Тень Элларии

— Простите, — сказала я, вставая. — Мне, кажется, стоит побыть одной.

— Ты уверена? — Леония тоже поднялась, сохраняя безупречную вежливость. — Мы можем поговорить о чём-нибудь более… приятном. Например, о предстоящем сезоне балов. Тебе ведь уже подыскивают варианты?

Это слово… «подыскивают»... резануло сильнее, чем любые слухи о демонах.

— В другой раз, — ответила я и направилась к выходу, чувствуя на спине их недоуменные взгляды.

Уже в коридоре я замедлила шаг и глубоко вдохнула. Кулон на шее был тёплым, почти живым, и это ощущение удерживало меня от желания развернуться и снова надеть привычную маску. Мир не ограничивался фарфором, чаем и удачным браком.

Старые подруги не ошиблись. Уже через неделю был устроен первый бал, объявленный как запоздалое празднование моего дня рождения. Весь двор загудел, точно встревоженный улей. Слуги сновали по коридорам, музыканты репетировали до изнеможения, а в залах меняли драпировки и цветы. Я наблюдала за этой суетой со стороны, не до конца понимая, что всё это — ради меня и одновременно совсем не для меня.

С самого утра в мои покои стекались служанки. Меня усадили перед зеркалом, расчесывая волосы долгими, выверенными движениями, и принялись примерять один наряд за другим. Шёлк, бархат, вышивка, драгоценности. Всё было безупречно, дорого, предсказуемо. Я послушно позволяла крутить себя, поднимать руки и затягивать корсеты, пока одна из девушек, негромко вздохнув, не потянулась к кулону на моей шее.

— Это нужно снять, Ваше Высочество, — проговорила она осторожно. — Украшение не из придворного набора. Королева Розмари велела…

Я перехватила её руку прежде, чем та успела коснуться цепочки, и качнула головой. В отражении зеркала я увидела собственный взгляд: непоколебимый и упрямый.

— Нет, — сказала я негромко, но твердо. — Он остаётся.

Служанка замялась, растерянно оглянувшись на старшую. В комнате повисло натянутое молчание, непривычное для суетных приготовлений.

— Это… важно для вас? — наконец решилась спросить она.

Я опустила ладонь на камень, ощутив его поддерживающий жар, и на мгновение перед глазами всплыло лицо Ноа: его взгляд, его голос, обещание, сказанное шёпотом у моря. Сердце сжалось, но вместе с этим пришла странная уверенность.

— Очень, — ответила я.

Больше возражений не последовало. Кулон остался на месте, скрытый в вырезе платья, словно маленькая тайна, которую я уносила с собой в этот зал, полный чужих ожиданий.

Когда приготовления завершились, двери распахнулись, и в покои вошла матушка. Она окинула меня внимательным взором, задержавшись на лице, на осанке, на деталях образа. На секунду мне почудилось, что она заметила цепочку, но если и так — она ничего не сказала, лишь едва заметно кивнула.

— Пойдём, — произнесла она спокойно. — Тебя ждут.

Мы вошли в главный зал вместе. Гул голосов мгновенно стих, и десятки взглядов устремились в нашу сторону. Свет массивных люстр отражался в золоте, стекле и камнях, воздух был наполнен ароматами духов и свежих цветов. Люди улыбались, кланялись, перешёптывались, оценивая каждый мой шаг, каждое движение, будто я была не живым человеком, а частью тщательно продуманного представления.

Матушка держала меня под руку уверенно, словно вела не дочь, а символ будущего. Я шла рядом, сохраняя ровное дыхание и заученную улыбку, чувствуя, как кулон согревает кожу и не даёт мне раствориться в этом фальшивом блеске окончательно.

Где-то глубоко, под звуками оркестра и приветственными речами, жила осознанная мысль: этот зал — лишь одна из дорог, и что есть другая, гораздо более опасная и живая, по которой я уже сделала первый шаг.

Матушка не дала мне ни минуты передышки. Стоило музыке смениться, а гости окончательно освоились в зале, как она мягко, но настойчиво повела меня вперёд, останавливаясь у знатных семей. Я ещё не успела осмотреться, как передо мной уже стоял первый юноша. Высокий, ухоженный, с идеально выверенной улыбкой и взглядом, в котором читалась уверенность человека, привыкшего к вниманию.

— Виолетта, — произнесла матушка ровным, светским тоном, — позволь представить тебе лорда Эдмара Вальденского. Его семья владеет землями на юге, а его отец — член Королевского совета.

— Честь для меня, — Эдмар слегка поклонился и взял мою руку, коснувшись её губами чуть дольше дозволенного. — О вас при дворе ходят самые лестные слухи.

— Надеюсь, не все, — улыбнулась я в ответ, стараясь говорить легко.

Он рассмеялся, явно приняв это за кокетство, и принялся увлечённо рассказывать о предстоящей охоте, о новых поставках вина, о том, как быстро меняется жизнь в столице. Я слушала, кивала, отвечала коротко и вежливо, но душу наполняла странная пустота, словно всё это происходит не со мной. Его смех, лёгкий, уверенный и чересчур отрепетированный, вдруг болезненно напомнил мне того, кто сейчас очень далеко.

Мы не задержались. Уже через пару минут матушка тактично вмешалась:

— Прошу простить нас, лорд Эдмар. Виолетта сегодня нарасхват.

Следующим оказался молодой виконт с мягкими манерами и преувеличенно серьёзным выражением лица. Но его глаза… Зелёные…

— Виолетта, — он говорил тихо и аккуратно, точно боялся сказать лишнее. — Я слышал, вы покровительствуете искусствам?

— Я люблю рисовать, — ответила я честно.

— Прекрасно! — оживился он. — В моём доме есть небольшая галерея, возможно, вам было бы любопытно…

Матушка снова улыбалась, кивала, поддерживала разговор, а я вдруг поймала себя на том, что сравниваю их всех с Ноа. Его неловкую прямоту — с этими отточенными фразами. Его тяжелое молчание — с их бесконечными, безопасными речами. От этих мыслей стало только тревожнее.

Юноши сменяли друг друга: один рассуждал о политике и выгодных союзах, другой о путешествиях и заморских землях, третий делал комплименты моему платью и осанке. Все они были достойными, правильными, подходящими… и одинаково чужими.

К середине вечера воздух в зале стал невыносимым. Музыка била по нервам, свет казался избыточным, а улыбка на лице — нарисованной.

— Матушка, — я осторожно потянула её за руку, когда мы на миг остались в стороне, — можно спросить?

Она повернулась ко мне тотчас, будто ждала этого вопроса.

— Зачем всё это? — тихо спросила я, стараясь скрыть волнение. — Все эти знакомства… именно сегодня.

Матушка внимательно посмотрела на меня, сбросив светскую маску. В её глазах промелькнула усталость, смешанная с непоколебимой решимостью.

— Потому что тебе пора, Виолетта, — сказала она спокойно. — Пора задумываться о будущем.

— О будущем… — эхом отозвалась я.

— О партии, — уточнила она мягко. — Ты взрослая, образованная девушка. Я хочу, чтобы у тебя был выбор, пока он ещё существует.

— А если… — я запнулась, подбирая слова, — если я не хочу выбирать так?

Матушка чуть нахмурилась, но голос её остался бесстрастным:

— Как «так»? — переспросила она, слегка приподняв бровь. — Это жизнь при дворе. Она требует своих жертв.

Я уже собиралась ответить, но разговор оборвался сам собой. Матушка выпрямилась, её взгляд скользнул мне за плечо, и на лице мгновенно застыла та самая безупречная, отточенная улыбка, которую я знала с колыбели.

— Ваше Высочество, — произнесла она, слегка склонив голову в знак почтения.

Я обернулась. К нам шёл Корнелиус.

Он выглядел безукоризненно: тёмный камзол с серебряной вышивкой выгодно подчеркивал его выправку. Иссиня-чёрные волосы на фоне мертвенно-бледной кожи лишь сильнее выделяли его аристократичность, придавая облику ту самую холодную суровость, которой так гордилась королевская династия.

— Виолетта, — он улыбнулся мне привычной, лениво-обаятельной улыбкой. — Позволишь украсть тебя у матушки хотя бы на один танец?

Матушка посмотрела на меня с одобрением, будто этот выбор был единственно верным и самым безопасным из всех возможных.

— Разумеется, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь.

Мы вышли на середину зала, и музыка плавно подхватила нас. Корнелиус вёл уверенно, легко, почти не глядя под ноги. Казалось, он мог бы танцевать и с закрытыми глазами. Я поймала себя на мысли о том, как когда-то, много лет назад, мы кружились так же, смеясь и сбиваясь с ритма. Мне было всего пять, я только появилась при дворе, и он подшучивал над моей неловкостью, таскал за косы и ворчал, что я наступаю ему на ноги нарочно.

Теперь между нами пролегла дистанция, выверенная и ледяная. Рядом с ним дышалось тяжело, словно на грудь осела невидимая пыль веков.

— Ты давно держишься отстранённо, — заметила я негромко, когда музыка позволила. — С чего вдруг решил подойти сейчас?

— Прости, — отозвался он без тени раскаяния. — Королевские дела съедают всё свободное время. Отец решил, что пора ковать из меня не просто наследника, а правителя. Уроки, советы, бесконечные аудиенции… Иногда я забываю, какой сегодня день.

— Звучит утомительно, — обронила я.

— Зато полезно, — пожал он плечами. — В отличие от балов и улыбок.

Я чуть сильнее сжала его плечо, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Меня сегодня пытаются сосватать, — призналась я, понизив голос. — Одного за другим. Чувствую себя… товаром на витрине.

Он коротко рассмеялся.

— Тебе ещё повезло, — сказал Корнелиус, наконец взглянув на меня прямо. — С тобой хотя бы ведут диалог.

— Тебя ведь не пытаются женить, — вырвалось у меня. — Ты наследник, принц… тебе дают время.

В его взгляде мелькнуло что-то острое и насмешливое.

— Какая ты всё-таки наивная, Виолетта, — произнёс он тихо. — Меня не женят не потому, что берегут мои чувства. Меня берегут для сделки. Для чего-то куда более важного.

— А как же… чувства? Любовь?..

Он наклонился чуть ближе, будто делился опасной тайной.

— Любовь при дворе не имеет цены. Она — балласт. Роскошь, которую позволено иметь лишь тем, кто уже всё потерял или, наоборот, всё контролирует.

Музыка смолкла, и танец подошёл к концу. Он отпустил мою руку так же легко, как взял, и снова надел привычную маску беззаботного принца.

— Но не переживай, — добавил он уже громче. — Ты справишься. Ты всегда была сильнее, чем кажешься.

Я улыбнулась в ответ, потому что так диктовал этикет. Но сердце тронул иней.

Глава 17. Ноа

Дорога на запад оказалась долгой. Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняется пейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздух становился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывков разговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро

Дальше были попутки и кареты. Купцы, гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горы ещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там, где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, куртка пропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости.

Где-то между последней каретой и первым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавно отзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная, холодная, знакомая, как застарелая рана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желание оглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всё остальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще.

Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словно вырубленный из самой породы, на границе с Мираданом. Узкие улицы, ступени, уходящие вверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами. Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим: двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливо скрипят на ветру. На главной площади — гвардия. Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я не увидел вовсе. Эвакуация прошла основательно.

— Дальше не проходи, — окликнул меня гвардеец у въезда, крепкий мужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт.

— Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув на сумку. — Отправили на усиление.

Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанных грязью сапогах, хмыкнул.

— Документы?

— В дороге потерял, — сказал я без тени смущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только рад буду. Только объясняй потом капитану, почему людей не хватает.

Он помолчал, явно взвешивая, стоит ли связываться, потом махнул рукой.

— Иди к штабу. Только не мешайся под ногами.

Я прошёл дальше, делая вид, что мне здесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно, бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, в одном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены. Разговор у них был никчемный и злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще не трогали.

— Слышал, — говорил один, — они не по плану полезли так глубоко.

— А нам потом разгребать, — буркнул второй. — Если бы не платили…

Они даже не успели понять, что происходит. Уро сработал быстро, без крови и лишнего шума. Я не убивал, а лишь усыпил, аккуратно уложив за ящики. Форма подошла почти идеально: плотная кофта, пояс, легкий нагрудник, наколенники и наручи. Я спрятал свои вещи, надел чужие и, глядя на отражение в тёмном стекле ближайшего дома, отметил, как легко снова раствориться в толпе.

У штаба меня окликнули почти сразу.

— Эй, ты! Новенький?

— Да, — ответил я. — Прибыл сегодня.

— Вовремя, — усмехнулся офицер со знаками отличия на плечах. — Завтра выдвигаемся к шахтам. Если повезёт — отделаемся зачисткой… — он не договорил и лишь махнул рукой.

Я кивнул, принимая правила игры. Где-то под этим камнем уже шевелилось то, за чем я пришёл.

Ночь я провёл в одной из палаток на окраине лагеря, среди чужих храпящих тел и запаха сырой ткани, кожи и дешёвого табака. Сон был поверхностным и рваным. И под утро я просто открыл глаза, будто и не спал вовсе. Снаружи уже слышались шаги, металлический звон и приглушённые команды.

Я вышел вместе со всеми, подстраиваясь под общий ритм. Построение показалось хаотичным, но в этом была своя система: старшие выкрикивали имена, новобранцев ставили ближе к центру, другие держались по краям, ближе к офицерам. Я встал так, чтобы не выделяться: спина ровно, взгляд прямо. Привычка наблюдать и копировать сработала безотказно.

Нас разбили на отряды и коротко обозначили задачу: разведка подступов к шахтам, проверка тоннелей, сопровождение инженеров, зачистка. Слово «демоны» звучало сухо, почти буднично, но я чувствовал, как напряжение скользит между людьми, как оно скапливается в жестах, в слишком резких поворотах головы и вымученных шутках.

За завтраком давали жидкую кашу и чёрствый хлеб. Я только сел, когда рядом опустился парень лет двадцати с лишним. Широкоплечий, светловолосый, с цепким взглядом, который он старательно делал уверенным. Он кивнул мне, отламывая край хлеба.

— Ты новенький, да? — спросил он как бы между делом. — Но выглядишь… не как остальные.

— Это как? — отозвался я спокойно.

— Ну, — он усмехнулся, — как бывалый. Собранный. Не дёргаешься.

— Привычка, — коротко ответил я.

Он оживился и наклонился ближе, понизив голос.

— Ты демонов раньше видел? Настоящих, не на картинках.

— Видел, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

Парень на секунду замер, потом хмыкнул и выпрямился, явно стараясь сохранить браваду.

— А я вот нет, — признался он и тут же добавил поспешнее: — Но и не боюсь. Чего их бояться? Железо, огонь — и всё.

Я заметил, как он сжимает ложку до белых костяшек, как на миг у него сбивается дыхание.

— Конечно, — кивнул я. — Бояться смысла нет.

Он улыбнулся, довольный поддержкой, и принялся за кашу, болтая уже о пустяках: о доме, о том, как обещал матери вернуться с деньгами, о том, что если всё быстро закончится, может, и не задержатся тут надолго. Я слушал вполуха, запоминая имена и интонации. Эти люди ещё не знали, что их ждёт под землёй. А я знал.

Когда нас подняли и повели к выходу из лагеря, я поправил ремень, проверил меч, клинки в рукавах, браслеты с амулетами на запястьях, и снова растворился в строю. Огнестрельное оружие никому не выдавали.

К полудню мы вышли за пределы города и углубились в горы. Каменистая местность быстро сменила последние следы дорог: тропы стали узкими, обрывистыми, а воздух — сухим и тяжёлым. Склоны нависали над нами, сдавливая пространство, и каждый звук разносился глухим эхом, заставляя людей невольно говорить тише.

Когда впереди показалось ущелье, строй замедлился. Там, внизу, темнели входы в шахты. Они выглядели как рваные пасти в камне, грубо обрамленные человеческой рукой и старыми подпорками. Я мгновенно почувствовал это место: воздух был неправильным, плотным, насыщенным чем-то.

— Стой! — рявкнул офицер впереди, вскидывая руку. Отряд замер. — С этого момента никаких огней. Здесь один чих — и рванёт так, что костей не соберём. Газ. Всё долой.

По рядам прокатился ропот. Кто-то нехотя вытаскивал из карманов спички и бросал их в каменную расщелину, кто-то ругался вполголоса, кто-то нервно смеялся, стараясь скрыть дрожь. Парень с завтрака, тот самый, что кичился храбростью, побледнел и торопливо высыпал содержимое подсумка, избегая смотреть вниз, в ущелье.

— Дышим ровно, — продолжал офицер уже тише. — Не идти вперёд без приказа. Если услышите шипение или почувствуете посторонний запах — тотчас докладывать. И главное: не геройствовать.

Я молча кивнул вместе со всеми и шагнул вперёд, когда строй снова двинулся. Спуск был крутым, ноги скользили по осыпи, мелкие камни летели вниз, срываясь в темноту.

Когда мы подошли к зеву шахты, холодный воздух ударил в лицо, смешанный с сыростью и тем самым газом, от которого першило в горле. Люди переглядывались, крепче перехватывали оружие. В их глазах постепенно проступал первобытный страх.

Мы заходили цепочкой. Света не было, лишь редкие тусклые кристаллы в стенах, оставшиеся со времён добычи, давали призрачное голубоватое сияние. Его едва хватало, чтобы различать силуэты впереди. Воздух здесь был ещё тяжелее, он давил на рёбра, и каждый вдох отзывался жжением в горле. Камень под ногами был влажным, скользким; пахло плесенью, газом и чем-то живым и звериным.

Мы не успели пройти и пары десятков шагов, как раздалось шуршание. Сначала тихое, почти неразличимое, будто по камню провели когтями, затем — множество звуков сразу, словно вся тьма зашевелилась. Кто-то из гвардейцев выругался вполголоса, кто-то резко остановился, сжимая копьё. Офицер поднял руку, но было уже поздно.

Из темноты выползли они. Ящероподобные, приземистые, с вытянутыми мордами и узкими, отражающими свет глазами. Их кожа была чешуйчатой, серо-бурой, словно сама скала породила этих тварей. Они не рычали и не управляли потоками, а просто двигались резко, дёргано, бросаясь вперёд стаей. Когти скрежетали о камень, пасти щёлкали, и в этом было что-то особенно мерзкое. Никакой осмысленной ярости, лишь тупой инстинкт.

— Контакт! — заорал кто-то, и строй рассыпался.

Гвардейцы ударили первыми. Сталь вошла в плоть, раздались крики. Я двинулся вместе с ними, но иначе. Для меня всё происходящее было до смешного простым. Я уклонялся от когтей, хватал тварей за головы, за грудные клетки. В тот миг, когда они бились в моих руках, я ощущал их нутро — крошечные, жалкие души, мутные, как грязная вода. Одно движение, короткое усилие — и они вырывались наружу, с тихим, почти неслышным треском, оставляя тело обмякшим.

Я прятал добычу автоматически, рассовывая сгустки в карманы формы и подсумки. Никто не замечал. В суматохе боя все были слишком заняты, чтобы следить за чужими руками. Для них я просто быстро, точно и слишком эффективно бился, чтобы вызывать вопросы.

Один из ящеров прыгнул на меня сбоку, сбил с ног гвардейца рядом. Я шагнул навстречу, перехватив его в воздухе. Тварь дёрнулась, царапая мне нагрудник, но через мгновение её глаза потускнели, а тело тяжело рухнуло к моим ногам.

Ещё один, ещё.

Их было много, но не настолько, чтобы это стало проблемой. Они брали числом, а не умением, и отряд постепенно теснил их назад, вглубь тоннеля.

Я слышал тяжёлое дыхание людей, крики раненых, но всё это проходило фоном. Цель становилась всё ближе, и каждая вырванная душа лишь усилит меня. Когда последний из мелких демонов затих на камнях, шахта наполнилась тишиной, прерываемой лишь мерным падением капель воды и сдавленными стонами гвардейцев.

— Зачистили… — выдохнул кто-то сзади, не веря собственным словам.

Я выпрямился, оглядывая проход впереди. Это было только начало. Я чувствовал, что глубже добыча куда ценнее. Не думаю, что хоть один из отрядов добирался туда прежде.

Офицер не дал долгой передышки. Осмотрел раненых, выслушал доклады, выругался сквозь зубы и махнул рукой следовать за ним, будто всё происходящее было лишь досадной задержкой. Спорить никто не стал.

Ходы сузились, потолок местами уходил вверх так резко, что свет кристаллов терялся во тьме, а под ногами начинались провалы. Здесь уже не было ровного камня: вместо него тянулись узкие тропы, вырубленные прямо в стенах, навесные мостки из старых балок и цепей, раскачивающиеся от каждого шага. Под нами зияли расщелины, уходящие в неизвестную глубину, откуда тянуло холодом и влажным, затхлым дыханием. Камни иногда осыпались вниз с тихим, бесконечно долгим эхом, и никто не решался проверять, есть ли там дно.

Гвардейцы двигались осторожнее, плотнее друг к другу; страх начинал проступать даже у самых самоуверенных. Офицер постоянно напоминал смотреть под ноги, не сходить с троп и не шуметь. Я шёл спокойно, будто подобные места были для меня привычны, и это, кажется, лишь укрепляло мою маску опытного бойца.

Ящероподобные твари попадались и здесь, выползая из боковых ходов и трещин, но теперь они были поодиночке или мелкими группами. Гвардейцы уже не паниковали: действовали слаженно и быстро. Клинки вспарывали чешуйчатые тела, копья пригвождали тварей к стенам, и вскоре всё снова замирало. Я не вмешивался без нужды, позволяя людям делать свою работу, забирая души лишь тогда, когда никто не смотрел. Карманы становились тяжелее от «жемчужин», но движения оставались лёгкими.

Внезапно раздался грохот.

Сначала я почувствовал телом короткую, резкую вибрацию в камне под ногами, будто сама гора вздрогнула в попытке выдохнуть. Затем звук догнал ощущение: глухой, тяжёлый удар, прокатившийся по шахтам волной. Задребезжали балки, натянулись цепи мостов и с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то в стороне явно рванул газ — чья-то ошибка, роковое «авось». Эхо катилось долго, множилось, ломалось о стены, и вместе с ним пришло движение.

Ящеры полезли отовсюду. Картина сложилась ясная и неприятная: мы влезли в муравейник, и кто-то потревожил его ядро. Крики людей, команды офицеров, звон металла — всё смешалось в один плотный шум, на фоне которого твари двигались слишком быстро, слишком слаженно для безмозглых созданий. Их стало больше, и они уже не бросались вслепую, а пытались отрезать нам пути отступления, прижимая к краям троп.

— Держать строй! — рявкнул офицер, перекрывая хаос. — Не отступать!

И тогда вышла она.

Сначала показалась, что это лишь огромная, неровная тень. Потом камень затрещал, балки застонали, и из бокового зала, где раньше никого не было, выползло нечто настолько массивное, что шахта показалась тесной. Громадная ящерица, покрытая толстой, бугристой чешуёй, с раздутым брюхом и множеством уродливых наростов вдоль позвоночника, из которых сочилась вязкая, тёмная слизь. Матка. Её тяжёлое, как работа кузнечных мехов, дыхание было слышно даже с расстояния. Вокруг неё ящеры метались иначе, возбуждённо, словно повинуясь немому приказу.

— По крупной! — крикнул офицер, и один из гвардейцев, охваченный пылом или ужасом, рванул вперёд первым.

Он не рассчитал. Удар был быстрым и страшно простым: матка дёрнула головой, и массивный хвост описал дугу, сметая всё на своём пути. Гвардейца швырнуло, как куклу. Он ударился о стену и исчез из виду в пропасти, а вместе с этим что-то в отряде надломилось. В этот миг пол под ногами снова содрогнулся, старый навесной мост дёрнулся, и я понял, что стою слишком близко к краю.

Следующий толчок оказался сильнее. Настил ушёл из-под ног, и я полетел вниз, успев лишь инстинктивно ухватиться за цепь. Мир перевернулся, воздух вышибло из лёгких, ладони обожгло острой болью, а подо мной разверзлось ущелье — тёмное, бездонное, с эхом, в котором тонули крики и рёв твари. Я повис на мосту, цепляясь пальцами за холодный металл, и чувствовал, как он раскачивается, а каждая секунда вытягивает из рук силу.