Анакреон: ошибка выжившего

Здесь представители всех рас, разных возрастов, полов. Я закрываю дверь с жутковатыми рядами неподвижный туш, во лбах которых вытатуированы номера, и бросаюсь дальше, еще надеясь, что Рэйвор смотрел в другую сторону.

Но он крутится и выражает вопрос.

– Папа, кто это?

– Они не настоящие. Это куклы. Если понадобится сделать какую-то работу, их включат.

Это не такая уж неправда. С одной стороны, это живые существа, с другой, они действительно выключены. В анабиозе.

Мы на пятом уровне. Буквально через секунду меня находит Страль.

– Рэйвор! Как ты вырос! – она берет его на руки, – Я так по тебе скучала! Пойдем поиграем?

Рэйвор не против. Страль он знает, ясли – тоже.

– Мы будем в пятом секторе, – кивает она мне, – Скорее всего, где филогенез. Найдемся!

Он легко позволяет увести себя от меня. Я смотрю в след сероволосой женщине с хвостом, оканчивающимся кисточкой, как у меня, и думаю, ушла ли она так стремительно, чтобы не дать Рэйвору переключать внимание на неудобные вопросы. Или чтобы самой не оказаться в пучине этих вопросов. Я уверен, уже весь город в курсе произошедшего.

Я немного стою, потупившись. Сейчас моя дорога лежит в промежуточное место между городом и крематорием. Там морг. Там меня ждет Саймон. И я совершенно не хочу туда идти.

***

Мы сидим в гладком прохладном помещении. Пахнет хлоркой и мясом. Совершенно пищевой запах – как в магазине, где собираешься купить говядину к ужину. Немного странно, и, наверное, звучит чудовищно. Но как есть, так есть.

Даже здесь, я ощущаю издалека запах Марты. Не как запах мяса, а как запах Марты.

– Опознание не требуется. Ты можешь не входить, – говорит Саймон.

Он главный генный инженер города. Это он создает в пробирках всех гибридов. Не будет большой ошибкой сказать, что это он создал нас обоих. Поэтому он здесь, хотя, в сущности, не имеет никаких дел в морге. Отпросился по большому случаю, что, впрочем, не защищает его от нарушения инструкции – может и схлопотать.

Он уже не молод, ему скоро шестьдесят лет. Его волосы серого цвета, нечесаны, не стрижены, как и полагается человеку, который нырнул в работу с головой много лет назад и больше не выныривал. У него серые глаза и бледная кожа, не видящая солнце годами. Он редко выходит на поверхность, зато каждый раз оставляет за собой след в истории местных: как легенда медицины, целитель от Бога, иногда даже воскрешающий мертвых.

Жаль, что это не так.

– Конечно, я не могу не входить, – вздыхаю я, – Кроме всего, я не исключаю, что я смогу увидеть что-то такое, что пропустила экспертиза. Я знаю, что это убийство, а не несчастный случай.

– Я с тобой согласен.

Я смотрю на него вопросительно. Такого вердикта мне еще не говорили.

– До тех пор, пока мы не получим запротоколированные результаты исследований, мы не говорим об этом, но это формальные моменты. На теле есть следы когтей крупной птицы, которая не обитает в тех краях. И колотое ранение в область грудного отдела позвоночника, полученное до удара о землю. Вот этим.

Он показывает мне остро заточенную деревянную пластину. Она бурая от следов крови и пахнет Мартой. Мои глаза наливаются кровью, я беру пластину и изучаю. Нюхаю ее.

– Такое дерево не растет на севере. Где вы ее нашли?

– Ну… В тканях. После падения с такой высоты, орудие не осталось там, где оно было изначально, но я думаю, что что-то наверху ранило Марту в позвоночник, из-за чего ее крылья больше не могли держать ее. Еще я думаю, что нужна большая сила и упорство, чтобы повредить позвоночник деревянным инструментом. И, в заключение, а считаю, что намного рациональнее было бы использовать оружие другой формы и материала, но кто-то хотел скрыть, что это нападение. И полагал, что, найдя деревяшку, вы подумаем, что тело Марты напоролось на нее уже после падения.

– Напоролось на древесину, которая растет в южной части средней полосы. Обработанную рукотворно, заточенную и отшлифованную. Очень убедительно.

Я передаю деревянную пластину Саймону. Мне стало немного легче от понимания причин, от осознания, что я не паранойик. И тяжелее от мысли о том, как умирала Марта. Мое воображение рисует мне, как что-то рассекает ей позвоночник на высоте несколько сотен метров. Как ее крылья отказывают, и она падает, прекрасно осознавая свое положение и не имея возможности что-то предпринять. Возможно, зовет на помощь, без малейшего шанса помощь получить.

Потом – удар о камни. Плашмя? По касательной? Осталась ли она лежать на месте, или катилась по снегу?

– Она умерла быстро? – спросил я, ощущая нарастающий ком в горле.

– Либо мгновенно, либо через две-три секунды после удара. Это не было мучительно.

Я вспоминаю, как в Биверне, прощаясь, она сказала, что хочет со мной поговорить. Я думаю, что это было непосредственно связано с ее скорой смертью.

Саймон кладет руку мне на плечо.

– Вы мои дети. Увы не кровные. Но вы оба мои дети, – слышу я его голос. Он странно пульсирует в моей голове, будто изнутри. Мое сердце глухо колотится, как будто не во мне. Как будто я со стороны наблюдаю за страданиями своего вымотанного переживаниями тела. Я вытираю лицо рукавом, и вижу, какой он стал мокрый.

– Покажи мне след когтей хищной птицы.

Я поднялся, подошел к серым дверям морга и шагнул внутрь. Мир сжался до серых стен и металлических столов. Стены были покрыты холодным светом ламп, отражавших оттенки синевы и белизны. Каждый звук – капель воды, тихий гул вентиляции – казался громче, чем был на самом деле. И в запахе свежего, и не очень свежего, мяса – запах Марты. Как запах моей жены. Как запах ее крови. Как запах ее мяса, который я никогда не знал, и не хотел знать.

– Арл, от нее мало что осталось, – предупредил Саймон, вставая рядом с накрытым белым нетканным полотном столом.

Я открыл тело, освобождая его от тяжелой обязанности.

Что ж, самое целое, что я увидел, это одна четвертая часть лица, с целым глазом, скулой и кусочком верхней челюсти, на которой не сохранились зубы.

Похоже, удар о камни пришелся по касательной, после чего тело катилось по наклонной плоскости с неровными камнями, пока, разрываясь о них, не затормозило полностью.

Некоторые ветки, травинки и камни потерялись в тканях. Смешались с ними. И, хотя общий контур тела попытались восстановить, сложили отделившиеся фрагменты примерно в те области, где им место. Все равно, это больше походило на груду останков, чем на тело.

– След когтя хищной птицы, – Саймон просовывает руки в перчатках под кровавое месиво, приподнимает его и переворачивает. В этот момент я понимаю, что передо мной часть грудной клетки, с переломанными ребрами и лопаткой с обратной стороны, – Вот. Внизу лопатки. Возможно, были бы еще следы когтей, но мы не можем их восстановить.

Я освобождаю нейриты и прислушиваюсь к нейронному следу когтя. Он сохранил в себе много информации.

Где пачкала свой педикюр эта птица. Состояние здоровья ее ноги. Как устроен ее центр тяжести. Болезни, если есть.

– Это беркут. Расположение его пальцев мне понятно, этот след – нижний палец, значит, остальные должны быть по верхнему краю лопатки.

– Который утерян или стерт в порошок.

– Это не важно. Важно то, какую он использовал хватку. Ему нужно было удержаться на спине. Вряд ли он хотел покататься. И, учитывая травму спины деревянным орудием, выдвигаю гипотезу, что ему нужны была опора для того, чтобы нанести совершенно не случайную травму.

– Птица не обладает достаточной силой, чтобы вогнать что-то между позвонков.

– Судя по смещению центра тяжести, его движение сковывало что-то в области грудной клетки. На птицу что-то было надето. Довольно тяжелое, весом от двух до трех килограммов, точнее не скажу. Спереди и сзади одинакового размера.

Я провожу нейритами над всем телом, но больше никаких любопытных наблюдений у меня нет.

– Это все? – спрашивает Саймон после долгого молчания.

– Да. Дай мне несколько минут.

Он кивает и уходит. Я жду, когда за ним закроется дверь. Я представляю себе птицу с нелепым рюкзаком, держащуюся за спину Марты, и пытаюсь понять, что произошло там, на большой высоте. Где меня не было рядом, чтобы защитить ее. Мою жену. Мать, летевшую домой, к трехлетнему сыну.

Я смотрю на знакомый глаз. Я даже не могу коснуться ее холодного лица. Мне и проститься не с чем.

– Почему? – выдавил я, и в собственном голосе я слышу ярость, растерянность и боль, – Почему тебе это сделали?

Каждое воспоминание о Марте, каждое мгновение нашей совместной жизни – детские улыбки Рэйвора, тихие вечера, доверие, что было между нами – все это сжимается в тугой узел. Нашей непростой жизни в непростом мире, где мы даже не выбираем, когда быть рядом и можно ли поделиться чем-то важным тогда, когда ты к этому готова, а не тогда, когда найдешь безопасное место, без слежки и подслушивающих устройств.

– Что ты не успела сказать мне, Марта?

Я достал из кармана кусочек лианы из Венга-Линги. Растирая его между пальцами, посыпал груду останков, как будто специями. Глупо. Конечно, здесь не на что надеяться. Даже если это растение оживляет мертвых, вряд ли оно оживит кусу мяса, перемешанного с землей, травой и кустами, растущими на горе, об которую это мясо растерли в фарш, как об терку.

Я жду, глядя на стол. Ничего не происходит.

Снова вожу над ним нейритами. Никаких сигналов.

Где она теперь? Что она теперь?

В природе никто не может исчезнуть, лишь перейти из одной формы в другую. В какую форму перешла личность Марты? Ее мысли и чувства? Где они теперь?

Не может быть, чтобы лишь только в форме мяса.

Я поднял с пола нетканное полотно и закрыл им стол.

Шаг за шагом я отступил от стола с телом Марты. Сердце горело нестерпимой болью, но ум оставался ясным: начинается охота, и она будет безжалостной.

4. Король прогресса, прогресс короля

Король стоит на возвышении, метрах в тридцати от меня, опираясь руками на перила. Его голова, наполовину утопая в огромном воротнике, похожем и на веер, и на хвост павлина-альбиноса, окутана мягким голубоватым светом – она лысая и узкая, тонкие губы сжаты, глаза прозрачны и спокойны.

На нижнем уровне эллипсообразный стол, кажется, из стекла. У него нет ножек – это эллипс, согнутый пополам, он сам себе опора. По правую сторону от него сидят Киндра, Эстебан, Герберт – генетик, Мануэль – гениальный, но при этом странноватый ученый из инженеров, потерявший здравый смысл после проведения рискованной процедуры с его мозгом, Саймон и Николо из сектора кибернетики, и ожидающий меня пустой стул. Все сидят лицом к королю, но смотрят на меня.

Я опустился в одно из кресел за эллиптическим столом – в одно из отвратительных кресел обтекаемой формы, которое совсем не оставляет места для моего хвоста. Понимаю Эстебана, проживающего все совещания стоя – для него вообще не предусмотрели подходящих условий, мне ли на дискомфорт в хвосте жаловаться.

Король смотрит на свои руки. Он до того неподвижен, словно умер несколько лет назад, но был удачно забальзамирован. В зале висит тишина, я ощущаю неловкость.

Атыл-Геч Рауль – король – глубоко вздыхает и поднимает на нас бледные глаза.

– Прежде всего, хочу выразить глубочайшие соболезнования и бесконечное отчаяние по поводу нашей всеобщей большой потери. Все, что должно быть сказано и сделано в отношении незаменимой Марты Арлахазар Фелины, будет сказано и сделано в первое воскресенье грядущего месяца. На этом, простите, я вынужден с этой темой пока закончить.

Атыл-Геч переводит дух. Для него это странно и нетипично.

– Не буду тянуть. Есть все причины полагать, что ее смерть не была несчастным случаем. И это тем более тревожно, что незадолго до нее мы потеряли Авеля. В смерти их обоих как-то фигурировала хищная птица. Может быть, это совпадение, но… Череда потерь наводит нас на мысль о злом умысле. Арлахазар, мы в это сперва не верили… Но твоя бдительность и дальновидность, как всегда, оказались верны.

Я изображаю поклон, не поднимаясь. В моей голове беркут с нелепым ранцем пока не состыкуется с рассечением позвоночника древесиной. Но для меня очевидно, что есть злой умысел, и это прекрасно, что теперь это понятно не только мне.

– Итак. Авель нелепо умер, занимаясь известным ему делом. Марта попала в несчастный случай с участием птицы, которой не должно было быть в том месте. У нас тенденция. Какие мысли?

– Не так много персонажей Техонсора вылезают наружу, практически все, кто бывает наверху – дипломаты и их охрана. Однако, пока из пострадавших только дипломаты, – говорит Эстебан.

– С кем-то были разногласия, достойные такой кары?

– Король Биверна хотел двигатели в обмен на людей, но это было в процессе обсуждения и без ноток конфликта. На последнем задании Марта нашла, что ему предложить. Да и Авель уже был мертв к тому моменту, – докладываю я.

– Все результаты переговоров есть в отчетах, а, значит, и в моей голове, – мягко напоминает Атыл-Геч Рауль, – Поразмыслите. Кому мы могли помешать? Может, кто-то что-то недоговаривает. Не в смысле сокрытия чего-либо. Может, вы что-то видели или подозревали, но это не относилось к работе и казалось безынтересным.

Король шагает по своему пьедесталу, огороженному перилами. Смотрит на нас. Движения короля плавные, словно он парит в эфире. За его спиной необъятный цилиндрический аквариум со светящейся голубым неоновым светом субстанцией. Это сердце города, чистая энергия, подобно несгибаемому стержню пронзающая весь Техонсор.

Мы с Киндрой законтачились и поменялись соображениями. У нас почти никогда не бывает такого, чтобы мы не знали одно и то же. Можно сказать, у нас пара одинаковых мозгов. По информации, и только, мыслим мы не одинаково. Однако, идей не возникло.

– Я видел беркута, – вдруг говорит Саймон. Все глаза обращаются к нему, – Несколько лет назад. Когда предыдущая жена Дора Фаго… Не оправдала наших ожиданий.

– Ты видел его где?

– Рядом с дворцом. Кажется, птица принадлежала Пантану, бастарду короля. Скверному бастарду, которого Дор Фаго не принимает.

– Пантан исчез несколько лет назад, мы полагали, он умер, – произнес король.

– Образ жизни рыцаря наводит на мысль о высокой вероятности кончины в любой момент, но никто не видел его тела и не имеет оснований утверждать, что он и правда умер, – произнес Герберт.

– И какой мы можем сделать из этого вывод? – произносит король.

– Поиск Пантана и дрессированной птицы вне моих компетенций, но совпадение интересное. Я бы поручил проверить его тем, кто компетентен, – развел руками Саймон.

В моей голове беркут с нелепым рюкзаком постепенно обретает смысл:

– Я не знаю, попало ли это уже в отчеты, или их еще пишут. Я заметил в следах когтей, по нейронным следам, что сила хватки и угол смещения когтей не соответствуют естественному положению тела птицы. Проще говоря, движения беркута были изменены, как если бы на ней был надет в области груди некий предмет, весом около двух с половиной килограммов, выпуклый со стороны груди и спины. Мы также заметили, что до удара о землю Марта получила травму позвоночника деревянным орудием, рядом с тем местом, где есть следы когтей беркута. Сейчас я предполагаю, что прикрепленное к птице «что-то» было оружием, которое помогло нанести травмы позвоночника. А птица фигурировала как живой дрон, доставляющий орудие к цели. Это просто моя гипотеза, которая пришла мне в голову, когда я услышал о дрессированной птице.

Король что-то пишет на панели, которую мы не видим. Она у него наверху, и, вероятно, с нее он раздает задания в разные части города. Вероятно, сейчас у некоторых экспертов засветился наручный коммуникатор и они узнали, чем скрасят свое существование в ближайшие дни с различной степенью срочности.

– Хорошо, с этим пока закончим. Дорогие ученые. Прежде всего, хочу похвалить вас за проделанную работу в области исследования сколопендр. Ваши открытия раскрывают перед нами новые двери. Главные из которых связаны с соединением живого и неживого. Ваши исследования сколопендр считайте завершенными и переключайтесь полностью на завершение работы над пилотируемой живым мозгом машины. Как вы понимаете, не случайно здесь вы все сегодня собрались. Именно в таком составе вы и завершите разработку. Николо, как дела у мозга собаки?

– Мозг собаки в самоходной машине чувствует себя прекрасно. Демонстрирует более высокий уровень развития, чем просто собачий мозг.

– Проводите опыт на человеке. И начинайте поиск кандидата для эксперимента среди обученных сотрудников. Перечень требований к здоровью, квалификации и личным качествам вы найдете в документе, который придет вам на коммуникаторы, – Атыл-Геч нажал пару кнопок на своей панели управления, – Прямо сейчас.

Учены смотрят на свои наручные коммуникаторы, изучая новое задание.

– В обозримом будущем кто-то из ваших коллег поменяет свое тело на идеальный инструмент вершения открытий в науке. У нас есть время, чтобы выбрать, кто это будет. Обязательная для всех диспансеризация начинается завтра, будет проходить каждое утро в 8:00. Кандидаты с подходящими критериями здоровья в обязательном порядке отправляются на психиатрическую экспертизу и далее по списку. Итоговая группа кандидатов на трансплантацию в машину ждет моих дальнейших решений.

Я слушаю это и думаю, как можно настолько слабо интересоваться собственными лучшими сотрудниками, чтобы менять тему на текущие задачи с легкостью переодевания перчаток. Как можно своих подчиненных отправлять на пересадку мозга в робота. Возможно, я чего-то не понимаю, или слишком раздавлен случившимся, но мне с трудом удается держать невозмутимое лицо в этом зале, где только что с темы похорон перепрыгнули на серийные убийства дипломатов, а теперь решают, кому ампутировать мозг. Разве же то нормально?

Да. Здесь это нормально. И я бы продолжал думать, что это нормально, если бы в свое время не провел несколько лет в Одаринне, с другой культурой, менталитетом и философией.

– На этом все, – завершает свою речь, которую я прослушал, Атыл-Геч. – Освободите зал, ваше слушание закончено.

Выходя, я вижу Больдо, начальника отдела диспетчеров и несколько спецназовцев. Пришло время их аудиенции. Должно быть, отправятся на поиски Пантана с его птицей. Ученые энергично что-то обсуждают друг с другом позади меня. Я иду, потерянный, толком не зная, чем мне себя занять, ведь мне пока никаких заданий не выдали. И, наверное, не выдадут: побоятся, что я стану следующим мертвым дипломатом. Где двое, там и третий.

Я решаю посетить отдел филогенеза, где должен быть Рэйвор. Он, конечно, завалит меня тяжелыми вопросами. Нагрузит сложными чувствами. Но я – взрослый, придавленный тяжестью утраты. А он – ребенок, придавленный ровно тем же грузом. Кому из нас сейчас тяжелее? Кто из нас кого должен поддерживать?

Я отец. Я должен поддерживать сына. А не избегать, потому что мне самому нелегко.

Я спускаюсь на лифте к лабораториям, миную зал ожидания, заставленный клетками с рабами. Многие из них сейчас пустуют, но из некоторых выглядывают испуганные голые люди.

Моя карточка открывает передо мной дверь в сектор Саймона. Я задерживаюсь в тамбуре, чтобы продезинфицировать ноги и руки и позволить обрызгать себя антисептиком. После этого, прохожу в просторную лабораторию, по которой сейчас шастает две уборщицы, поддерживающие абсолютную стерильность пола. Хочу пройти в ясельную часть, но меня замечает Страль и жестом зовет к себе: она перебирает бумаги на столе Саймона.

– Где Рэйвор?

– В комнате персонала, спит. Я на секунду отошла, сейчас к нему вернусь.

– Добавь успокаивающее в воду в третьей палате. Два процента. Им тревожно, – слышу я голос Саймона из наручного коммуникатора Страли.

– Будет сделано, – отвечает она и печатает задание для обслуживающего персонала.

– О чем речь? – спрашиваю я Страль после минутного молчания.

– В третьем секторе оплодотворенные самки вынашивают наших будущих гибридов. Они чаще всего не в восторге от принудительной беременности, что само по себе скверно, им же не нужно волноваться. В редких случаях, они пытаются навредить себе и будущему ребенку, поэтому важно вообще не давать им возможности беспокоиться.

– Разве вы еще не перешли на эксплуатацию искусственного организма?

– У нас только одна синтетическая утроба и ее возможности ограничены. Все еще используем людей.

– Как-то это нехорошо.

– Ну извините. Пятьдесят лет назад искусственного оплодотворения не было, вот это было нехорошо. Мы стараемся как можем.

Я думаю, как глупо из моих уст звучит это «Нехорошо». В чем принципиальное отличие, подселяешь ты в женщину нежеланного ребенка или загружаешь в голову чужеродные мысли? И там, и там нечто сродни преступлению против личности. Прямое лишение свободы воли.

Вот только в моем случае есть конкретная конечная цель махинаций… Хотя погодите, здесь тоже есть. И в обоих случаях человек не может судить, насколько цель благородна и оправдана. И мы тоже не можем, хотя и обслуживаем эту цель своими руками. Я немного спотыкаюсь о клубок сложного этического вопроса и решаю думать о своих прямых обязанностях.

Страль жестом увлекает меня в комнату персонала. Здесь довольно тесно. В отличие от остальных залов лаборатории, эта комната небольшая и белых стерильных стен практически не видать за стеллажами с расходными материалами, лекарствами и бумагами. Это скорее личный кабинет, чем рабочее место. Помимо загруженных бумагами стеллажей, пары рабочих мест, здесь есть две старые больничные койки, которые сдвинули вместе, завтелили мягким одеялом. Поперек них спит, свернувшись клубочком, Рэйвор, спрятав нос под крыло.

– Почему здесь? – шепотом спрашиваю Страль.

– Сильно капризничал. Я взяла его с собой, когда пришла сюда поработать. Рядом со мной он уснул.

Страль раскладывает по рабочему столу бумаги и принимается за свои отчеты. Добавляет новые данные о способностях каждого гибрида в их объемные папки. Ставит штампы на каждый лист.

Где-то есть такая папка и на меня. Там все про меня с самого рождения, не только про здоровье, но и про то, как я учился читать мысли, впервые менял чьи-то чувства. В каком возрасте научился оглушать с помощью удара током, как шло развитие интеллекта, какой глаз ведущий, сколько баллов набрал в тесте интеллекта. Я взвешен и измерен от кончика хвоста до последней клеточки мозга.

И на Рэйвора такая папка есть. Как и на каждого гибрида.

Каждый гибрид стремится к определенному сходству с некоей генетической формулой. Мы с Мартой – первые, у кого оно не просто есть. Мы еще и способны к размножению, а не стерильны, как Киндра. С нами были более лояльны. Нам больше разрешали. Чаще закрывали глаза на промахи. Даже позволили построить дом на поверхности, для всей семьи… Которой больше нет.

Я аккуратно забираюсь на сдвинутые кровати и сворачиваюсь клубком вокруг Рэйвора. Я ощущаю нейритами тревожный сон, который становится спокойнее, когда мое тепло окутывает его. Рэйвор ворочается, чавкает во сне, но не просыпается. Я смотрю на него, и думаю, что у него мамины глаза.

5. Прерванное прощание

Пятьдесят лет назад процветающий город вымер за несколько дней. Тихо и практически безболезненно, если не считать горечи утраты тех, чьи близкие ушли раньше.

Это был безобидный город. В нем жили мирные жители. Строили красивые дома из дерева, славились своими ремесленниками. Они не воевали, не участвовали в политических распрях. Просто мастерили, отмечали праздники, пахали и сеяли.

До тех пор, пока эпидемия неизвестного вируса, с абсолютной смертностью, не вошла в город.

Ворота закрыли от торговцев. Тех, кто успели войти, оставили погостить до выяснения обстоятельств. Но не успели ничего выяснить, как погибли. Все до одного. И некому было их хоронить – по большей части, наши работники распределили все тела между наименее «ценными» зданиями, сложив их там друг на друга в несколько слоев.

Это было очень давно. Когда город был многократно проверен и признан безопасным, мы начали использовать его для своих нужд. В частности, как кладбище для жителей Техонсора, которые при жизни не были пустым местом и нажили друзей, которые захотят похоронить их с почетом. Для встреч и собраний, для некоторых торжеств. Люди сюда не заходят: бытует миф, что зараза осталась в городе.

Теперь улицы пусты, и только трава поднимается между камней единственной в городе мощеной мостовой. Деревянные дома с резными наличниками стоят потемневшие от времени, просевшие от сырости и отсутствия ухода, на некоторых крышах растут молодые деревья. Иной раз можно встретить в окне любопытную мордочку кошки, далекой правнучки той, что нежилась в нагретом печью доме какого-нибудь жителя города.

Здесь мы почтим память Марты и сопроводим ее в последний путь. По традициям зверян Одаранна, по которым мы когда-то вошли в эту жизнь как муж и жена, с надежной, что весь наш земной путь мы пройдем именно в такой команде. С намерением привести в этот мир троих или четверых детей.