Голубка и Сокол

Дни сменяли друг друга. Днём работа помогала отвлечься от грустных мыслей, но вечерами чувство безвозвратной потери накатывало и давило – на грудь, на голову – с такой силой, что Давид мало спал, много курил, похудел. Его чёрные глаза ввалились, лицо осунулось. Он включал музыку и вспоминал те прекрасные минуты, когда мог обнять и прижать к сердцу свою девочку, тот ливень и свежесть после дождя, радугу, когда само небо улыбалось им. Ночью выходил на балкон и молился на звёзды, уповая на то, что они помогут отыскать любимую. Постепенно боль притупилась.

Мелик неотступно контролировал друга, стараясь не оставлять одного. В выходной день спозаранку появлялся на пороге дома Товильяни, приносил с собой нарды или шахматы, шутливо командовал заварить кофе и нарезать бутерброды. Избавиться от его опеки удавалось только поздним вечером. Они часто обедали в шашлычной, или Мелик тащил его к себе домой, где Зефира кормила их домашней стряпнёй. Давид восхищался другом, когда тот в мастерской по звуку определял неисправность в моторе машины. Он спорил с отцом – и часто оказывался прав. Мелик не оставлял Давида без внимания ни на минуту, убедил бросить курить и начать бегать утром.

В начале августа приехала Аврора с Евой. Они гостили неделю, и в один из вечеров Давид рассказал матери о поездке в Санкт-Петербург, о случайной встрече, о чувстве, вспыхнувшем в его груди. Он с восхищением вспоминал хрупкую и нежную девушку, её добрый и доверчивый характер и его желание найти её. Глаза Давида то вспыхивали от внутреннего огня, который сжигал его сердце, то становились влажными. Авроре стало не по себе от мысли, что будет с сыном, если его поиски не увенчаются успехом. Верила, что если сын полюбил, то это уже навсегда. Она знала Давида, и удивлялась, как в его характере уживались мягкость и деликатность, верность и сострадание. Но, с другой стороны – выдержка и настойчивость, упорство и твердость. Матери стало ясно, что этой девушке достанется лучшая сторона его мужского характера, но если к сыну придёт разочарование или его постигнет предательство, боялась даже подумать, на что он способен пойти. Её мальчик вырос. Из молчаливого и немногословного парня он мог превратиться в угрюмого отшельника, его настойчивость – в настырность, упорство – в упрямство, жёсткость – в жестокость. Аврора нашла нужные слова. Она заверила сына, что найти человека в наш цифровой век – вопрос времени и желания.

Глава 16

Женя вернулась домой ранним утром. Дверь открыла мама, а следом подбежали племянницы – Ира и Лена. Она обняла маму, чувствуя себя глубоко несчастной, понимала, что только ей может рассказать о своей беде, но сдержалась, хотя слёзы были совсем рядом:

– Я так соскучилась, мамочка. Девочки, как вы тут? На море уже были?

Зоя Васильевна потянула Женю за руку.

– Пойдём, у нас теперь другая комната. Будем спать с тобой в детской комнате. Это хорошо, что приехала утром, давай отвезём часть вещей в твой гараж.

Они зашли в маленькую тесную комнату, чуть больше чулана. Комод стоял перед дверью, приготовленный на вынос, бабушкино кресло лежало на тахте, узлы с бельём были закинуты на шифоньер.

– За что, мама, мы попали в немилость? Что, Наталья, опять придумала?

– У неё теперь, Женя, одна песня – «эту квартиру получил мой отец». Но, дочка, это всё не так страшно. Ларисины родители погибли, грузовик с щебнем столкнул их с дороги, «Запорожец» всмятку, отец умер по дороге в больницу, а Настя, говорят, сразу погибла. Ты сходи к подруге вечером. Пойдём девочек покормим, да сами позавтракаем и поедем – наш сосед обещал помочь погрузить.

Красный «Жигулёнок» первой модели, в простонародье называемый «копейкой», а также добротный кооперативный гараж достались Жене в наследство от отца. Это была грустная история о любви Жениных родителей, которые встретились, полюбили друг друга и ушли из своих семей. У Зои Васильевны была дочь Наташа в девятилетнем возрасте, а у Федора Сергеевича – три сына. Они прожили счастливых четыре года, родили Женю, и Федор Сергеевич вернулся к первой жене, потому что младший сын оказался болен детской деменцией. Потом и Зоя Васильевна вернулась к мужу, Николаю Ивановичу. Гараж был пустой и чистый, Женя сдавала его в аренду, и арендатор перечислял ей на счёт ежемесячно небольшую сумму – целое состояние для неё. Она вызвала арендатора по телефону, тот приехал, крайне недовольный, гараж использовался под склад: в углу стояли коробки с консервами. Узнав, что хозяйка хочет поставить туда комод и кресло, он успокоился, помог занести вещи и, на радостях, от щедрот своих вручил женщинам с десяток банок консервов. Когда с перевозкой было закончено, Зоя Васильевна поспешила к внучкам, а Женя пошла к Ларисе, которая жила в соседнем подъезде. Дверь открыл Юрий. Лариса привела его в родительскую квартиру полгода назад. Он работал таксистом, неплохо зарабатывал и не жадничал, всё отдавал в семью. У подруги была двухлетняя дочка Злата. Её отец – бывший работодатель Ларисы, женатый бизнесмен, занимавшийся изготовлением могильных памятников.

Алименты он ей не платил, но иногда подкидывал кругленькие суммы на содержание дочери. Девушки обнялись, у Жени слёзы навернулись на глаза, подруга была на удивление спокойной.

– Юрка, возьми Злату, дай нам поговорить, – резко сказала Лариса.

– Хватит, милая, командовать. Дай поесть, мне пора на работу.

– Юра, ты приехал на обед? Правда, Лариса, покорми человека. Мы успеем с тобой поговорить. Я тоже пойду, спать хочу, – Женя поцеловала Злату и поспешила домой.

Зоя Васильевна успела навести порядок в комнате, застелила тахту чистым постельным бельём, одежду сложила в шкаф. Женя полистала фото на телефоне, поцеловала амулет и тихо уснула.

В конце августа Женя забила тревогу – что-то с ней не в порядке. Она купила в аптеке тест на беременность, и полоски подтвердили, что у неё будет ребёнок. Зоя Васильевна опередила Женю, она позвала дочку сходить к отцу на могилку и там, сидя на лавочке, первой начала разговор:

– Вот, Феденька, мы с Женей пришли. Уж не знаю, радоваться нам или плакать, за советом к тебе, родной. Доченька у нас беременная. Как нам жить дальше?

– Мама, как ты догадалась?

– Ой, глупышка… я же акушеркой столько лет проработала. А парень твой, что на телефоне, отец ребёнка? Глаза у него добрые. Какой же он, твой Давид?

– Мама, да откуда ты знаешь его имя?

– Ночью во сне ты его называла. Звала…

– Мы собирались вместе с ним приехать, он ушёл в гостиницу и больше не появился. Я ждала его двое суток, но он так и не пришёл. Бросил, думаю, меня. Мама, я так ему верила, он мне такие ласковые слова говорил. Он мне бабушкин амулет подарил – вот тут сокол, и у него такой же, только на рисунке – горлица, голубка. Он и меня голубкой называл. Говорил, что видел меня во сне. Мамочка, если бы знала, какой счастливой я себя чувствовала. То голубое платье – это он мне купил. И шарф, и сумочку, и зонт. Я всё время думаю о нём, говорю себе: «Он бросил тебя, он обманул». Но не могу. Я жду его, жду, и мне плохо без него. Мама, что мне делать?

– Вот так и решим – не губи, дочка, невинную душу. А там будь, что будет.

– Мама, аборт? Я об этом не думала. Во мне частичка Давида, он во мне живёт, как свет в душе. Я назову его Павлик. Он будет похож на отца, и я буду любить его – сильно-сильно. Я разговариваю с ним. Мамочка, Наталья со света меня сживёт… Отдам я ей эту сумочку.

Зоя Васильевна хитро улыбнулась и обняла дочь:

– Бедная ты моя, девочка. Ты ещё сама ребёнок. Подарки не дарят. Перебьётся – у неё Пётр хорошие деньги получает. Сестру не бойся, в Николая характером пошла. Ведь ходит где-то по земле горемыка, жив он, я чувствую. Наталья сама третьего ждёт. Один ребёнок спать не даст или двое – какая разница. Вырастим. Тебе учиться осталось всего-то ничего, специальность будет. Ты у меня такая красавица, одна не останешься, если даже твой Давид не объявится. Какой же он нации?

– Он в Армении живёт.

– Значит, объявится. Они, южные мужчины, любят наших женщин. Ты потерпи. Главное сейчас – смотри веселее на жизнь, не нервничай. Не грусти и не плачь, я вижу у тебя глаза часто на мокром месте.

– Мама, я так люблю тебя. Когда у меня будет свой дом – я обязательно возьму тебя к себе.

– Надеюсь, Женя. Наталья, чем старше становится, тем грубее и жаднее. Давай приберём на могилке да и пойдём. Спи, Феденька, спокойно.

Глава 17

На конец августа был назначен день свадьбы Наиры и Рубена. Денег у семей не было, родители жениха Торос и Рузан Татурян надеялись на сватов. Марк сильно нервничал, а Аврора сочувствовала ему, только и всего. Зураб Варданян с супругой наотрез отказались от приглашения на свадьбу, сославшись на неотложную поездку к старикам. Марка по службе не продвинули и зарплату не повысили, а наоборот – повесили на него чужую работу и усилили контроль. Он вызвал своего начальника на откровенный разговор относительно союза Давида и Зары. Зураб сделал высокомерное лицо и сказал, что его незаконнорожденный пасынок без роду и племени – не пара его дочери. Марк был раздавлен, столько усилий и всё впустую. Расчёт на улучшение благосостояния семьи рухнул. Думали устроить банкет в кафе Гургена Оспаряна, но тот заломил такую цену, что она оказалась неподъёмной. Решили свадьбу отпраздновать дома, у Адамянов. Наира с утра была на нервах. Такое замечательное платье, туфли – она выглядела принцессой, готовой идти на бал. Жаль, что бал должен был состояться в обшарпанной гостиной, где ремонт просился уже десяток лет. Да и Рубенчика с трудом приодели, взяли свадебный костюм ему напрокат. Брюки оказались немного коротковаты, и носки предательски выглядывали из-под штанин. Наира окончательно расстроилась, когда Аврора сообщила, что Давид на свадьбу не приедет и всё. Она мечтала, что Даво преподнесёт огромный букет роз, сделает шикарный подарок или вообще оплатит банкет. Увидит, какая она неотразимая в белом свадебном платье и пожалеет, что Рубен занял его место. Аврора нечаянно проговорилась, что сын влюбился, но с девушкой у него не заладилось, и он сейчас в расстроенных чувствах – ему не до веселья, и тем самым добавила искру в сомнения Наиры. Церемония бракосочетания, венчание и фотосессия прошли на высоте. Но когда на свадьбу понаехало столько родственников, которых Наира отродясь у них в доме не видела, Марк впал в ступор – чем их вечером угощать и где всех разместить. Аврора, видя безнадёжность ситуации, выложила свои сбережения, тогда муж не ударил в грязь лицом и достойно справился с банкетом.

На свадьбу явилась и Зара. Она тоже готовилась к празднику, но не ради подруги: Зара ждала встречи с Давидом и надеялась, что это свидание будет решающим в их отношениях. Для этого случая она заказала в ателье новое платье в пол, сделала причёску. Свадьба была в самом разгаре. Папаша Рубена с Артуром спорили до хрипоты и пили в обнимку – «За молодых». Марк важно расхаживал среди родственников, собирая поздравления и лестные отзывы в адрес семьи. Зара расстроилась, что Давид не пришёл на свадьбу, а Наира плохое настроение и раздражительность, накопившиеся с утра, решила выместить на подруге. Между танцами она подсела к Заре и искренне посочувствовала:

– Зря надеешься, дорогая. Не видать тебе Давида, как своих ушей, и в этом виноват твой отец. Я слышала, как папа говорил Авроре: Зураб Варданян назвал Давида приблудным пасынком без рода и племени, и доченьке Зарочке он – не пара. А теперь Даво нашёл себе подружку и собирается ехать с ней в Италию. Сожалею, подруга. Разве такой красавчик, как мой брат, может долго один быть?

Зара не в силах была вынести такой приговор, она расплакалась прямо за столом и убежала. Меланья ждала её с тревогой в сердце и нетерпением. Дочь вернулась довольно быстро, мать понимала, что свадьба так скоро не может закончиться. На немой вопрос Меланьи, она коротко отрезала:

– У Давида – другая девушка, и хватит об этом, – и ушла в свою комнату.

Зара не спала всю ночь, ненависть к отцу раскалила её мысли: «Я тебе отомщу, блудливый моралист… и за себя, и за маму. Давид просил моей руки, и сейчас мы были бы вместе. Бедный мальчик, должно быть, он нестерпимо страдал. Унизил этого умного, интеллигентного юношу. Мне наплевать на то, кто у него отец – будь он хоть членом «Аль-Каиды». А Наира сама положила глаз на него и вышла замуж за это ничтожество от безысходности. Я выслежу Давида на машине и найду возможность с ним поговорить». Зара затаилась. Родители успокоились, но плохо или совсем не знали дочь. Она стала следить за отцом: записывала на диктофон его разговоры с посетителями, делала фотографии. Когда Зураб легкомысленно оставлял принесённый портфель в кабинете – Зара, улучив момент, переснимала документы и пересчитывала деньги. Дочь собирала компромат на отца.

Наступил сентябрь, и Давид вернулся в Ереван. В учебный процесс были включены новые дисциплины, более сложные и требующие серьёзного подхода к их освоению. Он снова поселился на съёмной квартире. Новый автомобиль, подаренный отцом, повысил его статус в глазах окружающих. Давид с ловкостью управлял машиной, легко маневрируя среди потока транспорта, и Зара, караулившая возле университета, отставала и теряла его из виду. Осень с каждым днём отвоёвывала у лета свои права: жара отступала, краски деревьев и прочей растительности менялись от редкого вкрапления к массовым брызгам шафрана и к полному переходу на багрянец, охру и терракот. Тёмным вечером Заре удалось проследить за автомобилем Давида, он остановился, купил бутылку вина в магазине и поднялся к себе. Зара, как заворожённая, смотрела на его освещённое окно, но подняться не решилась. На улице начинал моросить дождь, порывы ветра трепали и срывали ослабшую листву. Давид вышел на балкон с бокалом вина и сигаретой в руке. Распахнутая, лёгкая сорочка едва прикрывала его грудь, но, казалось, он не замечал ни дождя, ни осенней прохлады. Сердце девушки заныло от жалости к этому парню. Давид смотрел на небо и звёзды, а Зара усматривала в этом чувство тоски и одиночества неприкаянной души. Утром, не спавши всю ночь, Зара собрала все свои доказательства – документы, аудиозаписи, снимки и без колебаний отнесла их в отдел по экономическим преступлениям. Спустя несколько дней было возбуждено уголовное дело и Зураба Варданяна арестовали.

Глава 18

Той же осенью Давид продолжил поиски Жени и отправился в Санкт-Петербург. Город встретил ветреной, промозглой погодой. Деревья стояли почти голые. Мокрые, тёмные листья налипли на асфальт. Низкое, серое небо будто натянули над головой. Дождь то моросил, то срывался шквалом. Каналы, полные воды, отражали мрак и редкий свет фонарей. Набережные опустели. Прохожие, кутаясь в шарфы и капюшоны, спешили скрыться от непогоды. Давид добрался до дома, где летом останавливалась Женя, к вечеру, когда люди возвращались с работы. Он посмотрел на заветное окно, в квартире горел свет. Юноша стоял перед дверью, которую знал до мельчайшей царапины на старом, облупившемся дереве. Сердце его билось глухо и больно, словно тяжёлый маятник в пустой комнате. Он нажал звонок, сначала робко, потом настойчивее. Послышались шаги, Давид замер, но на пороге стоял небритый мужик в майке и спортивных штанах.

– Теперь это моя квартира, мы купили её в августе, а старуху забрала дочь. Ничего больше не знаю, – нехотя, процедил он.

Это прозвучало как приговор, и дверь захлопнулась. Давид позвонил соседке, но никто не ответил. Всё напрасно… Он встал у окна, стоял, не решаясь уйти, будто боясь упустить тонкую нить до той, что стала дороже всего на свете. Внутри – пустота и злость на себя. Нечем стало дышать, и он поспешил на воздух… Навстречу по лестнице поднималась знакомая женщина.

– Простите, сударыня. Это снова я. Вы не знаете, где Елизавета Аркадьевна?

– Знаю. Я узнала вас, это ведь вы искали её летом. К сожалению, у неё больное сердце, и она уже месяц лежит в больнице.

– А соседка её? Вы что-нибудь знаете? Новости есть?

– Квартиру продали, заселился какой-то хам и курит теперь на площадке. Не петербуржец, приезжий.

Давид вернулся в гостиницу, поужинал в ресторане, долго сидел, слушая живую музыку – играл джаз-оркестр. «Завтра будет удачный день, завтра мне повезёт», – успокаивал сам себя. Утром он отправился в больницу, но увы… В справочной не помогли, пришлось ждать до вечера. Давид зашёл в кафе: «Как долго тянется время! Кажется – стрелки стоят на месте. А как быстро оно пролетело, когда мы были вдвоём! Одно мгновение». Давид вышел на улицу, закурил – сыро, холодно. Снова вернулся в кафе. За соседним столиком сидела молодая пара. Юноша нежно держал руку девушки и тихо что-то ей говорил, а она краснела от его слов. Как он завидовал им! «Где моя девочка? Она такая красивая. Неужели это конец нашей истории? Нет, не правда. Она ждёт меня. Я найду мою Женю. Надо верить. Нужно взять себя в руки», – он начинал задыхаться, кровь подступала к вискам.

Ещё там в Ереване, в съёмной квартире, когда приходили мысли, а с ними – отчаяние, что Женя забыла его, и кто-то другой сейчас рядом с его голубкой, он терял самообладание и впадал в состояние неистовства. Мир рушился, земля уходила из-под ног. Давид начинал крушить всё, что попадалось под руку. В пол летели тарелки, книги, в щепки разбитый табурет. Он бил кулаком по стене, не чувствуя боли, только так мог снять стресс и обуздать исступлённую ярость. В этот момент Давид не мог ни думать, ни дышать. Он готов был убить сам себя.

Когда наступили приёмные часы в больнице, Товильяни уже шёл по коридору. «Вот та, медсестра, я помню её лицо» – он подошёл, извинился.

– Скажите, в июне девочки из медицинского колледжа были на практике здесь – Женя Литвинец и Маша, Кристина, Ядвига. Из какого города они прибыли сюда?

– Да были. Из Прибалтики. Раиса, ты помнишь практиканток – Женя Литвинец и другие? Откуда они приехали? – она обратилась к напарнице.

– Из города какого, не помню. Из Литвы, по-моему.

– Да, вроде бы из Литвы.

«Да, это Литва. Это Вильнюс. Я обойду все медицинские колледжи, объеду все города, я верю в удачу. У меня есть время, пока она учится» – в душе затеплился огонёк надежды.

Он вернулся в гостиницу, открыл ноутбук. Три города – Вильнюс, Клайпеда и Каунас, там в учебных заведениях готовили медицинских сестёр. «Решено – после зимней сессии я отправлюсь в Литву. Я найду мою девочку. Я найду мою Женю» – эмоциональный подъём в душе перетекал в ощущение тревоги и сомнений, и снова не хватало воздуха, и опускались руки.

Давид вышел на проспект, долго шёл, расстегнув на груди молнию куртки и воротник рубашки. Мелкие капли дождя оседали на волосах, лице, шее. Он вышел к Неве – холодные, мутные волны бились о каменный берег. Облокотившись на парапет, Давид долго стоял и смотрел вдаль. Тёмное, низкое небо, где не было ни звёзд, ни луны, далеко на горизонте сливалось с очертанием города. Но руки не чувствовали ни холода, ни шероховатости бетона… Одиночество и тоска…

Глава 19

Навстречу Нового года в дом к Зое Васильевне пришёл родной брат Тихон с женой Оксаной Тарасовной. Тётка окинула проницательным взглядом располневших племянниц и не сдержала своего природного любопытства:

– Ну что, Петро, сына ждешь? Можешь и не отвечать. Сына.

А цій малолітці хтось пузо набив? – с порога спросила гостья и перешла на родной язык.

Зоя Васильевна обняла сноху и постаралась перевести разговор на другой лад:

– Проходи, Оксана. И не трогай Женю, у неё и без тебя глаза на мокром месте. А мальчик объявится, поверь мне, и доченька моя будет счастливой.

– Да, мать, не доставай ты их, – вмешался Тихон. – Вот возьми рыбу, сеструха, сунь в духовку, я почистил уже. А ты, Пётр, поставь бутылку в холодильник. Первачок! Оксана вчера только выгнала. Мы после курантов с тобой проведём дегустацию.

– Да что я, Тиша, не со зла. Разбирайте подарки. А тебе, Женя, денежку дам. Завидую тебе, Зоя, четверо внуков будет. А мой Витюша даже на праздники не приехал.

Сидели хорошо, весело. Послушали поздравление президента, выпили шампанского. Женя поддержала компанию и пригубила со всеми игристого, а сестра не отказалась попробовать и самогона. Этим она разозлила Петра. Он грубо выхватил из её рук рюмку и, сверкая глазами, сказал:

– Ты сначала сына роди, а потом пей.

– Что ты, Петя, может, я тост сказать хочу, – не растерялась Наталья.

– Может, и я хочу «козу на возу», – в ответ огрызнулся Пётр.

– А ты, Женя, кого ждешь? Девку или мальца? – вмешалась тётка, чтобы сгладить неприятный момент.

– Думаю – будет сын. Павликом назову. Павлом…

– Так он что? Местный парень или приезжий? – допытывалась Оксана Тарасовна.

– Нет, не местный, он из Еревана.

– Армянин… Чего же не едет? Аль разлюбил? – тётка и сама не пропустила ни одной налитой рюмки, язык развязался, и она донимала племянницу своими вопросами.

– Он учится сейчас. Надеюсь, летом приедет, – с грустью ответила Женя.

– И на кого же он учится, твой кавалер?

– На архитектора, тётя.

– Вот как! – удивлённо воскликнул Оксана Тарасовна. – Дивчина ты, Женя, красивая. Не хочу тебя расстраивать, но женятся они на своих.

Слово родительское у них как закон. Запретят на русской жениться – свадьбе не бывать.

– Да, тётушка, ты права. Разлюбил. Он даже не пишет мне.

Женя взглянула на сестру. Наталья, прильнув к мужу, свысока смотрела в её сторону, прислушиваясь к их разговору. Смешки и презрительное «нагуляла» поначалу ранили в самое сердце. Но поддержка матери и выработанный со временем иммунитет укрепили характер Жени и чувство уверенности в завтрашнем дне. Труднее всего обстояло дело с одеждой. Старая куртка с чужого плеча не подходила молодой девушке, но голубой шарф, подаренный Давидом, скрашивал общий вид. Она терпеливо переносила все трудности, не жаловалась. На злые шутки и приколы одногруппниц отвечала улыбкой. Ребёнок шевелился, толкался, и Женя была счастлива. Это был сын Давида, она их ждала и не переставала любить.

А Пётр, пропустив очередную рюмку, стряхнул с себя руку жены и ушёл на балкон курить. По сложившейся традиции Оксана Тарасовна затянула украинскую песню из своего репертуара. На этот раз это была «Ихав козак на вийноньку». Зоя Васильевна и её брат за столько лет выучили слова этой грустной песни и подпевали, а на Женю накатило чувство жалости, и она не смогла сдержать эмоций. Разлука казака и чернобровой девушки эхом отозвалась в сердце и обострила переживания. Чтобы не расплакаться, она ушла в свою комнату и включила телефон. Она провела пальцем по знакомой фотографии.

– С Новым годом, любимый, – прошептала Женя.

Она поцеловала амулет:

– Прошу тебя, Сокол, пусть не со мной, сделай его счастливым.

Глава 20

А Давид продолжил поиски, и в январе после зимней сессии прилетел в Вильнюс. Он остановился в гостинице, забросил дорожную сумку в номер и пошёл смотреть город. Ему хотелось понять, почувствует ли его сердце, что Женя живёт в этой стране. Уже вечерело, солнца не было, как не было его и днём. Прошёлся по узким мощёным улочкам Старого города, посмотрел на ёлку у Кафедрального собора, зашёл на смотровую площадку. Крыши домов, покрытые снегом, серая мгла наступающей ночи, редкие прохожие, тусклые фонари – всё это навевало уныние и обостряло чувство безысходности. Холод и пустота, состояние кладбищенской тишины и умиротворения. Давид понимал, что это большой город, здесь любят и растят детей, здесь радуются и плачут. Но это не про него, чужая страна, чужой город, и он здесь чужой.

– У нас Литвинец Евгения не учится. По списку на «л»: Лаврова Ольга, Лальчукайте Мильда, Лачюшите Лина, Ленкуте Виктория, – ответила молодая секретарша учебного заведения. – Вот, можете сами убедиться.

Она не хотела быстро отпускать Давида. Под впечатлением от посетителя, изысканно одетого, пахнущего морозной свежестью и дорогим парфюмом, она предложила показать город.

– Я сегодня улетаю, – сухо ответил он. – Положил коробку конфет на стол и вышел.

Через два часа он прибыл в Каунас. Не отпуская такси, зашёл в медицинское учебное заведение, в котором Евгения Литвинец также в списках студентов не значилась.

– До Клайпеды двести километров. Успеем до трёх часов и к ночи вернуться в Вильнюс? – спросил Товильяни у водителя такси.

– Поехали. Постараюсь успеть, – ответил водитель.

В медицинский колледж города Клайпеды приехали в начале четвёртого. Женя здесь также не училась. Он чувствовал бесперспективность своих поисков, но хотел до конца завершить начатое. Они наспех перекусили, заправили машину и повернули в обратный путь.

– Как вы тут живёте? – поинтересовался Давид.

– А куда деваться? У меня в Литве родители, семья, квартира.

Больше Давиду ни разговаривать, ни задавать вопросы не хотелось. «Литвинец – Литва. Всё понятно. Кто я для этих медсестёр из Питера? Сотни пациентов проходят через их руки. Они могут и через неделю человека не вспомнить. Господи, как гадко на душе» – оставался осадок, словно ржавчина, разъедающая металл. «Господи, за что ты меня так наказываешь?» – ему хотелось выйти, вскинуть руки вверх и кричать от отчаяния, беспросветности и боли…