Анакреон: ошибка выжившего

Сперва мы с Джаем просто смотрим на нее, успешно скрывая истинные мысли об этом утверждении, но потом уже Джай тыкает меня под ребра.

Я не сразу догадался, что он имеет в виду. А потом подумал: почему бы и нет? Люди Биверна до неадекватности влюбились в полеты. Что, если подаренный Небесному Городу дирижабль станет нашей дипломатической победой? Хоть и замороченные, но они тоже всего лишь люди.

Джай косится на машущих от лестницы слуг и уходит с выражением облегчения на лице.

Пока я думал, как преподнести дирижабль королеве, Джай вернулся, неся на плече почтового сокола, что довольно странно для наших сотрудников, в том числе не состоящих в штате, а наемников, как Джай. На его лице написана скорбь тысячелетий. Я вопросительно смотрю на него.

– Они должны идти. Будь у них ваше мировоззрение и душевная сила, они бы не сочли этот повод достаточным. Но в их нынешних обстоятельствах… им нужно идти.

Королева понимающе кивает. У меня складывается ощущение, что она уже знает, в чем дело, а я – все еще нет. Мне становится тревожно.

Мы чинно прощаемся, невероятно долго. Невыносимо долго. Кажется, в сто раз дольше, чем обычно. Джай зажат и одеревенел, моя тревога начинает зашкаливать. Мне почему-то кажется, что это связано с тем, что Марта не ответила на мои последние сообщения. И дело не в сломанном коммуникаторе или ее рассеянности.

Мы покидаем надстройки, Джай жестом велит сопровождающим нас дамам исчезнуть. Я близок к нелицеприятному эмоциональному выбросу. Проще говоря, если я сейчас же не получу ответы, то набью ему морду за то, что не говорит, в чем дело.

Джай топчется на камнях, поросших мхом, дышит тяжело.

– Говори, или получишь гипервентиляцию легких, – требую я, стараясь скрыть свои чувства.

– Я бы предпочел второе, – Джай обхватывает себя крыльями, сам себе обниматель.

Я расстегиваю ворот туники, собираясь освободить нейриты. Джай качает головой, он не хочет, чтобы я узнал таким образом – не хочет быть гонцом с дурной вестью. Он вручает мне свернутое в тугой рулон письмо, которое принес ему почтовый сокол. Отходит немного в сторону. Наверное, мне все же не удалось скрыть чувств, и он осознает риск получить по морде.

Я смотрю на него косо, подозревая, что это плохой розыгрыш.

Высоко над нами ветер колышет ветви, на которых стоят небесные жители.

Разворачиваю лист.

«В понедельник около трех часов дня Марта Арлахазар Фелина трагически погибла в окрестностях горы Арахагадра. Причиной считаем несчастный случай, приведший к падению с большой высоты. Смерть наступила мгновенно».

3. Потерянный рай

Ветер завывает за окном. Зверская метель бушует на горе Арагахта, в которой я построил замок для нашей семьи.

В моей душе стужа куда более ледяная и острая, чем воющие голодные ветра. И если мамонтавры правда существуют, им лучше держаться от меня подальше.

Со мной Киндра и Эстебан. За окном маленькие фигурки шастают по горе, невзирая на непогоду. Среди них есть марионетки – управляемые гигантской дрессированной сколопендрой работники без собственной воли. Есть разумные специалисты. У некоторых из них спец-техника. Они уже несколько часов как искали улики на тот момент, как мы прибыли в замок. Впрочем, нарастающая непогода уже лишила их всех шансов восстановить картину произошедшего. Которых и было-то немного.

Я не верю, что можно вот так просто лететь в свой дом на горе и рухнуть. С чего бы? Свело крыло? Переела супа накануне? Задремала на ходу? Такое случается, когда едешь в уютном вездеходе, а не на собственный мышцах. Это даже не смешно.

Тут точно есть причина. Возможно, кто-то ослепил ее с земли. Оглушил и столкнул с соседней вершины, пока она любовалась видом. Подсыпал дезориентирующий яд, или что-то вроде того. Я уверен, что это не случайность, хотя не знаю, что искать. Мои гипотезы про отравление отверг Саймон, занимавшийся экспертизой. А это был самый адекватный вариант.

Не знаю, как выглядит со стороны мое убитое горем лицо, но Киндра смотрит на меня настороженно и с опасением, а Эстебан, подышав со мной одним воздухом, оставил свои неадекватные шуточки. Надеюсь, пока он с Рэйвором, он все еще их придерживает для более выносливых ушей. Однако, мне дорого участие их обоих, они – само воплощение поддержки, я рад, что у меня есть такие друзья.

Эстебан – плод трудов генных инженеров, поколение где-то после Авеля, шаг в сторону новой династии, создавать которую передумали. Не оправдала ожидания. Он, как и Авель, демонстрирует черты рептилии, с куда более развитыми способностями к мимикрии и скорости. Он хладнокровная тварь, что прячет его от взгляда в тепловом спектре, полностью сливается с любой поверхностью, меняя цвет чешуи, умело подавляет любые сигналы своего тела. Мои нейриты не ощущают его, если он не хочет – Эстебан словно забирает обратно в себя свой запах, создаваемые его сердцем микроколебания пространства, даже мозговой ритм. Не ошибусь, если скажу, что он краткосрочно умирает, иначе я не могу объяснить, почему когда он от меня скрывается, я не слышу ионные токи в его теле, возникающие в следствии естественной работы внутренней биохимии, которая в живом тебе работает без промежутков. Вероятно, вся хитрость в коже. Что-то происходит с его шкурой, что делает ее не пропускающей… Ничего. Ничего изнутри – точно, как насчет снаружи – не знаю. Возможно, в таком режиме скрытности Эстебан невосприимчив к радиации. Но это не точно.

Добавим сюда суставы, гнущиеся во все стороны, невообразимую ловкость и скорость, быструю регенерацию – я видел, как Эстебан отрастил новые ноги, сразу три штуки, за считанные недели. Здесь начинаются его черты от других тварей, совсем не родственных Авелю. Четыре пары гибких ног, пара клешней, ядовитое жало. Во имя функциональности, в младенчестве клешни Эстебана немного модифицировали, так что у него есть еще и по четыре гибких пальца на каждую руку. Очень хотел бы я знать, как развивалась та часть его мозга, которая отвечает за мелкую моторику. Ведь его организм такую моторику в себе не закладывал, может, и части мозга для нее нет? Но, раз пришитые пальцы он развил, значит, так можно.

В общем, Эстебан – черная чешуйчатая тварь с кислотно-салатовыми пятнами, грациозно плывущая по стенам и потолку, покачивая ядовитым жалом и глядя на мир большими крокодильими глазами. Мой лучший друг.

Киндра все еще не проронила ни слова. Она пару раз передавала мне свои соображения через нейриты. О том, что случайности бывают, что нет оснований полагать, что это убийство. Я не потрудился привести аргументы – ограничился трансляцией своей несокрушимой уверенности в обратном. Я не смог заразить этой уверенностью свою спутницу, но спорить она прекратила.

Из наших с ней коротких контактов я знаю, что Киндра в шоке и подавлена. Несколько дней назад они с Мартой шутили, а теперь ее больше нет. И кое-что еще: пустота. Тяжелая, объемная, удушающая. Я тоже ее чувствую. Это не обычное чувство горевания, это что-то, что я пока не могу объяснить, но у нас с Киндрой оно одинаковое. Стоит поперек всего восприятия и давит, и ничто не помогает от этого избавиться.

Это Киндра отправила почтового сокола. С момента отчета о прибытии в Небесный Город, я отключил коммуникатор, согласно инструкции, и не мог получить новость привычным способом. Никто не хотел брать на себя задачу сообщить мне о смерти супруги. Ведь это всего лишь новость, подождет до окончания димпломатической миссии, рассуждали они в духе Техонсора.

Но Киндра не так видела ситуацию. Это же член семьи. Это же моя любимая. Это не просто новость, это многократно выше любой дипломатической повестки. Киндра черкнула короткую заметку, пока никто не видел, и отправила через ближайшего Небесного Охотника, это оказалось значительно быстрее, чем если бы я продолжил свою работу и вернулся к коммуникатору к вечеру. И намного лучше так, чем получить от диспетчера: «Арлахазар Мэлвин Парсеваль, по завершению переговоров с Небесным Городом езжайте в морг опознать свою мертвую жену».

Я благодарен Киндре за то, что получил это известие. Но я раздавлен все равно. Марта – это вся моя жизнь. Во многих смыслах.

У нас небольшая разница в возрасте. Мы родились и росли в одном месте. Впервые я запомнил ее трехлетнюю, когда она сбежала из яслей. Но осознанно узнавать друг друга мы начали когда ей было около двенадцати. Изучив наши родственные способности управлять мыслями и чувствами, нас объединили в пару для того, чтобы мы помогали друг другу развивать способности, выходящие за пределами доступного любому другому существу в этом мире.

Хотя, не скрою, наша симпатия зародилась намного раньше. Просто в нашем городе… Непросто это все. Так что без рационально обоснованной возможности, у нас бы не было шанса оказаться рядом.

Потом был ряд командировок, призванных обучить меня дипломатическому искусству. Которые я использовал в личных целях. Я напросился в Одаринн, к зверянам, расписав очень убедительную стратегию внедрения, которая должна была помочь нашему союзу.

Я хотел туда. Меня манила дикая свобода этих мест, и моя внешняя схожесть с местными. Мне казалось, я найду тут что-то родное. Я в любом случае должен был быть отослан на годы в места, политически маловажные: в случае дипломатического провала, я бы не испортил репутацию города. Однако, со зверянами провал был невозможен: они, как и жители Небесного Города, тотально не интересовались отношениями с Техонсором. А мои красочные описания стратегии выстраивания отношений дали робкую надежду, что однажды у нас появятся подопытные рабы-зверяне, чрезвычайно ценные для генной инженерии.

По правде, я там духовно рос, учился фехтованию, играл на виолончели и наслаждался свободой. Писал письма Марте. Сочинил для нее композицию «Музыка Ветра в твоих волосах». Получилось очень красиво.

Однако, мне пришло время возвращаться. Чтобы стать винтиком в механизме системы Техонсора, прикручиваемом куда угодно без личного согласия. Тогда я впервые нарушил правила. Осознавая, что вольготная жизнь с любовной перепиской закончена, и я могу на черт знает сколько лет быть отправлен в любое место, я отклонился от маршрута, пролетел мимо Техонсора, подобрался почти к самому Экватору и нашел Марту на ее задании в Ниморо.

Я сыграл ей композицию, о которой она раньше только читала в моих письмах. Я узнал, как она изменилась за эти годы. Я запомнил, что она впитала об отношениях из тех культур, с которыми познакомилась.

Я сделал ей предложение по традициям зверян гор Хрустального Эхо. Мы переплели несколько прядей своих волос друг с другом, отрезали их и отпустили в реку, чтобы наши судьбы переплелись навечно и плыли по течению жизни до самого конца. Я играл «Музыку Ветра в твоих волосах», пока кусочек наших грив уплывал за пределы нашего видения. Именно это я представлял себе, когда придумывал эту композицию.

Мы недолго беспокоились, что меня накажут за отклонение от маршрута. И долго – что наш брак не одобрят в городе и заставят сойтись с теми, кого нам выберут. Мы поклялись друг другу любить друг друга вечно, даже если нас принудят к каким-то другим союзам. Но, усилиями Саймона, нас зафиксировали друг за другом как постоянных партнеров. Нам позволили построить свой дом на поверхности, как они выразились, «для создания оптимальной среды для продолжения рода».

Мы были друг для друга надежной опорой в этом мире, где ничего нельзя решать. Мы были друг для друга доверием, отдушиной и единством. Мы были друг для друга десятки лет.

Нас больше нет. Я один.

Я тяжело вздыхаю. Мое тело измождено внутренними волнениями, его жалобный голос впервые слабо прорывается сквозь пучину моей потери.

Мой замок из белого камня гармонично вписался в ландшафт. Он словно врос в гору, являясь ее логичным продолжением или таинственным углублением в загадку старой громадины. Как говорил Саймон, выбивая разрешение на строительство такого семейного гнездышка: «Гены горного орла требуют соответствующего климата и высоты для создания наилучших условий для организма». И что-то там еще про гены льва и человека. В общем, обосновал и гору, и замок, и Север, и высоту. Нам позволили иметь свой дом на поверхности. Единственным во всем Техонсоре.

Я сделал в своем доме пол из искусственного камня. Этот материал плохо проводит северный холод, за него не цепляются когти, зато можно их поточить. Хотя нет, нельзя. Животные инстинкты табуированы.

Камины зажжены и пышут жаром. Все светильники погашены, но сейчас день, и, хвала моим архитектурным талантам, удачно расположенные окна заливают светом все помещения.

На стенах мои трофеи. Это подарки от друзей, или тех, кто считают моими друзьями себя, или меня – их другом. Их так много, что стен и стеллажей не напасешься. А в силу богатства и значимости некоторых моих знакомых, для многих даров нужны целые золотые пьедесталы.

Но в моем доме главное сокровище – моя семья. Поэтому мы с Мартой не стали делать музей дорогих подарков, а оставили место для танцев и детских игрушек. А большая часть трофеев отправились на чердак.

Однако, кое-что можно увидеть на стенах. Здесь перья грифона короля Аэфоса. Дар сомнительный, но частица самого рослого и выдрессированного зверя питомника – внушает немного уважения. Особенно если знать, сколько стоит он целиком. Примерно как все грифоны города вместе взятые. А сколько их в городе, известном своим питомником боевых животных, не трудно догадаться.

Рядом меч, подаренный мне главным советником при короле Гидепорка. У него есть свое имя, он передавался из поколения в поколение. Какая честь иметь этот меч! Для кого-то с другой системой ценностей. Мне больше нравилось, когда Марта пекла булки с корицей, чем получить этот меч.

Далее копия книги Всеобщей Справедливости из дворца Справедливости. Простите за каламбур. Эти ребята полагают, что создали систему законов, единую для всего мира. Из-за этого иногда возникают конфузы. Последние годы, не без моего участия, дворец Справедливости перестал совать свой нос не в свое дело, зато особо неприятные дела передают ему, дабы руки не мазать. В общем, из дотошного выскочки дворец стал удобным наемником.

В завершение этой части стены расположилась засушенная лиана из Венга-Линги. Капризное растение, обладающее впечатляющими целебными свойствами. Кому попало не дают. Говорят, может оживлять мертвых.

Но для меня все эти дары – знак моей продвинутой убедительности, шарма, дипломатичности. Я не заслужил тех чувств, которые вызвал в дарителях, просто я убедителен, обворожителен и мастер своего дела.

Я отламываю кусочек лианы и сую себе в карман.

Единственный во истину ценный дар – катаны с зазубренными краями, куда более длинные, нежели их делают обычно. Это не трофей, это действительно подарок, сделанный мне учителем боевых искусств из Одаринна. Мечи не пылятся на полках, не украшают стены – они всегда за моей спиной, этим даром я действительно дорожу. Конечно, на некоторые приемы их с собой не возьмешь – тогда они отдыхают в вездеходе.

Мы проходим в просторный зал. Рядом с камином стоят два кресла-качалки. Марта шутила надо мной, когда я в нем сидел, надев очки для чтения, – мол, дедулю изображаешь. А потом садилась в такое же, надевала очки и читала. Я глубоко вздыхаю. Вид пустого кресла… Да и весь пустой дом… Я не могу больше здесь находиться. Это как будто душащая внутренняя пустота скопировала себя наружу и душит меня с двух сторон.

– Арл, я потерял твоего сына! – перепуганным плачущим голосом орет Эстебан.

Рэйвор сидит у него на хвосте. Эстебан крутится на месте, решительно не оборачиваясь.

– Пожалуйста, без паники. Он наверняка где-то здесь! – он заглядывает под ковер. Эти шерстяные чудовища есть в комнатах, где играет Рэйвор – ему они нравятся, – Ну в самом деле, не мог он далеко уйти, он еще не ужинал, он слишком ослаб и долго не протянет!

Эстебан карабкается на стену и проверяет щели между шкафами и потолком, заглядывает в картины, ищет между страницами альбомов. Рэйвор беззвучно смеется, он в восторге от происков своего дяди. Да, для ребенка мы окрестили его дядей. Родство в Техонсоре – штука не очевидная, ведь если большая часть гибридов появились из пробирки, то в равной степени верно как утверждение о том, что у них нет никаких родителей, так и то, что у всех одни и те же родители – ученые, которые их создали. Одна большая семья сирот.

– Да что же вы ржете?! – бросается он на Киндру, – Помогите мне!

– Я думаю, мы можем выманить его на булку с корицей, – предлагает она.

– Не можем. Он их все съел, – Эстебан театрально хватается клешнями за голову и сокрушенно опускается на пол, – Горе! Как нам теперь быть?

– Я что-то чую..Что-то, – я втягиваю носом воздух, пока не глядя на Рэйвора, но медленно двигаясь в его сторону, – Похожее на корицу. Думаю, так может пахнуть тот, кто съел булку с корицей.

Я бросаю взгляд в сторону Рэйвора и вижу убегающий в пучину игрушек кончик хвоста. Оглашающий смехом всю комнату.

– Чутье обмануло меня! Но я точно что-то слышал.

Рэйвор смотрит из укрытия, почему-то считая, что если часть его головы скрыта, то его в целом не видно. Я шевелю ушами, подкрадываюсь к куче игрушек.

– Нет, не то, – отбрасыю плюшевого пони, – Нет, это тоже не похоже… Ага! Я тебя вижу! Я тебя поймал!

Я беру его на руки и вздрагиваю от щелчка электричества – Рэйвор только начал осваивать нейриты, пока они грубо и бестолково отражают его чувства, иногда помогают снять немного информации с детей его возраста, а все прочее время делают какую-то дурь со статическим электричеством.

Он виляет хвостом, смеется. «Папа» говорит. Тянется к моим нейритам, чтобы узнать новости.

Я все еще не знаю, как быть. Вроде бы, уровень его развития не позволяет ему понять лишнего – то, что он не готов узнать, словно и не попадет в его голову. В три года еще нет концепции смерти и осознания конечности бытия.

Вроде, его детский взгляд на жизнь и смерть позволяет ему легко перенести такую новость. Саймон подробно рассказал мне по видеосвязи, как лучше поступить. Но я, кажется, не готов принять решение. Я не хочу об этом контачиться, не из-за сына, а из-за себя. Из-за вопросов, которые меня накроют. Из-за его рыданий, быстро сменяющихся обычными играми, в силу его возраста.

А что я? Я так не могу, я буду рыдать намного дольше.

Я оглядываюсь и вижу, что меня оставили одного с моим решением и этим невыносимым, любимым наследником, уже выражающим нетерпение и недоумение из-за моего промедления.

Я могу оттолкнуть его. Я могу передать нежелание делиться. Я могу ничего не передавать, пусть сам смотрит издалека, он не увидит ничего доступного его пониманию.

Но это не честно. Да и свет учености говорит… Черт бы с ними, как бы умны они ни были, они – посторонние люди, а живу тут я.

Рэйвор нетерпеливо крутится, шарит нейритами около моего загривка.

Я создаю контакт и открываю подготовленную ужатую информацию. Без моей паранойи, как бы обоснована она ни была, без политических вопросов, без эмоций. Просто факты.

***

Мы сидим в вездеходе. Один из входов в подземные трассы, расползшиеся на треть материка от Техонсора, расположен под Арагахтой. Не потому, что тут мой дом, а потому, что Биверн достаточно далеко, можно выходить здесь и не создавать подозрений. Наша транспортная система хорошо скрыта. Снаружи – на конях, внизу – на машине.

Рэйвор только что прекратил реветь «Мама» и задает тысячи вопросов о нашем путешествии. В подземке он третий раз – иногда Саймон не может провести плановый осмотр в нашем замке, и мы ездим к нему сами.

Эстебан взял на себя функцию шута горохового. Я благодарен ему. За прошедшие два часа Рэйвор замучил меня вопросами: «А когда мама вернется? А почему? За что? Что сделать, чтобы вернулась?». Потом забывал, что я ответил, и повторял по кругу.

Что-то внутри меня скукожилось и разбухает. Мне кажется, я начинаю понимать, что это. Это наша нейронная связь с Мартой. Как миллионы проводов, которые раньше куда-то направлялись, а теперь лежат разорванные.

Мы с Мартой – не только знакомы большую часть жизни. Не только знаем друг про друга все, доверяем, едины умом и телом. В силу нашей природы, наша связь была еще и биохимической. Это добавляет в мое проживание утраты почти что наркотическую ломку.

Киндра расположилась на переднем сидении и уставилась в свой коммуникатор. Она испытывает похожий дискомфорт, хотя не так сильно выраженный, как у меня.

Я держу Рэйвора на коленях. Мимо нас проносятся пятна мягкого неонового света. Гладкие металлические стены отражают его, делая освещение почти равномерным.

Тихий размеренный гул убаюкивает. Иногда рядом мелькают другие вездеходы. Спешащие по своим делам или припаркованные. Я странно себя чувствую. Я не уверен, что действительность – действительна. Разве может быть так ненадежно? То, что только что было, теперь не существует, и всему виной – досадная случайность?

Разве возможно, чтобы полное жизни, мыслей, чувств и прочих густых субстанций существо просто бесследно исчезло? Где теперь Марта? Что теперь Марта? Ее физическое тело превращало пищу и воду в вещества, которые порождали биохимические и электрические процессы. Физическая форма создавала форму ментальную, с которой свободно умели обращаться мы, но не наделенные нашими способностями создания не ведали, что есть за пределами мяса и крови, из которых сделаны наши тела.

Но что есть еще, что не воспринимаем мы? Во что превращается ментальное? Не перетекла ли Марта в другую форму? Не потерялась ли в пространстве за пределами мяса и крови?

Я останавливаю свое падение в околоэзотерическую пропасть. Смотрю на Рэйвора. Он притих и смотрит в окно, словно там есть что-то интересное. Этим детям только окно подавай, все глаза выглядят, еще и слюной капать будут. Даже если окно закрашено.

***

Когда мы доехали до города, Рэйвор спал на моих руках. Я рассеянно гладил его голову, стараясь ни о чем не думать. Получалось плохо.

Я столько раз ездил здесь один, и все равно, кругом нахожу ассоциации, вопящие о том, что кого-то не хватает. Кто-то должен быть рядом, но ее нет. Я один.

И это очень больно.

Водитель, кто-то из искавших улики, направляет свой коммуникатор на дверь и несколько секунд ловит сканер. Только сейчас я понимаю, что это Скирон, с которым мы вместе проходили уроки экстремального вождения. Наверное, было невежливо за все это время даже не поздороваться, но ситуация не располагает к вежливости и беседам. Я правда заметил его только сейчас. Наконец, сканер распознает его как сотрудника, тяжелая железная дверь поднимается так легко и гладко, будто это скользящее по льду перышко. А между тем, эту толщу металла не пробьет даже огонь дракона.

Я бережно выношу Рэйвора на руках, стараясь на будить, и направляюсь к лифту. Пока я жду его, я не замечаю, что рядом оказалась Киндра. Она молчит, я молчу тоже. Я очень надеюсь, что мы никого не встретим по пути в мои апартаменты в Техонсоре.

Как я уже говорил, Техонсор – великий город, опередивший свое время во всех аспектах развития. Огромный, впечатляющий подземный мир, расположившийся на дне кратера, который не объять взглядом. Величественный и неповторимый, совершенно ни на что не похожий и не понятный. В нем круглосуточно горит искусственный свет, он создает тепло и холод, он окружил себя постройками, которые обеспечивали работу всех этих и многих других благ.

Гладкие стены блестят в свете искусственного света. Рэйвор проснулся и завороженно оглядывается – в этой части города он никогда не был.

– Киндра, пожалуйста, попроси кого-нибудь у Страль, чтобы посидели с Рэйвором, – говорю я, – Мне нужно… кое-что сделать.

Киндра утыкается в коммуникатор, пишет запрос.

Мы спускаемся по узкой лестнице. Кругом все белым-бело. Белый цвет, стерильность, яркий свет – так же ассоциируются с Техонсором, как всеведение, прогресс, «ачтоэтозаштука?». Последний момент особенно тяжело переносится стареющими местными и теми, кто тут вообще не разбирается. Я пока молод, испытываю только информационную перегрузку, сталкиваясь каждую неделю с новыми законами, возможностями, перспективами. А каково старикам? Есть тут один, до сих пор чтит паровой двигатель… Нам с него смешно, но сами такими будем.

– Страль встретит тебя сама, иди к лифтам на пятом уровне. Меня вызвали, – Киндра махнула мне на прощание и ушла.

Я свернул в ответвление в коридоре, направляясь в описанное ею место, но по рассеянности, недосыпу или из-за личных трудностей ошибся и свернул в зал рабочего материала. Он же – зал анабиоза. Сам-то я часто срезаю путь по этой траектории, но делать это с ребенком точно не стоило.

Хоть моя оплошность и длилась пару мгновений, но взгляду Рэйвора предстала весьма интересная картина – стерильные стены едва видны за навешанными тут и там людьми. Не только вдоль стен – на железных каркасах висят бледные, лысые тела, заполняя все пространство ровными рядами. Их здесь сотни.