Голубка и Сокол

Валентина Будачка

Голубка и Сокол

Глава 1

Армения. Конец августа. Дилижан, уютно расположившийся среди зелёных холмов заповедника, в это время года был удивительно красив и заманчив. Нежаркая погода создавала комфортные условия для отдыха. Лёгкий ветерок играл в кронах деревьев, разносил по тенистым улицам сладкий дымок и запах шашлыка. Густые леса, окружающие город, начинали окрашиваться в тёплые оттенки осени, создавая живописные пейзажи. Прогулка по центральной улице с отреставрированными домами позволяла окунуться в атмосферу старины. В местных ресторанах и тавернах можно было отведать блюда армянской кухни, наслаждаясь местным гостеприимством.

На балконе второго этажа старого дома сидел Давид в широком кресле, скрестив и поджав под себя ноги. Задумчивый взгляд скользил по крышам домов, которые спускались по склону, но мысли уносили его далеко от родных мест. Мучило острое желание рассказать, но сомнение не отпускало: вдруг спугнёшь видение – сладкое, как мёд, прекрасное, как музыка, – и оно исчезнет навсегда. Наконец-то! Появился этот балагур и невероятный выдумщик Мелик Матосян. Верный друг и однокашник, поверенный во все тайны и юношеские фантазии, чаще медлительный, с небольшим прищуром в моменты, когда замышлял безобидные шуточки над своими товарищами. Давид, махнул ему рукой, приглашая подняться.

– Зефира сказала, что приехала твоя мать с Марком. Ты уже отчаливаешь в Ереван в свой архитектурный? – спросил вошедший приятель и протянул руку.

Мелик почти месяц работал в мастерской отца, и так спешил проводить друга, оттого чёрные, наспех вымытые руки смущенно сунул в карманы.

– Она, что следит за мной? Да, мы уезжаем завтра рано утром. Мне дали место в университетской общаге, но мама хочет, чтобы я недельку погостил у них. Ты знаешь мое отношение к этой семейке!

– Будешь целую неделю в доме Марка? Смотри, смотри, Зефира торчит в окне, слушай Давид-джан, она явно на тебя запала. А ты даже не пригласил её на танец на выпускном, я видел, как она плакала. Пошли отсюда!

Мелик демонстративно помахал Зефире, давая понять, что она спалилась.

Они переместились в комнату Давида, стены которой были увешаны рисунками, эскизами и портретами.

– А это что за красотка? Европейка! Туристка? Я работаю, а ты, брат, наводишь уже мосты, – Мелик хитро заулыбался и слегка подтолкнул друга плечом.

Давид на игривые намёки товарища не ответил, его чёрные глаза с грустью смотрели на рисунок. Помедлив, он достал с полки ворох листов с набросками и сказал:

– Только не смейся. Мне приснился сон, странный, но такой ясный, как предсказание и пророчество будущего. Передо мной, среди искрящихся капель, рождаемых маленькими фонтанчиками, кружилась и танцевала чудесная девушка. Её светлые волосы переливались в лунном сиянии, а глаза… О-о, её глаза! Глубокие, точно воды нашего Севана в тёплый летний вечер, когда ветер ласкает водную гладь, и в ней отражаются первые звёзды. Она смеялась – звонко, радостно, играя с каплями, которые падали на её ладони и скользили по плечам. Потом приблизилась ко мне, едва ощутимо коснулась – и в тот же миг исчезла. Я бросился искать её, вглядываясь в темноту, но лишь натыкался на ржавые трубки, торчавшие из бетонной плиты. С тех пор не нахожу себе места. Я пытаюсь вспомнить её, снова и снова рисую портрет, но напрасно. Все мои образы бледные, несовершенные, до обидного далёкие от её милого личика.

– Ого! Итальянец, видно пришла пора тебе завести подружку и влюбиться. Вот приедешь в Ереван, и начнётся у тебя развесёлая жизнь: девочки, танцы-шманцы.

Итальянец, это прозвище приклеилось к Давиду не вчера, но он и не обижался. Его бабка София была родом из Флоренции, но всю жизнь прожила в Дилижане в браке с Микаэлом, дедом Давида, армянином, и Аврора – их единственная дочь, до замужества с Марком, какое-то время вела итальянский в местной школе.

Вечерело. На кухне загремели посудой, накрывали к ужину стол. Мелик, срочно засобирался домой, припоминая, как в прошлый приезд Авроры и Марка его посадили со всеми обедать, и они два часа слушали нравоучения отчима Давида.

После ужина Марк и Аврора ушли в гости к знакомой паре, а София долго ещё сидела за столом, и Давид не решался встать и уйти. Он понимал, что уедет, и бабушка останется совсем одна.

– Давид, мальчик мой, если б ты знал, какая тоска у меня на сердце, оттого, что ты уезжаешь. Вот тут, для тебя, я скопила немного денег и ещё… – с грустью произнесла София.

Она подошла к старым настенным часам с потемневшим циферблатом, открыла дверцу и достала небольшую металлическую коробочку.

– Это амулеты, они пара, – и она разложила на ладони два медальона рисунком вверх. – Голубка и Сокол. Голубку ты береги сам, а Сокола подари девушке, которая покорит твоё сердце. Так твой дед в далёкой молодости надел на меня амулет и привязал к себе на всю жизнь. Ты помнишь деда? Какой это был добрый и отзывчивый человек. Я жила с ним в согласии и радости. Пусть амулеты хранятся в твоей семье, они будут оберегать вас от болезней и бед, потом передашь их своему сыну. Так не сгинет род Товильяни. Найдёшь их в часах, когда придёт время. Я буду скучать по тебе, мой мальчик.

София вытерла набежавшую слезу, поцеловала Давида в затылок и медленно ушла.

Глава 2

Семья Марка Адамяна проживала в большом, одноэтажном доме, построенном ещё до рождения самого Марка. Его дети от первого брака – Наира и Артур – были старше Давида, а Ева – дочь Авроры и Марка – собиралась пойти в первый класс этой осенью. Давид с осторожностью относился к новой, внезапно свалившейся родне. Чтобы угодить матери, соглашался погостить у них короткое время, но никогда не вступал с ними в беседы, уединялся в отдалённом углу, доставал небольшой альбомчик, простой карандаш и рисовал на них карикатуры. И когда Давид, без всякой помощи, вдруг поступил в университет, все стали пристально присматриваться к нему, а Марк за обедом назвал его сыном. На сей раз глава семейства проехался по старшему – Артуру. Когда тому надоело пререкаться с отцом, он хлопнул дверью и напоследок сообщил, что не будет работать в той фирме, куда его устроили по знакомству, а его девушка Гаянэ ждёт ребёнка. Обстановка накалилась, Марк театрально схватился за сердце, заохал, Аврора побежала за каплями, а Давид, улучив момент, удалился на облюбованное кресло.

День был испорчен окончательно, со спины подкралась Наира, обхватила его за плечи и заискивающе запричитала:

– Даво, ты стал такой красавчик. Может сходим погулять? Я покажу тебе отпадные местечки в нашем районе, где можно классно потусоваться. Как у тебя с финансами? Подкати к Авроре, она тебе не откажет. У отца просить бесполезно, у старого жмота зимой снега не выпросишь. Посмотри какая погодка за окном! Заглянем в бар Гургена Оспаряна – это наш хороший знакомый – потанцуем. Ты ходил уже на свидание? Или я тебе совсем не нравлюсь?

Наира уже намеревалась присесть к нему на колени, как он с осторожностью освободился из её цепких рук и позвал сестру.

– Прости, Наира, но я уже занят, и эту прогулку обещал прелестной принцессе. И мороженое, и качели.

Наира обиженно сделала гримасу, а Давид взял за руку Еву и направился к выходу. Их мать изо всех сил успокаивала Марка, слушала его причитания о неблагодарности близких, о потраченных годах и здоровье. На какой-то момент она застыла, с грустью и любовью посмотрела вслед детям и подумала: «Мой мальчик вырос, а я всё терплю этот ад». Постепенно жалобы её мужа затихли и перешли в браваду о его ценности и незаменимости на работе, о недостойной личного вклада зарплате, о предстоящем повышении, и как они беспроблемно тогда заживут, и ей – Авроре – больше не придётся давать частные уроки.

Дерзость Давида настолько разозлила Наиру, что она немедленно решила докопаться до истины, вошла в комнату, где разместили гостя, и залезла в его чемодан. Поверх одежды лежал альбом, где на каждом листе был один и тот же набросок, как будто художник, недовольный своей работой, снова и снова стремился приблизиться к желанному образу. Тем временем Ева весело каталась на качелях, а Давид в записной книжке рисовал портрет далёкой незнакомки, и ему казалось, что вот ещё один штрих, и он уловит свет её глаз.

Глубокой ночью, когда семейство Марка Адамяна крепко спало, Наира прокралась в комнату пасынка. Он спал. Сон был по-юношески глубокий, словно кокон, оберегающий от всего. Но что-то медленно вытягивало его наружу – странное, липкое ощущение движения рядом. Сначала он подумал, что это просто сон, но затем почувствовал – матрас прогнулся, одеяло шевельнулось, и в воздухе повис запах – резкий, пропитанный алкоголем, дымом сигарет и чем-то приторно сладким. Голова всё ещё была тяжёлой от сна, мысли путались, не сразу складываясь в осознание происходящего. И в этот момент он ощутил тепло – чужое тело под одеялом, слишком близко, слишком уверенно. Волосы мягко коснулись его щеки, горячее дыхание скользнуло по коже. Лёгкие пальцы настойчиво гладили его грудь, затем ниже и ниже, изучая, не спрашивая разрешения. Он вздрогнул. Всё внутри него протестовало, но тело будто застыло. Сонная тяжесть, разбавленная тревогой, сковала движения. Сердце колотилось в груди, а губы оставались плотно сжаты. Её дыхание – тёплое, пьяное – обдавало его шею, и с каждым движением внутри нарастало чувство неправильности, словно он оказался в западне. Он хотел отстраниться, отодвинуться, но каждое движение давалось с трудом, будто одеяло стало слишком тяжёлым, а матрас – слишком узким. В горле стал ком. Её настойчивые прикосновения разбудили в нём заложенное природой мужское влечение, юношеское любопытство к непознанному и одновременно – глухое внутреннее отвращение. Слова, которые должны были остановить её, не находили выхода. Всё происходило медленно, но неотвратимо. Он закрыл глаза. Хотел бы исчезнуть, провалиться обратно в сон, стереть этот момент, но тело оставалось здесь. Чужая воля давила на него, подминала под себя, заставляя сжиматься внутри, загоняя в угол, откуда не было выхода…

Глава 3

Студенческие годы! О, сколь приятных, сладостных воспоминаний оставляют они в нашей памяти, окрашивая её в яркие, неувядаемые тона! Это время, когда сердце бьётся стремительнее, когда воздух напитан ожиданием будущего, полон мечтаний и надежд. Это пора первых осознанных побед и горьких разочарований, первых искренних дружб, что порой прочнее родственных уз, и первых испытаний, которые закаляют дух и учат не сдаваться. И каждый год университет – этот беспокойный, неугомонный улей молодости, кипящий мыслями, спорами, открытиями – раскрывает свои двери перед новой порцией счастливчиков. Они входят в его стены с восторженным сиянием в глазах, ещё не ведая, через какие суровые, но благодатные жернова знаний им нужно будет пройти. Одни столкнутся с первыми трудностями и дрогнут, другие же найдут в себе силы, превозмогут сомнения и усталость, чтобы выйти из этих испытаний закалёнными, готовыми шагнуть в неизведанное, но теперь уже с оружием знаний и мудрости. В этих стенах закаляются характеры, формируются судьбы, здесь расцветают таланты, здесь рождаются идеи, способные изменить мир. И пусть впереди их ждут бессонные ночи над книгами, волнения перед экзаменами, бесконечные поиски смысла и ответов – всё это лишь частицы той великой мозаики, что однажды сложится в картину их жизни, где студенческие годы останутся самыми светлыми и дорогими.

Соседи Давида по комнате – Артём и Ованес – были родом из Спитака. Вырвавшись из-под родительской опеки и вдохнув воздух свободы, друзья отрывались по полной. Уже за первый месяц учёбы неразлучные приятели посетили все близлежащие бары и дискотеки, завели девочек, твёрдо уверовав, что жизнь удалась! Проспать первую пару или не сдать зачёт было в порядке вещей, но когда к Ованесу неожиданно нагрянул отец и прождал сына до часа ночи, то пригрозил, что горе-студент вернётся домой и пойдёт работать на стройку. Ходоки присмирели и сбавили темп. Иногда им удавалось уговорить Давида, и в один из вечеров у стойки бара он увидел Марка, по виду пропустившего не один стаканчик и нежно гладившего колено пышногрудой брюнетке.

Учёба Давиду давалась легко, художественный дар и фантазия рождали в его голове проекты великолепных дворцов, заоблачных небоскрёбов, причудливых зданий и тенистых парков. К матери он заходил крайне редко, с трудом переносил часто поддатого Артура, томные взгляды назойливой Наиры и вечно недовольного и раздражённого господина Адамяна. Аврора, наконец-то поняв, что своими усилиями не решит в семье все материальные проблемы, стала больше времени проводить с Евой, а подработку отдавать сыну. Артур, как и грозился, уволился с надоевшей работы и по вечерам бренчал на гитаре в баре Гургена Оспаряна. С Гаянэ они поженились почти впритык к её родам, и, набрав долгов, родители ещё полгода расплачивались за свадьбу. Мальчика назвали Аршак. Отец всеми силами пытался выпроводить молодых на отдельную квартиру, но Артур стоял насмерть – покидать родительский дом он не собирался. Мягкая, сговорчивая Гаянэ не устраивала сцен и истерик, со всеми ладила, и Марк вроде бы смирился. Но когда пришло время отдать под детскую его кабинет, он взбесился: кричал, хлопал дверями и ещё долго не мог успокоиться – чем вызвал очередной сердечный приступ.

Однажды вечером в общежитие пришла Аврора. Давид напрягся, отбросил книгу и с дрожью в голосе спросил:

– Что, бабушка?

– Нет, нет, сынок. С мамой, слава богу, всё хорошо. Нам надо серьёзно поговорить. Где твои друзья?

В комнате стояли ещё две незаправленные и заваленные личными вещами кровати.

– Говори, мама. Эти гуляки явятся за полночь.

– Так вот, сын, объявился твой отец. Ни ты, ни мои родители никогда не спрашивали, а я не хотела ворошить прошлое. Мы познакомились с твоим отцом в Баку, когда нас троих из группы направили туда на практику. Мы были так счастливы. Его зовут Арон Демир. В нашей компании был парень Али Иманов из Нахичевани. Не знаю, каким ветром занесло Али в Ереван, – мы столкнулись на улице, и он, кажется, сразу узнал меня. Я посидела с ним в кафе, показала ему фото вас с Евой и сказала, что ты – сын Арона. Сынок, я даже не могла предположить, что у них есть связи в бизнесе. И твой отец приехал и сегодня пришёл ко мне в школу. Он хочет с тобой познакомиться. Как ты?

– Да спокойно, мама. А почему вы расстались?

– Он из Турции, и жениться на армянке ему не разрешили родители, но о твоём рождении Арон и не знал. Сынок, завтра в три часа мы будем ждать тебя в кафе у моей школы. Мальчик мой, ничего не говори моему мужу, Марк со своими предрассудками и так весь на нервах.

– Узнать отца – я об этом даже не мечтал. Я часто думал о нём, но не решался спросить.

Аврора села на край кровати, уронив руки на колени. В комнате было тихо, только за стеной кто-то включил радио.

– Да, ты ведь никогда не спрашивал, – сказала она наконец, – откуда наша фамилия, наш род.

Она помолчала, словно подбирая слова.

– Наши предки жили в Турции. Когда началось истребление армян… – она произнесла это спокойно, почти шёпотом. – Целые улицы вырезали за ночь, не пощадили даже детей. Мой дед и бабушка спаслись чудом – они бежали, бросив всё, ушли через горы, через море и нашли приют в Италии. В Неаполе у них родился мой отец, Микаэл. Там он рос, учился в строительной школе, говорил на итальянском, но всегда помнил, кто он. Армянин. Нашу фамилию Товильян записали по-итальянски, как Товилиани. Там же, в Неаполе, папа похоронил своих родителей, там встретил маму, – Аврора вздохнула, как будто вспоминала отца.

– Родители очень любили Италию. Любили вспоминать запах моря, звон колоколов по утрам, рассказывали, как весной весь город утопал в цветущем жасмине. Они с мамой – Софией, твоей бабушкой, – жили бы там, наверное, до старости, если бы не пришли к власти фашисты. Не согласный с диктатурой Муссолини и репрессиями, охватившими страну, отец решил эмигрировать из Италии и выбрал Армению. Они с мамой нашли свое пристанище в Дилижане, этот край полюбили, и прожили всю жизнь. Здесь они стали уже Товильяни.

Она подняла глаза на сына:

– Твой дед воевал потом, знаешь? В Красной армии, против фашистов. Он гордился этим всю жизнь.

– Я не знал, что дед родился тоже в Италии, поэтому и говорили с акцентом. Жаль, что я был слишком мал, когда не стало его.

– Когда я встретила Арона и узнала, что он из Турции, мне показалось, что это был знак. Что всё повторяется, только теперь не бегство, а возвращение. Я думала, что мы поженимся, что я поеду с ним туда – к истокам, где когда-то жили наши прадеды. Думала: это зов крови предков. А вышло иначе.

Она замолчала, на улице кто-то сигналил в машине.

– Родился ты без отца, – сказала Аврора мягко. – В документах о твоём рождении я написала имя деда, Микаэла, потому что он никогда бы не отвернулся от нас. Ты – его продолжение, сын. Его память и гордость.

– Во мне есть турецкая кровь… – смущённо сказал Давид.

– Ох… сынок. Скорее – еврейская. Я точно знаю, мать Арона была еврейкой, он как-то об этом упоминал… Я, впрочем, мало что знаю о нём. Сколько мы были вместе? Да и молодая была тогда – влюбилась… без памяти. О чём было думать? Но всё ли мы знаем о наших предках? Разговоры о чистоте крови – всё это устаревшие, отжившие догмы. Главное – быть человеком.

Она встала, подошла к окну и тихо добавила:

– Мы многое потеряли, но не память. И пока она жива, жив и наш род.

– Я тебя люблю, мама. Всё будет в порядке, не волнуйся. Пойдём, я тебя провожу, – и Давид обнял мать.

Они встретились в кафе, как и договорились. Это был крепкий мужчина с лёгкой сединой, небольшим брюшком и со вкусом одетый. Арон пристально смотрел на Давида и внимательно слушал, не останавливая, не перебивая, задавая всё новые и новые вопросы. Затем положил свою тяжёлую руку на руку Авроры и долго не поднимал её:

– Спасибо, Аврора, за сына. Да, это мой сын.

Арон взял с Давида слово, что тот приедет в Турцию, положил на стол два увесистых конверта и прощанье крепко сжимал сына в своих объятиях. Он ушёл, а родители сидели до самого закрытия. Но скрыть встречу с Ароном Авроре не удалось! Марк её ждал и был на взводе, чувство ревности душило его. Чтобы не довести мужа до очередного сердечного приступа, Аврора покаялась, всё честно рассказала и отдала Марку конверт. Повозмущавшись ещё немного для порядка, он пересчитал деньги, успокоился, повеселел и сказал, что можно будет купить подержанную иномарку и съездить втроём на море.

Глава 4

Сдержать обещание посетить Турцию Давиду быстро не получилось. Бабушка часто болела и зимой, когда студент сдал зимнюю сессию и приехал на каникулы, окончательно слегла. Он ухаживал за ней, обтирал её исхудавшее тело мокрым полотенцем, кормил и выносил нечистоты, часами сидел у постели, слушая её слабеющий голос. София умерла рано утром, когда внук ещё спал. Что-то словно толкнуло его – он подскочил, подбежал к бабушке. Она билась в конвульсиях, затем глубоко вздохнула и затихла у него на руках.

К полудню приехали Аврора, Марк и Артур, заходили в дом соседи, какие-то незнакомые люди. Давид был в отчаянии: то плакал, как ребёнок, то впадал в полусонное оцепенение, никого не замечая. В какой-то момент Аврора выпроводила его из дома:

– Иди, сынок, иди к Мелику, мы тут сами.

Мелик уже знал, что София умерла, собирался пойти в дом Товильяни, но никак не решался, ему не хватало духа. Взглянув в почерневшие и провалившиеся глаза друга, Мелик схватил, прижал его к себе, словно готовый принять часть его боли. Немного успокоившись, Давид спросил Мелика про свадьбу. Они с Зефирой собирались пожениться.

– Мы перенесли торжество на весну. Я не хочу отмечать этот день без тебя. Ты – мой друг, и будешь главным гостем нашего праздника.

После похорон Марк и Артур сразу уехали в Ереван. Аврора с Давидом остались, нужно было навести порядок и решить, что делать с домом, Марк специально оставил жену, чтобы та поговорила с сыном. Дом был завещан дочери и внуку.

– Нет, мама, нет. Мы ничего не будем продавать, это твой дом, мне будет спокойнее, зная, что у тебя и Евы есть крыша над головой, чтобы в жизни не случилось. А деньги? Что деньги? Всего лишь бумага. Если вам что-то нужно, я всегда приду на помощь. Отец видно состоятельный человек, он каждый месяц переводит мне солидную сумму, я потратился на хорошую одежду, теперь друзья косятся на меня: был такой скромняга – стал щёголь, девицы проходу не дают. Красивая одежда мне нравится, но я хочу как все: ходить в столовую, ездить на автобусе, и хочу сам в этой жизни добиться успеха. Весной я собираюсь навестить отца.

Давид достал из настенных часов коробочку, и сидя на кровати в своей комнате, стал рассматривать амулет. Это был небольшой медальон из камня размером с грецкий орех с рисунком на аверсе в виде цветка или вертушки и старинными иероглифами, а на обратной стороне – с птицей. Суровая нить протянулась через небольшое отверстие. Второй медальон был точно такой и отличался только рисунком птицы. Он потянул за нить – медальон выскользнул из пальцев и закатился под кровать.

Вместе с амулетом он достал запылённый знакомый рисунок. Давид тяжело вздохнул: «Есть ли ты белом свете? Или это только мой сон. Меня мучит мысль, что ушёл я и оставил тебя в другом мире, где мы любили и были счастливы. И бьётся твоя душа о невидимое стекло, а я слеп и глух, и не одолеть нам этой преграды. Мне пусто и одиноко без тебя. Где ты, моя единственная, моя долгожданная? Как найти тебя?»

В марте он приехал в Дилижан на свадьбу Мелика и Зефиры. Звенящая тишина в доме давила на голову. Он сел на стул, не раздеваясь, закрыл глаза. Ему казалось, вот сейчас скрипнет половица на втором этаже, послышатся шаркающие шаги, и спустится бабушка.

«Почему я не ценил, когда ты была рядом? Почему не рассказал о том, что тревожит меня», – раздумье прервал стук в дверь. На пороге стояла Зефира. Молчание нарушил Давид:

– Нет, Зефира, нет. Убирайся и не делай глупости.

Наутро молодые обвенчались в церкви и отправились в дом невесты встречать гостей, где намечался банкет с танцами, музыкой и тостами. Молодым дарили подарки, а те в свою очередь – раздавали гостям маленькие коробочки со сладостями. Когда Давид вручил подарок, Мелик строго спросил его:

– Зачем к тебе приходила Зефира?

О, великая ложь во спасение! Он обнял друга и засмеялся:

– У тебя добрая и честная жена. Она принесла мне кусок пирога.

Все были счастливы. Свадьба шумела весело и звонко.

Глава 5

Дни учёбы потянулись своей чередой: лекции, конспекты, зачёты и экзамены. Весёлые студенческие посиделки и праздники! Перед отъездом в Турцию Давид заглянул к матери в школу, но там её не застал и пришлось тащиться в дом Адамянов. Отношения с отчимом свелись к нулю после того, как Аврора заявила, что родительский дом в Дилижане они продавать не будут. Зная мягкий и уступчивый характер жены, Марк догадался, что решение принял Давид, но переубеждать его не стал, считая ниже своего достоинства унижаться перед сопляком. Ева выбежала навстречу:

– У нас народу целый дом. Наира привела жениха. Пойдём скорее, там столько еды наготовили!

Он вошёл в ярко освещённую гостиную. Это был уже не мальчик, а красивый юноша, подтянутый, одетый, как говорят – с иголочки: дорогая тёмно-коричневая кожаная куртка, бежевый свитерок, джинсы, добротная обувь. Прямые чёрные волосы были коротко подстрижены, а небольшие усики придавали лицу какой-то необыкновенный мужской шарм. Не успела Аврора встать из-за стола, как навстречу ему выскочил отчим с выражением показной радости:

– Это наш младший сын, учится в университете у самого Геворга Григоряна, будет архитектором. Мы встретили того в центре, и он сказал, что Давид Товильяни – самый перспективный студент и у него большое будущее. Наш сын кроме родного, владеет английским, русским и, как его мать, итальянским языком.

Давид оторопел от такого представления. Гостей действительно было много: рядом с Наирой сидел парень лет тридцати с наглым выражением лица, родители жениха, статный господин в очках, его жена – полная дама и их дочь. Артур по случаю помолвки сестры пропустил лишнюю пару рюмок и донимал то Гаянэ, то красноречиво объяснял родителям будущего зятя, как им повезло с Наирой. Родители жениха Торос и Рузан Татурян жили скромно, и очутившись в большом и богатом доме Адамянов, стушевались. Сынок их – Рубенчик, как ласково называла его мать, сидел на шее у «стариков», любил прошвырнуться по вечернему Еревану, посидеть в баре, вот там в питейном заведении Гургена Оспаряна он Наиру и подцепил. Назвать любовью их отношения было сложно, Наира рассчитывала, заполучив мужа, не работать и стать домохозяйкой, а Рубенчику грезилось богатое приданое за невестой. Чтобы не навредить сыну, родители помалкивали, внимательно слушали и поддакивали. Когда Артур в очередной раз произнёс тост: за жениха и невесту, папаша Рубенчика, не реагируя на тычки жены, налил себе коньяк в большой бокал и выпил залпом.