Хрупкий мир

Итан – провокатор, манипулятор, человек, который блокирует двери и требует вежливых слов. Я должна держаться от него подальше.

Но когда я вышла из душа, заплела влажные волосы в небрежную косу и села за стол с конспектами, в голове всё равно крутилась эта летняя фотография.

Они оба улыбались. По-настоящему, без масок. Значит, такие моменты у них бывают.

План на день был прост: конспект по истории музыки, тема по социологии, разбор аккордов. Рутина как терапия. Я раскрыла тетрадь, взяла ручку и начала выводить ноты и термины, стараясь, чтобы каждая линия на бумаге занимала мысли ровно настолько, чтобы они не сбегали к чёрному BMW и улыбке с клыками.

Через час конспект был готов, аккорды разобраны, а мысли – нет. Я взяла телефон, проверила сообщения.

Ничего. Ни в мессенджере, ни в смс. Тишина. Абсолютная.

И это… разочаровывало.

Вот дура. Сама же хотела, чтобы отстал, а теперь ждёшь, когда он напишет.

Я отложила телефон, заставила себя открыть учебник по социологии, но глаза скользили по строчкам, не задерживаясь.

♪ ♪ ♪

В холле первого этажа, когда я спускалась за водой, нос к носу столкнулась с Адой. Она только что вернулась из фитнес-зала – розовощёкая, с мокрыми волосами, собранными в хвост, в облегающих лосинах и свободной футболке.

– Ри! – она расплылась в улыбке, но в глазах мелькнуло что-то похожее на вину. – Ты не злишься? Что мы вчера…

– Нет, конечно, – я перебила её и улыбнулась в ответ. – Как ваш бар?

– Полный провал, – она закатила глаза так выразительно, что я невольно усмехнулась. – Музыка как на похоронах. Серьёзно, там играло что-то такое унылое, что хотелось взять и повеситься на первой же люстре. Пахло нафталином, будто мы пришли в бабушкин чулан, а бармен выглядел так, словно лично застал сухой закон и с тех пор хранит обиду на всё человечество.

Я рассмеялась, и напряжение, которое накапливалось с утра, немного отпустило. Ада подхватила меня под руку, и мы направились к нашей комнате.

– Мы с девчонками посидели в «Хогги» ещё немного, после того как ты ушла, – продолжила она. – Ребята… в общем, они нормальные. Мэтт и Чарли – весёлые, много шутят, но без пошлостей. А Дженсен… – она сделала паузу, подбирая слова. – Он тихий, но внимательный. Как только ты ушла, Итан сорвался вслед за тобой. Я ещё подумала: ну всё, сейчас начнётся цирк. А Дженсен потом предложил подбросить нас до того злополучного бара. Даже номер оставил. Сказал, если что – звонить. Вроде бука, а… заботливый.

Я остановилась.

– Дженсен? Заботливый?

Я не смогла скрыть удивление.

Мой опыт общения с ним ограничивался ледяным толчком на газоне, колкими репликами и взглядом, который мог заморозить воду в стакане. «Заботливый» в моей голове с этим образом никак не сочетался.

– Да! – Ада улыбнулась, явно наслаждаясь моей реакцией. – Ну, в своём стиле. Без сюсюканья, без этих дурацких «оёёй, как ты себя чувствуешь». Просто: «Если что – звоните, не шатайтесь по ночам». Надёжно в общем, прямо чувствуется, что за ним как за каменной стеной.

Я кивнула, пытаясь переварить эту информацию.

Ещё одна загадка. В этой компании всё было не так, как казалось на первый взгляд. Итан – наглый клоун, который оказывается умеет иногда быть отдалённо похожим на нормального, а Дженсен – ледяной мудак, который не только бьёт плечом, но и проявляет странную заботу.

Последнее звучит как полный бред.

Мы уже подходили к двери комнаты девятнадцать, когда Ада замедлила шаг и посмотрела на меня с лёгким прищуром.

– А ты? – она наклонила голову. – На озере, говоришь?

– Да, – я почувствовала, как к щекам приливает тепло. – Просто погуляли. И всё.

– «Просто погуляли», – повторила она, открывая дверь, и в её голосе звучало такое откровенное неверие, что я невольно улыбнулась.

Она права. Потому что даже мысль о вчерашнем вечере заставляла сердце биться чуть чаще, чем нужно. А когда я вспоминала, как он наклонился ко мне в машине, как его голос стал низким и тягучим, – внутри всё переворачивалось от смеси страха и какого-то запретного, пугающего любопытства.

♪ ♪ ♪

8 сентября 2025 года.

Понедельник принёс долгожданный глоток практики. После двух дней теории, конспектов и разговоров, которые ни к чему не приводили, мне нужно было просто взять в руки инструмент и почувствовать, что я здесь не зря.

Утром была лекция по истории музыки. Профессор говорил о григорианских хоралах с таким упоением, будто сам присутствовал на их первом исполнении. Он рассказывал, как монахи веками оттачивали эти мелодии, как звук поднимался под сводами соборов, и я почти физически чувствовала этот холодный камень и тепло человеческих голосов.

После лекции мы с Адой разделились. Она пошла занимать места в аудитории гармонии хоть до начала оставалось ещё минут десять, а я свернула в библиотеку за пачкой нотных тетрадей.

Коридор главного корпуса был похож на галерею амбиций. Портреты в позолоченных рамах смотрели сверху вниз, и от их взглядов становилось немного не по себе. Вудро Вильсон – выпускник 1879 года. Через несколько портретов – Эрик Шмидт, выпускник 1976. Дальше Маргарет Уитман, выпускница 1977, Мишель Обама, выпускница 1985, Джефф Безос, выпускник 1986.

Они смотрели на меня, и их глаза, казалось, спрашивали: «Справишься?». Давило. Но не так, чтобы сломать. Скорее, как напоминание: это место создано для тех, кто готов работать. И я была готова.

Я уже тянулась к ручке массивной двери библиотеки, когда она сама распахнулась изнутри.

На пороге замер Дженсен.

В чёрной футболке, обтягивающей плечи, чёрной кожаной куртке, накинутой сверху. Его зелёные, с оливковым оттенком глаза уставились на меня с тем же ледяным безразличием, что и в день столкновения на газоне.

– Привет, – выпалила я, застигнутая врасплох.

Я даже не знала, зачем это сказала. Вежливость, наверное. Или попытка разрядить воздух, который между нами моментально сгустился.

– И тебе, – бросил он отрывисто и, не задерживаясь, шагнул вперёд.

Он прошёл мимо боком, на этот раз аккуратно, не задев плечом. Но холод от его взгляда остался висеть в воздухе, как морозный след. Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри поднимается странное, необъяснимое напряжение. В нём была какая-то мрачная цельность, которую я не могла расшифровать.

Удивительно, как за двумя одинаковыми лицами, если не считать цвет глаз, скрываются абсолютно разные личности.

В аудитории двести семь, где с минуты на минуты должна была начаться «Гармония», царило приглушённое возбуждение. Ада помахала мне с первого ряда, где она захватила два места прямо напротив сцены. Я пробилась к ней, прижимая к груди стопку нотных тетрадей, которые, как выяснилось, в библиотеке выдавали совершенно бесплатно – просто так, для практики.

Почти следом за мной вошёл профессор Грейди – мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, с седеющими висками и круглыми очками, которые делали его похожим на доброго лесного духа. Он двигался к столу слева от сцены, где стояли инструменты: несколько гитар, синтезатор, ударная установка.

– Добрый день, коллеги, – его голос оказался мягким, но он заполнил весь зал без микрофона. – Меня зовут профессор Грейди. Четырнадцать лет я здесь пытаюсь объяснить студентам, что гармония – это не про правила, а про чувство. Про то, как ноты дружат, ссорятся и мирятся. – Он помолчал, оглядывая аудиторию, и добавил: – Думаю, базовые термины вы уже знаете. Поэтому давайте сразу к делу.

Грейди объяснил задание: разбиться на группы по инструментам, чтобы в каждой был хотя бы один ударник, один клавишник и один струнник. Пять минут на сборы, потом импровизация. Без подготовки, без репетиций – просто взять и сыграть вместе.

В аудитории поднялся гул. Студенты зашевелились, перекрикиваясь через ряды. Мы с Адой переглянулись.

– Я умею на клавишных, но отдаю предпочтение гитаре, – шепнула я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

– Фух! – она облегчённо выдохнула. – Я боялась, что мы будем драться за барабаны на маллетах.

Мы тихо засмеялись.

Значит, нам не придётся соперничать на этом предмете. Осталось только найти клавишника, и наш отряд будет иметь базовую комплектацию.

Группа, на удивление, собралась быстро: я – лид-гитара, Ада – барабаны, девушка с красными волосами по имени Хлоя – синтезатор, брюнет Норман – бас-гитара, ещё один брюнет по имени Йен – ритм-гитара и Селена – девушка с чёрными волосами, которой досталась перкуссия.

– Отлично! – профессор Грейди потёр руки, когда все группы определились. – Теперь, ансамбли, на сцену. Давайте послушаем, как вы не умеете слушать друг друга. Это самый важный первый урок.

Мы вышли на сцену, расставились кто где. Я проверила настройку гитары – всё в порядке. Ада крутанула палочки в руках, бросила на меня быстрый взгляд. Я кивнула.

И мы начали.

Конечно, это была катастрофа. Но весёлая.

Барабаны Ады пытались задать ритм, но бас Нормана жил своей жизнью, где-то в другой временной плоскости. Синтезатор Хлои выдавал такие космические звуки, будто мы играли саундтрек к полёту на Марс. Моя гитара и ритм-гитара Йена, казалось, спорили друг с другом в разных тональностях. А перкуссия Селены тонула в этом хаосе, как маленькая лодка в шторм.

Профессор Грейди стоял внизу, сложив руки на груди, и улыбался.

Но было в этом что-то настоящее. Мы не знали друг друга, не слышали, не чувствовали, но мы пытались. И в этой попытке, в этом честном, громком, неуклюжем «давайте попробуем» было что-то живое. Принстон в эти моменты казался именно тем, о чём я мечтала – местом, где можно погрузиться в дело всей жизни, забыв о всяких Итанах и Дженсенах, о странных ночных прогулках и заблокированных дверях.

– Прекрасно! – крикнул профессор, когда мы, смущённые и запыхавшиеся, закончили. – Вы все ярко себя проявили… по отдельности. – Он поднял палец. – Теперь будем учиться быть одним целым. К концу года сыграете так, что сами себя не узнаете.

Я улыбнулась, опуская гитару. В груди разливалось тёплое, спокойное удовлетворение.

Именно за этим я здесь.

♪ ♪ ♪

Вечером я лежала на кровати в наушниках, пытаясь поймать ускользающее спокойствие. В комнате было тихо – Ада читала, Лиз стучала по клавиатуре, Дженн ещё не вернулась. Я закрыла глаза, погружаясь в музыку, и медленно отпускала день.

Вибрация.

Я открыла глаза, потянулась к телефону. Уведомление.

Неизвестный абонент:

> Эй, средний палец, чем занята?

Итан не писал весь день. Ни слова, ни смайлика, ничего. Я уже почти убедила себя, что вчерашнее сообщение с эмодзи было случайностью, что он забыл, что у него вообще есть мой номер.

И вот он.

Я всё ещё не сохранила его в контактах. В папке «Неизвестные» лежали два сообщения – вчерашнее и сегодняшнее. И между «добавить» и «удалить» колебалась целая вселенная.

Я:

> Важными делами.

> На тебя времени нет .!.

Отправила и тут же пожалела.

Слишком быстро. Слишком… ожидаемо. Но переписывать было поздно.

Ответ пришёл через минуту.

Неизвестный абонент:

> Передай маме, что она классная) P.S. Но тебя плохо воспитала -_-

Я фыркнула. Глупая, наглая шутка, та… что цепляет. Уголок губ сам потянулся вверх, и я разозлилась на себя за эту реакцию. Он знал, как сорвать маску безразличия и думал, что я не удержусь от ответа, не смогу просто промолчать, когда он говорит такие вещи.

Но я не ответила.

Во-первых, я всё ещё злилась. Та сцена в машине, заблокированные двери, его «даю тебе выбор» – это не забылось. И не простилось. Во-вторых… «Иди к чёрту, Итан Торренс», – подумала я с внезапной, ясной злостью.

Потому что злиться на него было безопаснее, чем признаться, что эта дурацкая перепалка стала самой захватывающей частью моего дня. Что я ждала этого сообщения. Что я прокручивала в голове наш разговор у озера и чувствовала, как внутри загорается что-то против моей воли.

Я закрыла глаза, снова включая музыку. Но мелодии уже не слышались. В голове стучал только один ритм ожидания.

Следующего сообщения.

Я уже ненавидела себя за это. Но ничего не могла с собой поделать.

ГЛАВА 6

12 сентября 2025 года.

Пятница пролетела на одном дыхании. Две пары, обе у профессора Грейди, – и я даже не успела устать. На гармонии мы впервые сыграли что-то похожее на музыку, а не на кошачий концерт. А на методах композиции этот седовласый мужчина в очках с толстыми линзами выдал историю о том, как двадцать шесть лет назад, будучи первокурсником Принстона, собрал группу прямо в общежитии и играл на местных подтанцовках, пока деканат не пригрозил отчислением.

Мы слушали, раскрыв рты. Я пыталась представить его с гитарой наперевес и длинной шевелюрой, прыгающим по сцене, но перед глазами всё равно вставал тот самый профессор, который потом будет ковырять мои упражнения по голосоведению. И в этот момент я поймала себя на мысли: я там, где надо. Передо мной человек, для которого музыка не хобби и не работа, а что-то большее. И он стоит здесь, рассказывает, каково это – быть молодым и делать глупости, потому что по-другому тогда не умел.

После пар Ада сорвалась с места как ошпаренная. У неё первая тренировка в теннисном клубе, и если она пропустит, сказала, что её вычеркнут из списков быстрее, чем она успеет доказать, что она вообще существует. Я пожелала ей удачи и побрела в библиотеку.

Одиночество меня не тяготило. Наоборот, когда вокруг тишина и никто не лезет с разговорами, мысли встают по стойке смирно, и можно наконец навести в голове порядок. Или хотя бы сделать вид, что наводишь. Правда, в последнее время у мыслей появилась дурацкая привычка сворачивать не туда. Всё время в одну сторону.

Пока я шла через главный двор, взгляд сам шнырял по сторонам. Выискивал чёрную кожаную куртку, знакомый силуэт, ту самую походку, в которой наглости на троих хватит. Бесполезно. За всю неделю мы ни разу не пересеклись. Вообще ни разу. Вроде бы логично: он экономист, я музыкант, наши миры должны существовать параллельно. Но почему-то нет. По крайней мере, в моей голове они столкнулись и теперь никак не разъедутся.

Его физическое отсутствие работало странным образом. Я не могла перестать думать о том, как он сказал: «Если не понравится, я исчезну».

Исчез. Сдержал слово. Почему же тогда это молчание ощущалось как что-то громкое?

Библиотека встретила меня привычной тишиной – тяжёлой, почти осязаемой. Я забралась в отдел музыкальной литературы, в самый дальний угол, где стеллажи стояли так тесно, что двоим разойтись проблема. Бродила между рядами, вытаскивала книги наугад, смотрела на обложки, но ничего не цепляло. Взгляд скользил по корешкам, а сама я была где-то далеко.

И вдруг – движение.

Рука с рельефными венами легла на полку прямо над моим левым плечом. Перекрыла путь, замкнула пространство. Кто-то встал сзади так близко, что я почувствовала тепло чужого тела через одежду.

Моё тело узнало его раньше, чем мозг успел включить логику. Знакомый холодок пробежал по позвоночнику, смешиваясь с внезапным приливом адреналина. Я резко развернулась, выдернув наушники из ушей.

– Нормальные люди обычно здороваются, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Или мама тебя плохо воспитала?

Итан упирался рукой в стеллаж и смотрел на меня с лёгкой, оценивающей усмешкой. В его тёмных глазах плясали искорки, которые я уже научилась распознавать: сейчас начнётся.

– Привет, Морриган, – протянул он, растягивая слова. – Так лучше?

– Прогресс есть, – я попыталась двинуться в сторону, но он тут же перехватил пространство второй рукой, уперев её в полку. Теперь я была зажата между книгами и его телом. – До тройки с плюсом далеко.

– Мне кажется, ты всё ещё злишься, – заметил он и чуть склонил голову.

– А ты ждал, что я встречу тебя с цветами и конфетами? – я скрестила руки на груди, выстраивая хоть какую-то защиту. – Считай чудом, что я вообще с тобой разговариваю после того, что ты выкинул.

– Это была просто… провокация, – он опустил руки, но не отошёл. Пространство между нами оставалось минимальным, наэлектризованным. – Я же обещал. А обещания я всегда держу, куколка.

Последнее слово прозвучало как ласка и оскорбление одновременно. Меня бесило не то, что произошло у Мэйти. Нет, с этим я уже как-то справилась. Меня бесило, что после озера – после того, как я увидела в нём другого человека, – он мог просто исчезнуть на целую неделю. И бесило больше всего то, что я это заметила. Что какая-то часть меня ждала.

– Очень смешно, – я попыталась отодвинуться, но упёрлась спиной в стеллаж. – Мне пора.

Я сделала решительное движение, чтобы уйти, но его рука мягко, но неотвратимо перехватила моё запястье. Прикосновение было тёплым, сильным, пальцы сомкнулись вокруг кости так, что я не могла вырваться, но и больно не было.

Я замерла.

– Брось, – его улыбка стала чуть менее уверенной, в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. – Я просто… не могу пройти мимо. Ты мне нравишься. До чёртиков. И я понятия не имею, что с этим делать, кроме как быть назойливым.

Он говорил это так, будто выкладывал карты на стол. Без привычной бравады, без намёка на ту наглую маску, которую носил в столовой. И это пошатнуло мою оборону сильнее, чем любая дерзость. Разум кричал, что это очередная роль, что он манипулирует, что я ведусь как последняя дура. Но что-то внутри – глупое и доверчивое отозвалось на эту неотёсанную прямоту.

– Если хочешь… хоть каплю надежды, – я выдохнула, не отводя взгляда. – Попробуй другую тактику. Эта уже задымилась.

Итан шагнул ближе. Теперь между нами не было и ладони. Я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань своей футболки, слышала его чуть учащённое, будто он тоже нервничал, дыхание. Моё сердце колотилось так, что, наверное, он тоже это слышал.

– Всё, что захочешь, – прошептал он, и его взгляд упал на мои губы, задержался на секунду, а потом снова встретился с моим. – Скажи слово. Любое.

– Для начала… – Мой голос сорвался на шёпот, но я заставила его окрепнуть и продолжила: – Дай мне дышать.

Итан тут же отступил на шаг и отпустил моё запястье. Воздух снова ворвался в лёгкие, и я сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожат руки.

– Ещё пожелания?

– Да, – я выпрямилась, собирая остатки достоинства в кулак. – Пропусти меня.

Я шагнула в сторону, обошла его и направилась к выходу, чувствуя, как его взгляд жжёт спину. Ускорила шаг, надеясь, что он не пойдёт следом. Но не успела я пройти и десяти метров между стеллажами, как он снова оказался рядом – ловко, бесшумно развернул меня к себе, и я снова упёрлась спиной в книжную полку.

– И что это было? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучало лёгкое раздражение. – Прекрати вести себя как испуганный котёнок. Это тебе не идёт.

Я смотрела ему в глаза, потеряв дар речи. Противоречия внутри разрывали меня на части. Он пугал. Его непредсказуемость, эта смесь грубости и внезапной нежности была токсичной. Но была в этом и адреналиновая искра, запретный интерес, против которого бунтовал весь мой здравый смысл. Я была как мотылёк, видящий пламя. Знала, что обожгусь, но не могла оторвать взгляд.

Итан всматривался в моё лицо, ища ответ. Его собственное выражение было странным – смесь досады, недоумения и того же самого, не до конца понятного ему самому влечения. Мы стояли, замершие в молчаливом противостоянии, и мир вокруг исчез.

– Ит! Ты где, старик? Поехали уже!

Громкий голос Мэтта эхом разнёсся между стеллажами и разорвал заклинание. Итан не сразу отвёл взгляд. Он смотрел на меня ещё секунду, другую, а потом медленно поднял руку и провёл большим пальцем по моей щеке – от виска до подбородка. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я почувствовала его каждой клеткой.

– Я вернусь за ответом в субботу, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. – Не прячься, куколка.

Он развернулся и исчез между стеллажами так же быстро, как появился. Я осталась стоять, прижав ладонь к щеке, где ещё чувствовалось тепло его пальцев.

Какой ответ? На какой вопрос?

Вопросов было больше, чем ответов. И все они сводились к одному, который я боялась задать себе.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

♪ ♪ ♪

Вечер в комнате девятнадцать не принёс успокоения. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, а в голове, как заезженная пластинка, прокручивались кадры наших встреч. Я прокручивала их снова и снова, пытаясь сложить в цельную картину, но вместо мозаики получался сюрреалистичный коллаж.

Его наглая ухмылка в столовой. Вилка с моим салатом, которую он держал так, будто имел на неё право.

Ядовитый шёпот у уха на улице у «Хогги». Мурашки, которые я списала на злость, но которые, кажется, были чем-то другим.

Озеро. Тишина. Его куртка на моих плечах. Его рука, держащая мою, не как захват, а как нечто само собой разумеющееся.

Грубый блеск в глазах в салоне машины. Щелчок замков. Паника, чистая и животная, а потом – «пожалуйста», сорвавшееся с губ, и его удивление.

И сегодня. Библиотека. Его растерянность, смешанная с настойчивостью. Это прикосновение к щеке, от которого до сих пор горела кожа.

Это был хаос. Красивый, пугающий, но затягивающий. Он ломал все шаблоны, не давал зацепиться за одну эмоцию. Как только я решала, что он монстр, он показывал человека. Как только я начинала верить в этого человека – он снова становился монстром.

Я схватила телефон. Просто чтобы отвлечься. Открыла Фейсбук, и уведомления посыпались как из рога изобилия. Восемь штук. Все от одного человека.

«Итан Торренс оценил вашу фотографию».

Я пролистала.

Он лайкнул всё подряд. Даже старое школьное фото, где я стою с помпонами и дурацкой улыбкой до ушей. Это было одновременно жутковато и… забавно. Наивно-напористо, как поведение подростка, который не знает, как ещё привлечь внимание.

Я зашла в его профиль. Зелёная точка горела рядом с аватаркой – онлайн. Бабочки в животе взметнулись в отчаянный полёт. Разум проиграл вчистую, и пальцы сами вывели сообщение.

Морриган Баттлер пишет сегодня в 18:46:

.!.

Я чуть не выронила телефон, когда статус сообщения мгновенно сменился на «прочитано». Стыд и азарт ударили в виски одновременно. Я швырнула телефон на одеяло и прижала ладони к горящим щекам.

Идиотка. Полная идиотка. Что я творю?

Вибрация раздалась почти мгновенно. Я схватила телефон, сердце колотилось где-то в горле.

Итан Торренс пишет сегодня в 18:47:

Не выдержала, куколка? Не могла дождаться субботы? ;)

Я не смогла сдержать глупую улыбку, растянувшую губы совершенно против моей воли.

Морриган Баттлер пишет сегодня в 18:49:

Скука – страшная сила. Но я справилась. Уже нашла, чем заняться. Пока.

Я уже представила, как он усмехается, читая это, но ответ прилетел быстрее, чем я успела положить телефон на тумбочку.

Итан Торренс пишет сегодня в 18:50: