукивали ритм по пюпитру.

– Помимо привычных лирических, комических или веристских, существуют куда более современные формы. Рок-опера, например. Или опера-балет. – Она обвела взглядом студентов, и её пронзительный серый взгляд остановился на поднятой руке в первом ряду. – Да, мисс Доусон?

– Какая опера, на ваш взгляд, самая сложная для вокалиста? – спросила блондинка с идеальным макияжем.

Миссис Кирх склонила голову к плечу, и солнечный свет, упавший из высокого окна, заскользил по её серьгам-гвоздикам, выхватывая грани.

– Вопрос без простого ответа. Каждая опера – как алмаз, который требует определённой огранки. Голос должен совпасть с эпохой, со стилем, с тем дыханием, которое композитор вложил в партию. – Она помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смущённое. – Если опираться на личный опыт… мой дебют – «Кавалер розы» Штрауса. Я тогда выходила на сцену с мыслью, что это невозможно спеть. И до сих пор эта опера остаётся самой любимой. Потому что она про нас. Про человеческие отношения, которые бывают нелепыми, абсурдными и при этом до боли настоящими.

«Про нас. Про человеческие отношения». Какая ирония слушать это сейчас.

Я перевела взгляд на конспект, но строки расплывались. В голове, поверх слов преподавателя, звучал низкий голос, спрашивающий, не пожалела ли я.

Ада ткнула меня локтем так, что я чуть не оставила ручку на полях. Мы переглянулись. На первой лекции эта женщина казалась нам академическим монстром, который высосет все соки своим предметом. Строгий твидовый костюм, безупречные манеры, ни одного лишнего жеста. Но уже через несколько занятий стало понятно: под этой оболочкой скрывается бывшая оперная дива, которая до сих пор чувствует сцену каждой мышцей. Она не просто пересказывала учебники – она жила музыкой. И это меняло всё.

– Однако, леди и джентльмены, мы отвлеклись. – Миссис Кирх хлопнула ладонью по пюпитру, возвращая внимание. – Ваша задача – научиться слышать. Слышать жанр. Опера коварна: её легко перепутать с опереттой или с мюзиклом, если не знать, куда именно слушать. Домашнее задание: слушать, анализировать, записывать. Следующая тема – «Оперетта: ключевые отличия». Всё.

Столы загрохотали, студенты зашелестели, собирая вещи. Мы с Адой вышли в прохладный коридор, залитый осенним солнцем.

– Так, значит, сегодня у Грейди опять это… слушание? – спросила Ада, поправляя ремень сумки.

– К сожалению. Хотя какое это слушание? – я вздохнула. – За пять занятий мы так и не сыграли ничего, что можно было бы слушать без содрогания. Просто шум.

Ада скривилась, соглашаясь. Наша группа оказалась сборной солянкой из индивидуалистов, каждый из которых считал себя если не гением, то точно самым талантливым. Профессор Грейди с его добрыми глазами и романтическими историями о студенческой группе казался убеждённым, что гармония родится сама собой, по волшебству. Пока что рождался только хаос.

– Может, всем вместе попросим его провести разбор? Конкретно? – предложила Ада, прибавляя шаг. – Чтобы он показал, где лажаем, а не ждал, когда нас осенит.

– Он уже ясно дал понять: «Научитесь слышать друг друга». – Я передразнила профессорскую интонацию. – Наши репетиции напоминают мне сцену из «Аристократов», где котёнка учат играть на трубе.

Ада фыркнула так громко, что проходивший мимо парень обернулся.

– Тулуз? Тот, который дунул и всё? – Она схватила меня за рукав. – О, боже, да! А Грейди у нас – тот самый кот Пеппо, только без шепелявости!

Мы расхохотались, и напряжение последних дней отпустило. Солнечный свет в коридоре стал вдруг ярче, и я поймала себя на мысли, что смеяться вот так, по-дурацки, вместе с подругой – это, наверное, и есть та самая нормальная студенческая жизнь, о которой я мечтала.

♪ ♪ ♪

Двор кампуса встретил прохладным ветром, который гнал по газону первые пожухлые листья. Середина сентября – время, когда лето уже не возвращается, но осень ещё не вступила в свои права по-настоящему. Мы устроились на скамейке у старого дуба. Ада сразу уткнулась в учебник по истории искусств, шевеля губами, а я запрокинула голову и закрыла глаза.

Солнце светило сквозь веки оранжевым. И сразу же, будто только этого и ждало, воображение подсунуло картинку: тёмный салон машины, чужое запястье, которое держит моё, и губы, пахнущие мятой и чем-то ещё – чем-то опасным.

Я перестала врать самой себе: Итан нравился мне. Сильно. И если он продолжит давить с той же настойчивостью, я сдамся. Но не так. Не в машине, не наспех, не как случайный эпизод, о котором потом будешь вспоминать с неловкостью.

Первый раз должен быть решением. Осознанным.

От этой мысли по спине побежали мурашки. В старшей школе, пока одноклассницы обменивались полушепотом историями о своих похождениях, я отмалчивалась. Для меня это всегда было не просто физиологией, а чем-то, что требует уверенности на все сто процентов.

Но следом за тёплым, тревожным желанием приполз холодок. Слова Дженсена.

«Заткни уши. Открой глаза».

Они врезались в память, как заноза, которую невозможно вытащить.

Он что-то знал. Что-то, что заставило его, этого вечно недовольного типа с тяжёлым взглядом, не просто вмешаться, а ещё и предупредить.

Что скрывалось за обаятельной ухмылкой Итана, кроме этих самых таблеток в кармане куртки?

– Слушай, а ты точно-преточно всё рассказала? – Ада захлопнула книгу, и я вздрогнула от неожиданности. – Я не верю, что при таком раскладе вы просто разошлись по комнатам. Это противоречит законам физики и мужской природе.

В её глазах горело неподдельное разочарование. Будто она сама лишилась самой захватывающей серии любимого сериала.

– Ада, мы с ним едва знакомы, – сказала я, чувствуя, как на щеках выступает предательский румянец. – Я не из тех, кто прыгает в постель с первым встречным, у кого симпатичная улыбка… Он даже не записан у меня в телефоне.

– Боже, какая разница! – Ада всплеснула руками. – Между вами искры летят с первой встречи! Это видно за версту! Давай телефон, я сама его добавлю. Пусть и придурок, но чертовски сексуальный придурок.

Она протянула руку с таким видом, будто собиралась не номер сохранить, а подписать мирный договор. Спорить было бесполезно. Я достала телефон, зашла в чат с «Неизвестным абонентом», скопировала номер и открыла создание нового контакта. Во-первых, Ада не должна увидеть переписку, в которой я врала Итану про свои планы на вечер. Во-вторых, он уже не единственный, чей номер я не решалась обозначить.

– На, – я сунула телефон ей в ладонь. – Только без креатива, договорились?

– Так-так… Добавить контакт… – Ада закусила губу, комментируя каждое действие. – Имя… Как назовём? Есть пожелания?

– Меня и «неизвестный» устраивал.

– Нет, так не пойдёт. Дай подумать. – Её пальцы запорхали по экрану. – О, придумала! Идеально!

Она что-то тихонько напевала, пока печатала, а потом с торжествующим видом вернула мне телефон. В списке контактов красовалась запись: «Итан ♥»

Я уставилась на розовое сердечко, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

– Серьёзно?

– А что? Мило же! – Ада расплылась в улыбке. – Теперь твоя отмазка «он не записан» не прокатит. Можешь переименовать, конечно, но факт остаётся фактом.

Я вздохнула и сунула телефон в карман.

Она права. Отговорка больше не работала.

Ада взглянула на смарт-часы.

– До Грейди двадцать пять минут. Успеем перекусить?

♪ ♪ ♪

После ланча в кафетерии, где я механически прожевала сэндвич, не чувствуя вкуса, мы потянулись в корпус, в аудиторию двести семь. С первого занятия рассадка по желанию сменилась стихийным делением на рабочие группы – те самые, которые должны были сыграться в ансамбль. На прошлом занятии Грейди раздал партитуры, и мы просто исполняли написанное. Сегодня он снова сменил правила.

«Почувствуйте ритм. Найдите своё место. Услышьте друг друга».

Ада начала первой – чёткий, быстрый бит, который задал дерзкую, почти хулиганскую энергию. Норман подхватил, добавив густую басовую линию, от которой завибрировало в грудной клетке. Хлоя осторожно вплела лёгкий, переливчатый аккомпанемент. Йен, сосредоточенно нахмурившись, выстукивал ритмический рисунок. Моя очередь.

Я вдохнула, положила пальцы на гриф. Нужно было не просто сыграть мелодию, а провести её сквозь звучание остальных, связать всё воедино. Я взяла простую линию, без выкрутасов, средний темп, пытаясь встроиться в общий пульс.

И вдруг – получилось. Не идеально, не гладко, но это уже не была какофония первых репетиций. Селена ловко добавила звенящие акценты треугольником, и музыка обрела объём. Мы ловили кивки друг друга, подстраивались, искали ту невидимую нить, которая соединяет шесть человек в одно целое. На несколько минут мы перестали быть просто студентами, которые отбывают занятия. Мы стали ансамблем.

– Спасибо, прекрасно.

Голос профессора Грейди вернул нас в реальность, и мы затихли, переводя дыхание.

– Чувствуете разницу? Пусть небольшую, но это шаг.

– Профессор, – не выдержала Ада. – А можно конкретный совет? Мы стараемся, но часто просто не слышим, где ошибаемся.

Грейди снял круглые очки, задумчиво протёр линзы краем рубашки. Его взгляд, обычно мягкий, стал серьёзным.

– Ошибки – это язык, на котором говорит процесс обучения. – Он говорил негромко, но отчётливо. – Если я буду просто указывать на них, вы никогда не научитесь слышать себя со стороны. Ищите баланс. Прислушивайтесь не только к тому, что делаете сами, но и к тому, что рождается между вами. Пусть потребуется сто попыток – не сдавайтесь. Сотая первая станет правильной.

Он снова дал понять: наша задача не просто отыграть партитуру, а стать единым целым. Найти общий пульс. Это оказалось сложнее, чем выучить ноты.

Мы вернулись на места и до конца пары слушали другие группы. У кого-то получалось чуть лучше, кто-то тонул в хаосе собственного эго. Урок гармонии оказался куда более жизненным, чем можно было предположить из названия.

Занятие закончилось. Я закинула сумку на плечо и вышла следом за Адой. По пути к выходу она с воодушевлением рассказывала о теннисных тренировках – Реннар всерьёз решила попробовать попасть в университетскую сборную. Я слушала и ловила себя на тихой зависти к её ясной, незамутнённой целеустремлённости. У неё всё было просто: захотела – сделала. У меня же мысли постоянно путались, разбегались, возвращались к одному и тому же лицу.

♪ ♪ ♪

– Мам, всё хорошо, учёба, всё как обычно… – Я прижимала телефон плечом к уху, раскладывая учебники на столе в комнате. – Скучаю дико. Может, в эти выходные приеду? Хочу гитару забрать.

В голосе матери прорезалась такая радость, что у меня ёкнуло сердце.

«Гитара заждалась! И мы заждались!»

Самостоятельность оказалась странной штукой. Я так хотела её, мечтала, строила планы, а теперь по ночам тосковала по запаху маминых духов и папиному смеху из гостиной.

Договорившись о приезде, я сбросила вызов и рухнула на кровать. Комната пустовала: Ада на теннисе, Лиз и Дженн ещё где-то болтаются. Тишина наконец обволокла меня, густая, вязкая. И тогда мысли, которых я так избегала весь день, нахлынули.

Итан. Его обещание.

«Повторим, когда будешь готова».

Я не была готова. Но я не хотела, чтобы он останавливался. И в этом заключался весь ужас положения.

Сон накрыл меня внезапно, как тёплая, тёмная волна.

Его рука скользила не поверх свитера, а под ним, по оголённой коже живота, и каждый нерв взрывался искрами. Я сидела у него на коленях, чувствуя каждую мышцу его тела через тонкую ткань джинсов. Его губы были на моих, жаркие, влажные, требовательные. Я вцепилась пальцами в его волосы, чувствуя, как теряю опору, как мир сужается до точек соприкосновения наших тел. Он оторвался, его дыхание было прерывистым, глаза в полумраке казались совсем чёрными.

«Я теряю контроль…» – прошептал он хрипло, и в его голосе была не игра, а настоящая, животная борьба. Я хотела сказать: «Не останавливайся». Но из горла вырывался только сдавленный стон…

Звонок вырвал меня из сна с такой силой, что сердце выпрыгнуло в горло. Я схватила телефон, не глядя, смахнула ответ.

– Мм? Да? – мой голос прозвучал сипло, спросонья.

В трубке повисла тишина. А потом – глубокий, нарочито медленный вдох.

– Я готов слушать это вечно. – Голос Итана был низким, обволакивающим, с нотками откровенного удовольствия. – Но ещё больше хочу услышать вживую. Могу даже диктофон принести для записи, куколка.

Жар хлынул в лицо, залил шею. Я села на кровати, потирая лоб, пытаясь прогнать остатки сна вместе с этим смущающим, сладким стыдом.

– Если позвонил просто так, то слышать меня будешь только по большим праздникам. Следующий…

– Очень скоро. – Он перебил, и в его интонации заиграла улыбка. – Двадцать шестого. День осеннего равноденствия. Разве это не повод для праздника, особенно для натур поэтичных?

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Он уловил это – уловил без слов, потому что его голос стал ещё более довольным.

– Вот что… У меня сложилось впечатление, что ты кроме лекционных залов и своей комнаты в «Мэйти» ничего в этом кампусе не видела. Исправляем. – Итан сменил тон, стал властным, не терпящим возражений. – Прогулка по территории. Только ты и я. Расскажу все тайны Принстона, покажу места, куда экскурсии не водят. Звучит заманчиво?

– А если я откажусь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

– Отказы не принимаются. Они плохо влияют на моё настроение.

Он положил трубку. Я не успела опомниться, как на экране всплыло сообщение.

Итан ♥ :

> Через два часа у входа в Мэйти.

> С тебя – только хорошее настроение)

Я уставилась на розовое сердечко. Оно словно подмигивало мне, напоминая, что выбор «отстраниться» или «поддаться» на самом деле уже сделал кто-то другой. Или я сама, но не заметила этого.

Да, «Итан с сердечком». Надо будет это сердечко стереть. Первым делом. И переименовать в нейтральное. Хотя бы в «Итан Т.».

Но это будет потом. Сейчас у меня было ровно два часа, чтобы привести в порядок мысли, успокоить нервы и побороть глупую, предательскую улыбку, которая никак не сходила с лица, сколько я ни пыталась.

ГЛАВА 12

15 сентября 2025 года.

Я вышла из «Мэйти» ровно в пять. Осенний воздух, резкий и пахнущий опавшей листвой, ударил в лицо, заставив меня на секунду зажмуриться. Я сделала вид, будто поправляю лямку сумки на плече, а сама повела взглядом по парковке, отыскивая его.

Итан уже ждал. Силуэт у капота, одна нога слегка согнута, в руке телефон – весь такой расслабленный, будто припарковался здесь просто подышать воздухом. Осенний свет ложился на него косыми полосами, выхватывая резкую линию скулы, очертания плеч под кожей куртки. Он смахивал на картинку из дорогого журнала: тёмные джинсы, непринуждённая поза, и во всём этом чувствовалась привычка управлять пространством, даже когда он просто стоит и читает сообщения.

Когда он поднял голову и наши взгляды встретились, на его губах расползлась предвкушающая ухмылка.

Вот и точка невозврата. Добро пожаловать, Морриган.

– Мисс Баттлер, – сказал он, отталкиваясь от машины и делая несколько шагов навстречу. – Готовы к приватной экскурсии по тёмным уголкам светлого Принстона?

– «Тёмным уголкам»? – я подняла бровь, стараясь звучать так же легко. – А я думала, вы собирались показать мне библиотеку.

– Библиотеки скучны. А вот истории… истории живые.

Итан приблизился и вдруг согнул руку в локте, предложив мне её.

– Позволите?

Я замялась лишь на миг. Потом всё же скользнула ладонью под его локоть, и мышцы предплечья ощутились твёрдыми даже сквозь кожу.

Это просто прогулка, Ри. Просто послушай истории.

– Обещаю, вы не разочаруетесь, – сказал он, и мы тронулись в путь.

♪ ♪ ♪

Первой остановкой стал Нэссау-Холл. Он возвышался перед нами, массивный и немой, из тёмного песчаника, будто выросший не из земли, а из самой истории.

– Сердце и пуповина Принстона, – провозгласил Итан, широким жестом обводя фасад. – Тысяча семьсот пятьдесят шестой год. Пережил войны, пожары и, что куда страшнее, бесчисленные толпы невыспавшихся студентов.

Я задержала взгляд на стенах. В камне застыли шрамы от пушечных ядер – неровные сколы, тёмные пятна. Здание действительно напоминало древнее существо, которое уснуло стоя и не собирается просыпаться.

– Здесь Мэдисон спорил о Конституции, Эйнштейн читал лекции, – продолжил он, и в его голосе сквозила не гордость, а лёгкая, циничная насмешка. – А в подвалах всё это время, уверен, кто-то отчаянно напивался, пытаясь всё это забыть.

– Очаровательно, – я скрестила руки на груди, разглядывая фасад. – Если это сердце, то ему явно требуется шунтирование. Никто не думал о реставрации?

Итан шагнул ближе, почти вплотную. Теперь его плечо касалось моего, но он всё так же смотрел на фасад, а не на меня.

– Если бы тебе стукнуло двести семьдесят, куколка, и в тебя палили из пушек, ты бы тоже просила не реставрации, а покоя.

– Я бы предпочла не доживать до такого почтенного возраста в таком виде, – заметила я.

Он коротко хмыкнул, затем кивнул в сторону аллеи.

– Поехали дальше. Лучшее впереди.

Я двинулась за ним. Итан достал пачку сигарет, ловко выбил одну, закурил.

– Разве здесь можно курить? – я машинально оглянулась, хотя не было ни души.

– Не всем, – он выпустил струйку дыма, и ветер тут же разорвал её. – У меня… особые привилегии.

Я покачала головой.

Кто бы сомневался.

– Так почему музыка? – спросил он, затягиваясь. – Семейное проклятие? Все прабабушки – оперные дивы, а прадеды – уличные скрипачи?

Ветер резко дёрнул мои волосы. Я откинула их назад.

– Просто люблю. Когда играю, мир сужается до грифа и струн. Всё остальное… отступает. А предки мои были далеки от искусства. Мама пишет детективы, папа их раскрывает. А прапрадед… – я сделала драматическую паузу. – Был тюремным надзирателем.

Итан замер с сигаретой у губ, а брови взлетели вверх.

– Вот это поворот, – выдавил он, выпуская дым. – Объясняет кое-что в твоём характере. Единственный ребёнок, да?

Я проигнорировала вопрос.

– А что именно объясняет? – спросила я, поднимая подбородок. – Стереотип, что дочери копов – все пай-девочки с комплексом отличницы?

Он остановился, придавил окурок кроссовком и повернулся ко мне. Взгляд его стал пристальным, изучающим.

– «Пай-девочка»? – он фыркнул. – Нет. Но в тебе есть… жёсткость. Скелет, который не гнётся. И любопытство. – Он сделал паузу, и его глаза скользнули по моим губам, потом снова встретились с моими. – Опасное любопытство.

Взгляд Итана был прямым, как вызов без прикрытия, а я почувствовала, что по спине пробежали мурашки.

– Ты слишком серьёзна, Морриган, – сказал он тише, и его пальцы коснулись моего запястья, скользнули по коже к ладони. – И слишком легко поддаёшься на провокации. Мне нравится то, что было. – Он чуть сжал мои пальцы. – И мне нравится… это.

Его ладонь была тёплой, уверенной, и волнение, смешавшись со смятением, образовало во мне какой-то странный, головокружительный коктейль. Он не стал ждать ответа и потянул меня за собой, а я позволила.

♪ ♪ ♪

Часовня выросла перед нами внезапно, будто сама выступила из сумерек. Остроконечные шпили уходили в стремительно темнеющее небо, а витражи в лучах заката горели так, словно за ними полыхало пламя.