Тень Элларии

Я опустила ладонь на камень, ощутив его поддерживающий жар, ина мгновение перед глазами всплыло лицо Ноа: его взгляд, его голос, обещание,сказанное шёпотом у моря. Сердце сжалось, но вместе с этим пришла страннаяуверенность.

— Очень, — ответила я.

Больше возражений не последовало.Кулон остался на месте, скрытый в вырезе платья, словно маленькая тайна,которую я уносила с собой в этот зал, полный чужих ожиданий.

Когда приготовления завершились, двери распахнулись, и в покоивошла матушка. Она окинула меня внимательным взором, задержавшись на лице, на осанке,на деталях образа. На секунду мне почудилось, что она заметила цепочку, но если и так — она ничего несказала, лишь едва заметно кивнула.

— Пойдём, — произнесла она спокойно. —Тебя ждут.

Мы вошли в главный зал вместе. Гул голосов мгновенно стих, идесятки взглядов устремились в нашу сторону. Свет массивных люстр отражался в золоте, стекле и камнях, воздух былнаполнен ароматами духов и свежих цветов. Люди улыбались, кланялись,перешёптывались, оценивая каждый мой шаг, каждое движение, будто я была неживым человеком, а частью тщательно продуманного представления.

Матушка держала меня под рукууверенно, словно велане дочь, а символ будущего.Я шла рядом, сохраняя ровное дыхание и заученнуюулыбку, чувствуя, как кулон согревает кожу и не даётмне раствориться в этом фальшивомблеске окончательно.

Где-то глубоко, под звуками оркестра иприветственными речами, жила осознанная мысль: этот зал — лишь одна издорог, и что есть другая, гораздо более опасная и живая, по которой я ужесделала первый шаг.

Матушка не дала мне ни минутыпередышки. Стоило музыке смениться, агости окончательно освоились в зале, как она мягко, но настойчиво повела менявперёд, останавливаясь узнатных семей. Я ещё не успела осмотреться, как передо мной уже стоялпервый юноша. Высокий, ухоженный, с идеально выверенной улыбкой и взглядом, вкотором читалась уверенность человека, привыкшего к вниманию.

— Виолетта, — произнесла матушкаровным, светским тоном, — позволь представить тебе лорда Эдмара Вальденского.Его семья владеет землями наюге, а его отец — член Королевского совета.

— Честь для меня, — Эдмар слегкапоклонился и взял мою руку, коснувшись её губами чуть дольше дозволенного.— О вас при дворе ходят самыелестные слухи.

— Надеюсь, не все, — улыбнулась я вответ, стараясь говорить легко.

Он рассмеялся, явно приняв это закокетство, и принялся увлечённо рассказывать о предстоящей охоте, оновых поставках вина, о том, как быстро меняется жизнь в столице. Я слушала,кивала, отвечала коротко и вежливо, но душу наполняластранная пустота, словно всё это происходит не со мной. Егосмех, лёгкий, уверенный ичересчур отрепетированный, вдруг болезненно напомнил мне того, ктосейчас очень далеко.

Мы не задержались. Уже через паруминут матушка тактичновмешалась:

— Прошу простить нас, лорд Эдмар.Виолетта сегодня нарасхват.

Следующим оказался молодой виконт смягкими манерами и преувеличенносерьёзным выражением лица. Но егоглаза… Зелёные…

— Виолетта, — он говорил тихо иаккуратно, точнобоялся сказать лишнее. — Я слышал,вы покровительствуете искусствам?

— Я люблю рисовать, — ответила ячестно.

— Прекрасно! — оживился он. — В моёмдоме есть небольшая галерея, возможно, вам было бы любопытно…

Матушка снова улыбалась, кивала,поддерживала разговор, а я вдруг поймала себя на том, что сравниваю их всех сНоа. Его неловкую прямоту — с этими отточенными фразами. Его тяжелое молчание — с их бесконечными, безопасными речами. От этих мыслей стало только тревожнее.

Юноши сменяли друг друга: один рассуждал о политике и выгодных союзах,другой о путешествиях и заморских землях, третий делал комплименты моемуплатью и осанке. Все они были достойными, правильными, подходящими… и одинаково чужими.

Ксередине вечера воздух в зале стал невыносимым. Музыка била по нервам, светказался избыточным, а улыбка на лице — нарисованной.

— Матушка, — я осторожно потянула еёза руку, когда мы на миг остались в стороне, — можноспросить?

Она повернулась ко мне тотчас, будто ждала этого вопроса.

— Зачем всё это? — тихо спросила я, стараясь скрыть волнение. — Все эти знакомства… именносегодня.

Матушкавнимательно посмотрела на меня, сбросив светскую маску. В её глазах промелькнулаусталость, смешанная с непоколебимой решимостью.

— Потому что тебе пора, Виолетта, —сказала она спокойно. — Пора задумываться о будущем.

— О будущем… — эхом отозвалась я.

— О партии, — уточнила она мягко. —Ты взрослая, образованная девушка. Я хочу, чтобы у тебя был выбор, пока он ещё существует.

— А если… — я запнулась, подбираяслова, — если я не хочу выбирать так?

Матушка чуть нахмурилась, но голосеё остался бесстрастным:

— Как «так»? — переспросила она, слегка приподнявбровь. — Это жизнь при дворе. Она требует своих жертв.

Я уже собиралась ответить, норазговор оборвался сам собой. Матушка выпрямилась, её взгляд скользнул мне заплечо, и на лице мгновеннозастыла та самая безупречная, отточенная улыбка, которую я знала с колыбели.

— Ваше Высочество, — произнесла она,слегка склонив голову в знак почтения.

Я обернулась. К нам шёл Корнелиус.

Он выгляделбезукоризненно: тёмный камзол с серебряной вышивкой выгодно подчеркивал еговыправку. Иссиня-чёрные волосы на фоне мертвенно-бледной кожи лишь сильнеевыделяли его аристократичность, придавая облику ту самую холодную суровость, которой такгордилась королевская династия.

— Виолетта, — он улыбнулся мнепривычной, лениво-обаятельной улыбкой. — Позволишь украсть тебя у матушки хотя бы на один танец?

Матушка посмотрела на меня содобрением, будто этот выбор был единственно верным и самым безопасным из всехвозможных.

— Разумеется, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь.

Мы вышли на середину зала, и музыкаплавно подхватила нас. Корнелиус вёл уверенно, легко, почти не глядя под ноги. Казалось, онмог бы танцевать и с закрытыми глазами. Я поймаласебя на мысли о том, как когда-то, много лет назад, мы кружились так же, смеясьи сбиваясь с ритма. Мне было всего пять, я только появилась при дворе, и онподшучивал над моей неловкостью, таскал за косы и ворчал, что я наступаю ему наноги нарочно.

Теперь между нами пролегла дистанция, выверенная и ледяная. Рядом с ним дышалосьтяжело, словно на грудь осела невидимая пыль веков.

— Ты давно держишься отстранённо, — заметила я негромко, когда музыка позволила.— С чего вдруг решил подойти сейчас?

— Прости, — отозвался он без тени раскаяния. — Королевские дела съедают всёсвободное время. Отец решил, что пора коватьиз меня не просто наследника, аправителя. Уроки, советы, бесконечные аудиенции… Иногда я забываю, какой сегодня день.

— Звучит утомительно, — обронила я.

— Зато полезно, — пожал он плечами.— В отличие от балов и улыбок.

Я чуть сильнее сжала его плечо,чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Меня сегодня пытаются сосватать, —призналась я, понизив голос. — Одного за другим. Чувствую себя… товаром навитрине.

Он коротко рассмеялся.

— Тебе ещё повезло, — сказалКорнелиус, наконец взглянув на меня прямо. — С тобой хотя бы ведут диалог.

— Тебя ведь не пытаются женить, —вырвалось у меня. — Ты наследник, принц… тебе дают время.

В его взгляде мелькнулочто-то острое и насмешливое.

— Какая ты всё-таки наивная,Виолетта, — произнёс он тихо. — Меня не женят не потому, что берегут моичувства. Меня берегут для сделки. Для чего-то куда более важного.

— А как же… чувства? Любовь?..

Он наклонился чуть ближе, будтоделился опаснойтайной.

— Любовь при дворе неимеет цены. Она — балласт. Роскошь, которую позволено иметьлишь тем, кто уже всё потерял или, наоборот, всё контролирует.

Музыка смолкла, и танец подошёл кконцу. Он отпустил мою руку так же легко, как взял, и снова надел привычнуюмаску беззаботного принца.

— Но не переживай, — добавил он ужегромче. — Ты справишься. Ты всегда была сильнее, чем кажешься.

Я улыбнулась в ответ, потому что такдиктовал этикет.Но сердце словно тронул иней.

Глава 17. Ноа

Дорога на запад оказалась долгой.Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняетсяпейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздухстановился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывковразговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро

Дальше были попутки и кареты. Купцы,гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горыещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там,где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, курткапропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости.

Где-то между последней каретой ипервым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавноотзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная,холодная, знакомая, как застарелаярана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желаниеоглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всёостальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще.

Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словновырубленный из самой породы, на границе с Мираданом. Узкие улицы, ступени, уходящиевверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами.Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим:двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливоскрипят на ветру. На главной площади— гвардия.Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я неувидел вовсе. Эвакуация прошла основательно.

— Дальше не проходи, — окликнул менягвардеец у въезда, крепкиймужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт.

— Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув насумку. — Отправили на усиление.

Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанныхгрязью сапогах, хмыкнул.

— Документы?

— В дороге потерял, — сказал я без тенисмущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только радбуду. Толькообъясняй потом капитану, почему людей не хватает.

Он помолчал, явно взвешивая, стоитли связываться, потом махнул рукой.

— Иди к штабу. Только не мешайся под ногами.

Я прошёл дальше, делая вид, что мнездесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно,бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, водном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены.Разговор у них был никчемныйи злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще нетрогали.

— Слышал, — говорил один, — они непо плану полезли так глубоко.

— А нам потом разгребать, — буркнул второй. —Если бы не платили…

Они даже не успели понять, чтопроисходит. Уро сработал быстро, без крови и лишнего шума. Я не убивал, а лишьусыпил, аккуратно уложив за ящики. Форма подошла почти идеально: плотная кофта,пояс, легкий нагрудник, наколенники и наручи. Я спрятал свои вещи, наделчужие и, глядя на отражение в тёмном стекле ближайшего дома, отметил, как легкоснова раствориться втолпе.

У штаба меня окликнули почти сразу.

— Эй, ты! Новенький?

— Да, — ответил я. — Прибыл сегодня.

— Вовремя, — усмехнулся офицер со знаками отличия на плечах. — Завтра выдвигаемся к шахтам. Еслиповезёт — отделаемся зачисткой…— он не договорил и лишь махнул рукой.

Я кивнул, принимая правила игры.Где-то под этим камнем уже шевелилось то, за чем я пришёл.

Ночь я провёл в одной из палаток наокраине лагеря, среди чужих храпящих тел и запаха сырой ткани, кожи и дешёвоготабака. Сон был поверхностным и рваным. И подутро я просто открыл глаза, будто ине спал вовсе. Снаружи уже слышались шаги, металлический звон и приглушённые команды.

Я вышел вместе со всеми,подстраиваясь под общий ритм. Построение показалось хаотичным, но в этом быласвоя система: старшие выкрикивали имена, новобранцев ставили ближе к центру,другие держались по краям, ближе к офицерам. Я встал так, чтобы не выделяться: спина ровно, взглядпрямо. Привычка наблюдать и копировать сработала безотказно.

Нас разбили на отряды и коротко обозначили задачу: разведка подступов к шахтам,проверка тоннелей, сопровождение инженеров, зачистка. Слово «демоны» звучало сухо, почти буднично, но ячувствовал, как напряжение скользит между людьми, как оно скапливается вжестах, в слишком резких поворотах головы и вымученных шутках.

За завтраком давали жидкую кашу и чёрствый хлеб. Я только сел, когда рядомопустился парень лет двадцати с лишним. Широкоплечий,светловолосый, с цепким взглядом, который он старательно делал уверенным. Онкивнул мне, отламывая край хлеба.

— Ты новенький, да? — спросил он какбы между делом. — Но выглядишь… не как остальные.

— Это как? — отозвался я спокойно.

— Ну, — он усмехнулся, — какбывалый. Собранный.Не дёргаешься.

— Привычка, — коротко ответил я.

Оноживился и наклонился ближе,понизив голос.

— Ты демонов раньше видел?Настоящих, не на картинках.

— Видел, — сказал я, не вдаваясь вподробности.

Парень на секунду замер, потомхмыкнул ивыпрямился, явно стараясь сохранитьбраваду.

— А я вот нет, — признался он и тут же добавил поспешнее: — Нои не боюсь. Чего их бояться? Железо, огонь — и всё.

Язаметил, как он сжимает ложку до белых костяшек, как на миг у него сбиваетсядыхание.

— Конечно, — кивнул я. — Боятьсясмысла нет.

Он улыбнулся, довольный поддержкой,и принялся за кашу, болтая уже о пустяках: о доме, о том, как обещал материвернуться с деньгами, о том, что если всё быстро закончится, может, и незадержатся тут надолго. Я слушал вполуха, запоминая имена и интонации. Эти люди ещё не знали,что их ждёт под землёй. А я знал.

Когда нас подняли и повели к выходуиз лагеря, я поправил ремень, проверил меч, клинки в рукавах, браслеты самулетами на запястьях, и снова растворился в строю. Огнестрельное оружиеникому не выдавали.

К полудню мы вышли за пределы городаи углубились в горы. Каменистая местность быстро сменила последние следы дорог:тропы стали узкими, обрывистыми, а воздух — сухим и тяжёлым. Склоны нависали над нами, сдавливая пространство, и каждый звукразносился глухим эхом, заставляя людей невольно говорить тише.

Когда впереди показалось ущелье, стройзамедлился. Там, внизу, темнели входы в шахты. Они выглядели как рваные пасти вкамне, грубо обрамленные человеческой рукой и старыми подпорками. Я мгновенно почувствовал это место: воздух был неправильным, плотным,насыщенным чем-то.

— Стой! — рявкнул офицер впереди, вскидываяруку. Отряд замер. — С этого момента никаких огней. Здесь один чих — и рванёт так,что костей не соберём. Газ. Всё долой.

По рядам прокатился ропот. Кто-тонехотя вытаскивал из карманов спички и бросал их в каменную расщелину, кто-торугался вполголоса, кто-то нервно смеялся, стараясь скрыть дрожь. Парень с завтрака, тот самый, что кичился храбростью,побледнел и торопливо высыпал содержимое подсумка, избегая смотреть вниз, вущелье.

— Дышим ровно, — продолжал офицеруже тише.— Не идти вперёд без приказа. Если услышите шипение или почувствуете посторонний запах — тотчасдокладывать. И главное: не геройствовать.

Я молча кивнул вместе со всеми ишагнул вперёд, когда строй снова двинулся. Спуск был крутым, ноги скользили поосыпи, мелкие камни летели вниз, срываясь в темноту.

Когда мы подошли к зеву шахты,холодный воздух ударил в лицо, смешанный с сыростью и тем самым газом, откоторого першило в горле. Людипереглядывались, крепче перехватывали оружие. В их глазах постепенно проступал первобытный страх.

Мы заходили цепочкой. Света не было, лишь редкие тусклыекристаллы в стенах, оставшиеся со времён добычи, давали призрачное голубоватоесияние. Его едва хватало, чтобы различатьсилуэты впереди. Воздух здесь был ещё тяжелее, ондавил на рёбра, и каждый вдох отзывалсяжжением в горле. Камень под ногамибыл влажным, скользким;пахло плесенью, газом и чем-то живым и звериным.

Мы не успели пройти и пары десятковшагов, как раздалось шуршание. Сначала тихое, почти неразличимое, будто покамню провели когтями, затем — множество звуков сразу, словно вся тьма зашевелилась. Кто-то из гвардейцев выругалсявполголоса, кто-то резко остановился, сжимая копьё. Офицер поднял руку, но былоуже поздно.

Из темноты выползли они.Ящероподобные, приземистые, с вытянутыми мордами и узкими, отражающими светглазами. Их кожа была чешуйчатой, серо-бурой, словно сама скала породила этихтварей. Они не рычали и не управляли потоками, а просто двигались резко, дёргано, бросаясь вперёд стаей. Когти скрежетали о камень, пастищёлкали, и в этом было что-то особенно мерзкое. Никакой осмысленной ярости, лишь тупой инстинкт.

— Контакт! — заорал кто-то, и стройрассыпался.

Гвардейцы ударили первыми. Стальвошла в плоть, раздалиськрики. Я двинулся вместе с ними, но иначе. Для меня всё происходящеебыло до смешного простым. Я уклонялся от когтей, хватал тварей за головы, загрудные клетки. Втот миг, когда они билисьв моих руках, я ощущал их нутро — крошечные, жалкие души,мутные, как грязная вода. Одно движение, короткое усилие — и они вырывались наружу, с тихим,почти неслышным треском, оставляя тело обмякшим.

Я прятал добычу автоматически, рассовывая сгустки в карманы формы и подсумки. Никто не замечал. Всуматохе боя все были слишком заняты, чтобы следить за чужими руками. Для них япросто быстро, точно и слишком эффективно бился, чтобы вызывать вопросы.

Один из ящеров прыгнул на менясбоку, сбил с ног гвардейца рядом. Я шагнул навстречу, перехватив его в воздухе. Тварьдёрнулась, царапая мне нагрудник, но через мгновение её глаза потускнели, атело тяжело рухнуло к моим ногам.

Ещё один, ещё.

Их было много, но не настолько,чтобы это стало проблемой. Они брали числом, а не умением, и отряд постепеннотеснил их назад, вглубь тоннеля.

Я слышал тяжёлое дыхание людей,крики раненых, но всё это проходило фоном. Цель становилась всё ближе,и каждая вырванная душа лишьусилит меня.Когда последний измелких демонов затих на камнях,шахта наполнилась тишиной,прерываемой лишь мерным падением капель воды и сдавленными стонами гвардейцев.

— Зачистили… — выдохнул кто-тосзади, не веря собственным словам.

Я выпрямился, оглядывая проход впереди. Это было тольконачало. Я чувствовал, что глубже добыча куда ценнее.Не думаю, что хоть один из отрядовдобирался туда прежде.

Офицер не дал долгой передышки.Осмотрел раненых, выслушал доклады, выругался сквозь зубы и махнул рукой следовать за ним, будто всё происходящее было лишьдосадной задержкой. Споритьникто не стал.

Ходы сузились, потолок местамиуходил вверх так резко, что свет кристаллов терялся во тьме, а под ногаминачинались провалы. Здесь уже не было ровного камня: вместо него тянулись узкие тропы,вырубленные прямо в стенах, навесные мостки из старых балок и цепей,раскачивающиеся от каждого шага. Под нами зияли расщелины, уходящие внеизвестную глубину, откуда тянуло холодом и влажным, затхлым дыханием. Камнииногда осыпались вниз с тихим, бесконечно долгим эхом, и никто не решалсяпроверять, есть ли там дно.

Гвардейцы двигались осторожнее,плотнее друг к другу;страх начинал проступать даже у самых самоуверенных. Офицер постоянно напоминалсмотреть под ноги, не сходить с троп и не шуметь. Я шёл спокойно, будтоподобные места были для меня привычны, и это, кажется, лишь укрепляло мою маскуопытного бойца.

Ящероподобные твари попадались издесь, выползая из боковых ходов и трещин, но теперь они были поодиночке илимелкими группами. Гвардейцы уже не паниковали: действовали слаженно и быстро. Клинки вспарывали чешуйчатые тела,копья пригвождали тварей к стенам, и вскоре всё снова замирало. Я не вмешивалсябез нужды, позволяя людям делать свою работу, забирая души лишь тогда, когданикто не смотрел. Карманы становились тяжелее от «жемчужин», но движения оставалисьлёгкими.

Внезапно раздался грохот.

Сначала я почувствовал теломкороткую, резкую вибрацию в камне под ногами, будто сама гора вздрогнула в попытке выдохнуть. Затем звук догнал ощущение: глухой, тяжёлый удар, прокатившийся пошахтам волной. Задребезжалибалки, натянулись цепи мостов и с потолка посыпалась каменная крошка. Где-то встороне явнорванул газ — чья-то ошибка, роковое «авось». Эхо катилось долго, множилось, ломалось о стены, ивместе с ним пришло движение.

Ящеры полезли отовсюду. Картинасложилась ясная и неприятная: мы влезли в муравейник, и кто-то потревожилего ядро. Крики людей, команды офицеров, звон металла — всё смешалось в одинплотный шум, на фоне которого твари двигались слишком быстро, слишком слаженнодля безмозглых созданий. Ихстало больше, и они уже не бросались вслепую, а пытались отрезать нам путиотступления, прижимая к краям троп.

— Держать строй! — рявкнул офицер,перекрывая хаос. — Не отступать!

И тогда вышла она.

Сначалапоказалась, что это лишь огромная,неровная тень. Потом камень затрещал, балки застонали, и из боковогозала, где раньше никого не было, выползло нечто настолько массивное, что шахта показалась тесной. Громадная ящерица, покрытаятолстой, бугристой чешуёй, с раздутым брюхом и множеством уродливых наростоввдоль позвоночника, из которых сочилась вязкая, тёмная слизь. Матка. Её тяжёлое, как работа кузнечныхмехов, дыханиебыло слышно даже с расстояния.Вокруг неё ящеры метались иначе,возбуждённо, словно повинуясь немому приказу.

— По крупной! — крикнул офицер, иодин из гвардейцев, охваченный пылом илиужасом, рванул вперёд первым.

Он не рассчитал. Удар был быстрым истрашно простым: матка дёрнула головой, и массивный хвост описал дугу, сметаявсё на своём пути. Гвардейца швырнуло, как куклу. Онударился о стену и исчез из виду в пропасти,а вместе с этим что-то в отряде надломилось. В этот миг пол под ногами снова содрогнулся, старый навесной мостдёрнулся, и я понял, что стою слишком близко к краю.

Следующий толчок оказался сильнее. Настил ушёл из-под ног, и я полетел вниз, успев лишь инстинктивно ухватитьсяза цепь. Мир перевернулся, воздухвышибло из лёгких, ладони обожгло острой болью, а подо мной разверзлосьущелье — тёмное, бездонное, с эхом, в котором тонули крики и рёв твари. Я повисна мосту, цепляясь пальцами за холодный металл, и чувствовал, как он раскачивается, а каждая секунда вытягивает из руксилу.

Я попытался подтянуться, вжатьлокоть в край настила, найти хоть какую-то опору, но пальцы скользили, а мышцыуже начинали дрожать от перенапряжения. Мост раскачивался всё сильнее, цепизвенели, будто насмехаясь, и именно в этот момент из тьмы полезли мелкие ящеры.Они цеплялись за балки, за верёвки, за мои сапоги. Шипели, клацали зубами, тянули вниз,добавляя лишний вес и хаос. Один ухватился за рукав, другой полоснул когтями попредплечью. Яедва не разжал пальцы, когда резкая боль прошла через руку.

Я зло и упрямо потянулся снова, но вместо привычнойпустоты внутри вдруг что-то сдвинулось. Перед глазами вспыхнуло не каменноеущелье, а совсем другое: залитое солнцем побережье, светлая комната, прикосновения тёплых ладоней,кулон на тонкой шее. Виолетта. Её голос,её смех, её «обещай». От этой мыслипо телу разлилось неприятное, вязкое ощущение, словно кто-то сжалсердце и резко дёрнул. Я не имел права здесь висеть. Не имел права сорваться.Не имел права бесследноисчезнуть.

И вот тогда накрыла настоящая, животная паника. Дыхание сбилось, грудь сдавило,пальцы начали неметь. Каждая попытка подняться наверх сталаотчаянной, неровной и слишком резкой. Я дёргался, тратил силывпустую, слышал собственное хриплое дыхание громче всего остального. Страх, густой и липкий, лез в голову:если сейчас, если здесь — то всё. Никакой цели, никакой мести, никакой дорогиназад.

— Эй! Держись! — крик прорезал шум,резкий и живой.

Я поднял голову и сквозь пелену увидел его — того самого парня, скоторым мы сидели утром. Лицо грязное, в крови, глаза расширены от ужаса, норешимость в них была подлинной. Он не раздумывал. Подполз к краю,отбил ударом сапога ящера, что тянул меня за руку, и, рыча от напряжения,ухватил меня за воротник.

— Давай! Сейчас! — крикнул он, и вэтот момент я зацепился за его голос, как за последнюю опору.

Я рванулся вверх, вложив в движениевсё, что осталось, и даже больше. Цепь болезненно врезалась в ладонь, но потом настил оказалсяпод грудью, и чужие руки вытянулименя на мост. Яперекатился, судорожно втянул воздух и несколько секунд просто лежал,уставившись в камень, пока мир переставал вращаться. А вокруг продолжался хаос.