Хрупкий мир

«Всё познаётся в сравнении».

Я ещё не знала, что это значит. Но чувствовала, что скоро узнаю.

ГЛАВА 14

17 сентября 2025 года.

– Закройте глаза и слушайте. Не думайте о нотах. Спросите себя: что вы чувствуете?

Низкий и размеренный голос профессора Вентера. Ада вздохнула, устраиваясь поудобнее, и я последовала её примеру, опустив веки.

Первый аккорд упал в тишину, словно капля в озерную гладь, и пошёл кругами, растекаясь под сводами, окутывая, заставляя расслабить плечи. Где-то внутри всё разжалось, будто до этого я держала невидимый замок. Дыхание сделалось глубже. Те привычные мысли, что вечно кружат над головой назойливыми мошками, вдруг рассеялись, оставив после себя пустоту – но не тревожную, а лёгкую, светлую, похожую на чистый лист.

– Покой, – выдохнула Ада, когда последний звук угас. Голос у неё вышел шёпотом, словно она боялась нарушить то, что только что родилось внутри. – Словно всё остановилось. Вневременность какая-то.

Я открыла глаза и только кивнула: лучше не скажешь. Профессор Вентер, мужчина лет сорока, с сединой на висках и тяжёлым, внимательным взглядом, чуть склонил голову, принимая наш ответ, и снова положил пальцы на клавиши.

Новый звук вонзился в тишину резко, как лезвие, и мышцы шеи сами собой напряглись. Чистый лист в голове смялся, покрываясь кляксами тревоги. Веки сжались сильнее – я даже не заметила, как это произошло. Следующие аккорды только усугубляли состояние: каждый был хуже предыдущего, как натянутая струна, готовая лопнуть, как скрип несмазанной двери в пустом доме. Мне захотелось заткнуть уши, вскочить, сбежать, вырвать этот испорченный лист и начать заново.

– Довольно, – сказал Вентер, и я с облегчением выдохнула, открывая глаза.

В аудитории повисла тишина, но уже не та, что вначале: теперь она казалась настороженной, притихшей после удара.

– Тревога, – выговорила я, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. – Будто что-то пошло не так и уже не исправить.

– Напряжение, – добавила Ада. – Тишина перед ударом грома.

Профессор отодвинулся от синтезатора и направился к доске. Маркёр скрипнул, выводя тему: «Консонанс и диссонанс: два ритма одной мелодии». Он обернулся, обводя аудиторию взглядом, и задержался на нас с Адой.

– Первое, что вы услышали, – чистая квинта. Гармония. Консонанс. – Он сделал паузу, давая нам время осознать. – Второе – малая секунда. Диссонанс. Музыка, как и всё живое, существует в борьбе этих двух начал. Одно успокаивает, другое будит, тревожит и заставляет двигаться. Без диссонанса гармония превращается в красивую статику, как сладкий сон, который ведёт в никуда.

Я раскрыла тетрадь, взяла ручку, но так и замерла с ней на весу. Его слова ложились на мои собственные, ещё не оформленные мысли, как идеальный ключ в ржавый замок.

Порядок и хаос. Спокойствие и буря. Два ритма одной мелодии… одной жизни.

– Диссонанс – это не ошибка, – продолжал Вентер, сцепив руки за спиной. – Это напряжение, которое требует разрешения. Как в жизни. Конфликт, ведущий к катарсису. Без него нет развития, нет истории.

Я всё-таки записала тезис, но буквы поплыли перед глазами. Передо мной встали два лица: одно – с вызывающей усмешкой, другое – с холодным, изучающим взглядом.

Кто из них был гармонией, а кто – диссонансом? Или они вообще не противопоставлены, а составляют один аккорд, сыгранный в разных интервалах, где один звук гасит другой, рождая эту мучительную, завораживающую какофонию?

♪ ♪ ♪

После лекции мы с Адой перекочевали в столовую, и она уставилась в свою миску с салатом, ковыряя бледные листья вилкой, с таким видом, будто они были виноваты во всех её бедах.

– Я в шоке, – заявила она, даже не поднимая головы. – То музыка, то философия, то семейные ссоры через катарсис… У меня в голове теперь одна большая звенящая малая секунда. И она болит.

Я улыбнулась, но промолчала – внутри у меня действительно гудело что-то похожее на эхо того диссонанса, только теперь оно не уходило, а настойчиво напоминало о себе.

– Может, он просто хочет сказать, что музыка – это отражение, – предположила я, отодвигая стакан с соком. – Те же законы работают везде. В аккордах и в… ну, в отношениях, например.

Ада отложила вилку и изобразила профессорский пафос, закатив глаза с такой пародийной серьёзностью, что я не удержалась от смеха:

– «Брак без ссор – это брак в коме. Прекрасен, но неживой». Запомнила? Буду использовать как цитату для открытки. Мама оценит.

Мы рассмеялись, и напряжение, висевшее с утра, чуть отпустило. Но Ада вдруг замерла, не донеся бутылку с колой до губ. Её взгляд застыл где-то у меня за спиной, а в широко распахнутых карих глазах зажёгся огонёк из смеси азарта и детского предвкушения.

– Тише, – выдохнула она, даже не шевеля губами. – Не оборачивайся резко. Прямо по курсу, на входе. Десять часов.

Я не стала крутить головой, как на шарнире, а сделала вид, что отпиваю сок, и повела взглядом в указанном направлении. Четверо. Итан шагал впереди, что-то увлечённо рассказывая Чарли, который, как всегда, уткнулся в телефон. За ними – Мэтт и Дженсен. Последний держался чуть поодаль, взгляд устремил вперёд, отстранённый и непроницаемый.

Итан заметил меня сразу. Наши взгляды встретились, и уголок его рта дёрнулся в едва заметной, понимающей усмешке. Он что-то сказал Чарли, толкнув того плечом, и мотнул головой в сторону нашего столика. Чарли кивнул, даже не поднимая глаз от экрана.

– Морриган, привет! – громко крикнул Мэтт, махнув рукой.

Я ответила сдержанной улыбкой, а взгляд Дженсена, как взмах лезвия, скользнул по моему лицу и тут же вернулся в нейтральное положение.

Итан отделился от компании и уже подходил к нам, легко облокотился на край стола, перенеся вес на руки. Мускулы под тёмной футболкой напряглись, и я невольно задержала взгляд на линии плеч.

– Что-то вы сегодня особенно задумчивые, – сказал он, и голос прозвучал тепло, с хрипотцой. Он перевёл взгляд на Аду. – Привет, солнышко. Не отвлекаю от важных размышлений о сущности бытия?

Ада сделала вид, что внезапно увлеклась изучением каждого листика салата, и только мотнула головой: мол, я здесь просто часть интерьера. Но я видела, как забавно округлились её глаза.

– Опять пришёл еду отнимать? – спросила я, демонстративно прикрывая тарелку ладонью.

– Сегодня я образцовый гражданин, – усмехнулся Итан, и его взгляд на мгновение задержался на моих губах. – Тренировка через полчаса. Набивать желудок – плохая идея. Не заглянете?

– Знаешь, у нас ещё…

– С удовольствием! – Ада выпалила это так резко, будто её пружиной подбросило, и вскинула голову. – Моя подруга хотела сказать, что у нас как раз освободилось всё послеобеденное время.

Я медленно повернулась к ней, надеясь, что взгляд сумеет передать весь спектр моих чувств: от немого шока до ощущения полного предательства. Она в ответ улыбнулась по-кошачьи, без тени раскаяния, и поднесла бутылку с колой к губам.

– Супер, – Итан выпрямился, и по его лицу разлилась та самая победная, обаятельно-нахальная улыбка, которая, кажется, была его визитной карточкой. – Летняя площадка. Не опоздайте.

Он подмигнул мне – на этот раз явно, без тени намёка – оттолкнулся от стола и вернулся к своим. Мэтт что-то крикнул ему, Итан рассмеялся и отвесил дружеский, но ощутимый подзатыльник.

– С каким ещё удовольствием? – прошипела я.

– Во-первых, ты тормозишь, – Ада отпила колы, глядя на меня поверх бутылки с невозмутимостью снайпера. – А во-вторых… – она кивнула в сторону Мэтта, который сейчас что-то весело рассказывал Чарли, – мне нужен ракурс получше. Для изучения объекта.

– Мэтта? – уточнила я, хотя ответ был очевиден.

– Бинго. Так что считай это взаимовыгодным сотрудничеством: ты кайфуешь от вида своего задиристого мудака в естественной среде обитания, я – от его симпатичного, дружелюбного друга. Всем хорошо. Идеально.

В её тоне звучала такая железная логика, что спорить было не просто бесполезно, а как-то даже глупо. Да и, если честно, мне не хотелось. Мысль увидеть Итана в движении, в этой стихии жёсткого, почти злого соперничества с братом, щекотала нервы странным, запретным предвкушением.

♪ ♪ ♪

Солнце, вопреки осеннему календарю, жарило по-летнему, воздух над асфальтом дрожал, и я сбросила худи на скамейку, оставшись в тонком топе. Ада плюхнулась рядом, обмахиваясь конспектом, и сразу уставилась на площадку, даже не пытаясь скрыть интерес.

Тренировка уже кипела. В центре стоял тренер со свистком, в руках мяч. По обе стороны от него замерли капитаны – два зеркальных отражения: Итан в оранжевой майке «хозяев» и Дженсен в белой «гостевой». Они не смотрели друг на друга. Взгляды были прикованы к мячу, и напряжение витало в воздухе гуще вечерней духоты.

– Так, слушай сюда, – Ада наклонилась ко мне, понижая голос до заговорщицкого шёпота. – Надо продумать стратегию. Положение следующее: мне нравится парень, который является лучшим другом парню, который очевидно нравится тебе. Это как многоуровневый квест.

– Гениальное аналитическое наблюдение, Шерлок, – усмехнулась я, стягивая резинку с запястья и собирая волосы в хвост. – Предлагаю прямой и эффективный подход: «Эй, Итан, моя подруга хочет твоего друга. Сведи их». Работает безотказно, проверено веками.

– Нет! – она толкнула меня плечом, не больно, но с чувством. – Ты же не дура. Надо, чтобы мы как-то… естественно пересекались. Всей компанией. Ненавязчиво. Случайно. Ты поняла?

Свисток разрезал воздух, и мяч взмыл вверх. Два тела, как пружины, взметнулись ему навстречу. Ладонь Итана оказалась на сантиметр ближе – резкий, хлёсткий шлепок, и мяч полетел в сторону его команды.

Игра началась.

Она не походила на «просто» тренировку, скорее напоминала сражение. Мяч летал по площадке с пулемётной скоростью, а счёт на табло менялся каждую минуту. Итан пасовал, обводил, бросал с яростной, почти злостной энергией, и я замечала, как его челюсть сжималась, а глаза горели. Дженсен двигался иначе: не носился, а просчитывал, и каждое его движение было точным, лишённым лишних эмоций. Он перехватывал мяч, бросал, и в каждом его жесте чувствовался холодный, выверенный алгоритм, но когда на мгновение он сталкивался взглядом с братом, в глазах вспыхивала искра сосредоточенности и азарт.

– С чего ты взяла, что он мне нравится? – спросила я у Ады, провожая взглядом Итана, который после удачного броска отходил назад и вытирал лоб тыльной стороной ладони. – Это он за мной бегает.

– О, даже не знаю, – протянула Ада с явным сарказмом. – Может, с той ночи, когда ты согласилась на кино, а потом и вовсе осталась ночевать? Или с того, как ты сейчас на него смотришь? Ри, я не слепая.

Я прикусила губу, чтобы скрыть улыбку. Она была права. Моё отрицание давно превратилось в смешную формальность, и мы обе это знали.

Свисток возвестил конец первого периода. Ничья: «16:16.» Итан развёл руками, явно недовольный, что-то крикнул тренеру, а Дженсен молча направился к скамейке, бросил на неё мокрую майку, взял бутылку и полотенце. Его торс, покрытый блестящим потом, рельефный и сильный, на миг приковал мой взгляд. Он резко вытер лицо и, будто почувствовав, что я смотрю, нашёл меня глазами. Взгляд был быстрым, острым и не пустым. В нём мелькнуло что-то оценивающее, почти вызов. Он отпил воды и отвернулся. Маска безразличия вернулась на место.

– Не туда смотришь, – Ада незаметно щипнула меня за бедро.

Я перевела взгляд на Итана. Он стоял, расставив ноги, высоко подняв бутылку и выливая воду себе на голову. Струи стекали по шее, по напряжённым мышцам груди и пресса, обнажённым от жары. Он отряхнулся, поймал мой взгляд и подмигнул. Яростный, живой, весь в движении – совершенная противоположность ледяной статуе брата.

Второй период оказался ещё жарче. Вперёд вырвался Мэтт, играя с такой неистовостью, что Ада замерла, следя за каждым его движением, и даже не пыталась этого скрывать.

За две минуты до конца счёт был четырнадцать на двенадцать в пользу оранжевых. Дженсен получил мяч у своей трёхочковой линии, а Итан встал перед ним, опустившись в низкую стойку. Они замерли на мгновение, и я увидела, как губы Итана шевельнулись. Он сказал что-то, но Дженсен не дрогнул, и его лицо осталось каменным.

А потом случился взрыв. Финт влево, резкий рывок вправо. Итан клюнул на обманку, а Дженсен отпрыгнул назад за дугу и, почти не целясь, выпустил мяч. Траектория оказалась высокой и чистой. Мяч коснулся щита и мягко соскользнул в сетку. Свисток. Тренер показал три пальца.

Трёхочковый. «14:15». Победа белых.

– На сегодня всё! – крикнул тренер, и площадка взорвалась гулом голосов.

Братья остались в центре. Итан, задыхаясь, упёрся руками в бёдра, а Дженсен стоял прямо, только грудь тяжело вздымалась. Итан что-то прокричал ему, яростно ткнув пальцем в сторону кольца, а Дженсен в ответ медленно, с преувеличенной небрежностью поднёс руку к губам и послал в его сторону беззвучный воздушный поцелуй. Итан мгновенно взорвался, вскинув в ответ два средних пальца. Братская любовь в её чистейшем виде. Я не сдержала смешок.

А потом случилось то, от чего у меня перехватило дыхание. Дженсен развернулся, направился к скамейкам и снова, намеренно, нашёл меня взглядом. В его глазах не было ни оценки, ни вызова, а тихий, но безошибочный триумф. Уголки его губ дрогнули, но не в улыбку, а в её слабый, призрачный отблеск.

И тут же мой взгляд, будто натянутая нить, потянулся к Итану.

Он уже смотрел на меня. Улыбался широко, победно, подчёркивая своё поражение бравадой. Но глаза не улыбались. В них горел огонь. Не просто злость за проигранный мяч, а что-то глубже и темнее.

Ревность? Ярость от того, что мой взгляд, даже на секунду, был захвачен другим? И не просто другим, а Дженсеном?

Я застыла, чувствуя, как между трибунами и площадкой протянулась невидимая, наэлектризованная нить. Они оба смотрели на меня. Один – с холодным, молчаливым торжеством победителя, другой – с горящим вызовом побеждённого, который не признаёт поражения.

Кто был консонансом в этой мелодии, а кто – разрушительным, но необходимым диссонансом? Или, что пугало больше всего, я сама оказалась тем диссонансом, что вклинился между ними, нарушив их хрупкое, враждебное равновесие?

Парни начали расходиться.

– Пойдём? – спросила Ада, но её взгляд уже шарил по толпе в поисках Мэтта. – Или ждёшь автограф?

В этот момент к нам через ряд скамеек легко перепрыгнул Итан. Он уже успел накинуть сухую майку, но волосы на висках всё ещё оставались тёмными от пота. Он поставил ногу на сиденье рядом со мной, сложил руки на колене, и на сгибах локтей, на тыльной стороне ладоней проступили синеватые вены.

– Ну что, шоу удалось? – спросил он, и в голосе слышалась усмешка, но пристальный взгляд готовился ловить каждую мою реакцию.

Я скрестила руки на груди, изображая высокомерие, хотя сердце колотилось где-то у горла:

– Неплохо… для любительского уровня. На троечку с плюсом.

Итан рассмеялся и наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию почти до опасной.

– Ох уж эти музыкальные снобы с их изысканным, утончённым вкусом… – выдохнул он, и его дыхание коснулось моей щеки. – А что для тебя тогда считается «экспертным уровнем», а?

– Уверена, ты не предложишь ничего стоящего, – парировала я, чувствуя, как Ада незаметно щипает меня за бедро – то ли в знак поддержки, то ли чтобы успокоить.

– Куколка, это прозвучало как прямой вызов, – глаза Итана вспыхнули тем самым опасным и предвкушающим блеском. – А я обожаю вызовы. Так вот… В субботу вечером приватная вечеринка в «Элис». Не та шумная толкучка, куда ломятся все подряд, а… камерное мероприятие. Вход строго по приглашениям. Для избранных. И твоё имя вверху списка.

Внутри что-то ёкнуло – трепетное, сладкое и одновременно тревожное. Но я уже знала, что отвечу. Покачала головой.

– Не могу. Я еду домой. В Лейквуд.

Итан демонстративно закатил глаза и оттолкнулся от скамьи.

– Семья – это святое, – произнёс он с преувеличенной серьёзностью, но в глазах мелькнуло разочарование. – Ладно. Если передумаешь – знаешь, где искать.

Он развернулся и ушёл, быстро вписавшись в толпу своих. Ада выдохнула так, что этот выдох было слышно, наверное, на соседней трибуне.

– Ри, ты иногда…

– Я знаю, – перебила я, хотя сама не была до конца уверена, что именно «знаю». – Но я правда обещала маме.

Мы начали спускаться по ступенькам. Ада болтала без умолку, анализируя каждый бросок Мэтта, а я кивала вполуха. Обернувшись в последний раз, я увидела Итана: он стоял в окружении ребят, что-то громко и картинно рассказывал, жестикулируя бутылкой. Он поймал мой взгляд, подмигнул и, не прерывая рассказа, сделал глоток.

Я уже повернулась, чтобы догнать Аду, как чуть не врезалась в высокую фигуру, загородившую проход между рядами скамеек. Дженсен. Он молча смотрел сверху вниз.

– Прости, – пробормотала я, делая шаг в сторону, чтобы обойти.

Он тоже отступил ровно настолько, чтобы дать мне пройти. Не больше. Наши взгляды встретились. В его глазах не было ни злобы, ни недавнего триумфа – только внимательность. Как в библиотеке у кофейного автомата. Как будто он решал очередную практическую задачу: «как пропустить человека, не вступая в контакт».

Я проскользнула мимо, чувствуя спиной его взгляд. Он не сказал ни слова. Ни упрёка, ни колкости. Просто молча дал дорогу.

Я догнала Аду уже у выхода с трибун.

– …а его руки, ты видела? – с придыханием говорила она, даже не заметив моего замешательства. – Просто… вау.

– Угу, – автоматически ответила я.

Но голос в голове звучал громче. Тот самый голос, который настаивал: тебе не показалось. Дженсен изменился. Он больше не видел во мне невидимку или помеху. Я стала для него… переменной в его уравнении.

От этой мысли по спине пробежал холодок, смешанный с запретным, опасным любопытством.

«Всё познаётся в сравнении»… И что же я познавала сейчас, сравнивая молчаливый, тяжёлый взгляд одного с громким, жарким вниманием другого?

ГЛАВА 15

18 сентября 2025 года.

«Ансамбль – это не сумма голосов, а их танец. Когда вы играете, ваша задача не заполнить паузы, а чувствовать их вес. Представьте, что звук – это мяч: вы бросаете его партнёру, а затем ждёте, пока он вернётся к вам. Если вы хватаете его слишком рано – игра рушится. Слушайте не только ноты, но и дыхание других. Самый важный навык – молчаливая синхронность. Прежде чем играть, попробуйте просто сидеть вместе, закрыв глаза. Уловите общий пульс. Только когда ваши сердца начнут биться в одном ритме – поднимайте инструменты…»

«Игра в ансамбле: Невысказанный диалог»

Я захлопнула тонкую брошюру и откинулась на спинку диванчика, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. Цитата из методички Грейди, которую я листала последние минут десять, пытаясь хоть как-то унять дрожь в руках, теперь звучала в голове издевательским эхом.

– «Только когда ваши сердца начнут биться в одном ритме», – пробормотала я вслух. – Ага, а наши сегодня, похоже, бились кто в лес, кто по дрова.

Занятие только что закончилось. Наше выступление напоминало аварию в замедленной съёмке: каждый тянул одеяло на себя, ритм плыл под пальцами, а те самые паузы между нотами, которые должны были дышать, повисали неловкими, неудобными провалами. Даже Грейди, вечно подбадривающий нас, сегодня лишь устало вздохнул и обронил: «Ищите общее дыхание. Оно где-то рядом». Как будто это было вопросом времени, а не нашей общей разобранности.

Рядом вздохнула Ада, только вот звук этот был не из-за провала. Она полностью ушла в экран телефона, и на её лице расплылась та самая мечтательно-блаженная улыбка, которая за последние дни успела стать для меня привычным раздражителем.

– Я тебе не мешаю? – спросила я, откладывая брошюру, а мой голос прозвучал суше, чем я хотела.

– Мм? Нет, – она даже не подняла головы. – Смотри.

Ада повернула ко мне экран. На фото красовался Мэтт, загорелый и смеющийся, в обнимку с симпатичной брюнеткой на каком-то пляже.

– Как думаешь, – голос Ады стал вкрадчивым, почти заговорщицким, – это девушка? Или просто сестра? Присмотрись, у них носы похожие.

Я закатила глаза и с трудом подавила желание оттолкнуть её руку. Раздражение, которое копилось с самого окончания репетиции, пульсировало где-то в груди, требуя выхода. Уже третий день имя «Мэтт» звучало из её уст с завидной регулярностью, вытесняя всё остальное: учёбу, музыку, наши общие планы. Я пропустила тот самый момент, когда обычный интерес перерос в эту лёгкую одержимость, но теперь каждый раз, когда она начинала очередной монолог про его улыбку или жесты, меня накрывало глухое раздражение.

– Не знаю, Ада, – буркнула я. – И, если честно, мне сейчас абсолютно плевать на его родственные связи. Мы сегодня играли так, будто шесть разогретых, но абсолютно отдельных льдин, пытаясь изобразить оркестр. – Моя фраза упала, как камень. – Тебя это хоть немного беспокоит? Или теперь у нас только одна тема для разговоров?

Ада наконец оторвалась от телефона, и я увидела, как её взгляд становится расфокусированным – она явно переключалась с одного канала на другой, с трудом возвращаясь в реальность.

– Ри, – начала она спокойно, даже слишком спокойно, – первый месяц ещё не кончился. Мы не обязаны звучать как The Beatles после первой же репетиции. Расслабься. Это практика. Мир не рухнет, если у нас пока не идеально.

Во мне что-то неприятно ёкнуло – та самая туго натянутая струна, которую задели неосторожным движением. Неуверенность в музыке, внутренняя сумятица из-за Итана, это постоянное чувство, что я балансирую на грани, пытаясь удержать равновесие, – всё это сплелось в тугой болезненный узел под рёбрами. Я почувствовала, как слова срываются с языка прежде, чем успеваю их обдумать.

– Может, я хочу, чтобы мы делали чуть больше, чем просто «не идеально»? – ответ прозвучал резче, чем я планировала.

Фраза повисла в воздухе, и коридор, казалось, затаил дыхание. Ада смотрела на меня без тени обиды, но с тихим, изучающим недоумением. Взгляд её стал почти клиническим, и мне стало неуютно под этим спокойным, внимательным сканированием.

Чёрт.

Я отвела глаза первой, уставившись в свои колени.

– Окей, – сказала она наконец, и в её голосе зазвучала спокойная, почти материнская настойчивость. – Скажи честно. Это про музыку? Или про что-то другое?

– Про что ещё? – я насупилась, чувствуя, как защищаюсь.

– Не знаю. – Ада откинулась на спинку дивана и закинула ногу на ногу, всем своим видом показывая, что никуда не торопится. – Может, про то, что ты сама не знаешь, чего хочешь, а злишься на всех вокруг, потому что боишься себе в этом признаться?

Я промолчала. Она попала в самую точку – в то самое больное и запутанное место, которое я старательно прятала даже от себя. Её слова отрезвили, как холодная вода: неприятно, но необходимо.

– Говори прямо, – выдохнула я, чувствуя, как плечи опускаются.

– Говорю: разберись уже с Итаном. – Ада поджала губы и сложила руки на груди. – Ты мечешься как тигр в клетке. То лезешь к нему, то отшиваешь, то смотришь так, будто съесть готова, то делаешь вид, что он пустое место. Просто реши: либо дай себе и ему шанс, либо отрежь и не мучай никого. Эта твоя нерешительность съедает тебя изнутри, а теперь ты ещё и на музыку срываешься. И на мне заодно.

– Это не про него, – попыталась я парировать, но голос прозвучал жалко и неубедительно.

– Конечно, не про него, – усмехнулась Ада. – Просто у тебя из-за него в голове каша, и эта каша не даёт сосредоточиться ни на чём другом.