Тень Элларии

Глава 19. Ноа

С тех пор как я покинул Кардхельм,дорога перестала быть чем-то конкретным. Я не считал дни и не запоминалназвания городов… Они сливались в одно полотно из камня, пыли, крыш и лиц. Япоявлялся, делал то, зачем пришёл, и уходил дальше. Демоны попадались часто:мелкие, наглые, иногда опасные, иногда жалкие. Я научился чувствовать их заранее,ещё до того, как они показывались на глаза; научился ощущать искажение пространства,дрожь воздуха и тот самыйнеприятный гул в груди. Души завоевывались легко, чересчур легко, и с каждой новой во мне накапливалось всё большесилы.

Я чувствовал это телом. Силы больше не рвали меня изнутри, не вызывали прежнего сопротивления. Наоборот — подчинялись охотно, будто всегда было частью естества. Я мог долго удерживать потоки, менять их форму,экспериментировать, пробовать то, что раньше казалось невозможным. Огоньслушался без усилия, движение предметов стало почти рефлексом, а энергия текларовно. Иногда я ловил себя на том, что улыбаюсь, когда получается что-то новое,и тут же одёргивал себя, возвращая привычную сосредоточенность. ВлияниеВиолетты теперь всегда было со мной, как якорь.

Чем дальше на север я уходил, темсуровее становилась земля. Дороги редели, а леса менялись: они становились тёмными, глухими и нетронутыми. Здесь кроны сплетались так тесно, что днём свет едвапробивался к корням, а ночью мрак становился плотным и вязким. Воздух,пропитанный сыростью и запахом древнего мха, казался не совсем живым. Именноздесь, если верить дневнику ведьмы, находилось одно из хранилищ.

Я ночевал прямо в чаще. Больше для тепла, чем для света, разводил слабый огонь, укрывался плащом и прислушивался кзвукам вокруг. Лес не былпустым, но сквозь треск веток я улавливал иное: слабое эхо, словно в почвекто-то оставил след, который не до конца стёрло время. Оно манило, заставляязабывать о холоде.

Очередное утро. Я вновь перелистал страницыдневника, выученные почти наизусть. Ведьма писала путано, но картинаскладывалась ясная. Хранилище было не просто тайником, а узлом, где энергияконсервировалась десятилетиями. Такиеместа не создавались случайно. Их выбирали долго, выверяя линии силы, особенности земли,дыхание мира. И если я прав, то я уже был близко.

Холод пробирал до костей, но в мыслях царило спокойно. Пустота, привычная инадёжная, занимала своё место. Мысли о Виолетте всплывали всё реже, будто язапирал их глубже с каждым днём, оставляя лишь отдалённый след, который немешал идти.

Я затушил огонь, поднялся инаправился дальше, вглубь леса. Каждый шаг отдавался глухим хрустом старойлиствы. Я шёл медленно, настороженно оглядываясь: вэтих землях люди бывали крайне редко. Я размышлял о том, что могу найти.И именно тогда я почувствовал чужое присутствие: тяжёлое, хищное, скользящее междудеревьями параллельно моему пути.

Существоне спешило. Это ощущалось мгновенно. Оно не бросалось в атаку, а выжидало и оценивало. Лес будто затаил дыхание. Я остановился, медленно повернул голову, имежду стволами вспыхнули глаза. Янтарные,слишком умные для обычного зверя. Высокий и жилистый демонический волк вышел на свет безстраха. У него были вытянутая морда и тень, что двигалась не совсемсинхронно с телом, словно жила своей жизнью.

И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Не рефлекс, а память.

Я уже видел такое. Давным-давно,когда был чересчур мал, чтобы понимать, что происходит. Лес тогда был другимили, может, таким же —просто я был другим. Маленьким, худым, в рваной одежде, с постоянным голодом,который не был обычным. Я помнил холодные ночи и этих же самых созданий, выходящих ко мне из тьмы. Они приходили сами. Один задругим. Будто мир подсовывал мне пищу, проверяя, сколько ещё я протяну.

Я не искал демонов тогда. Я простожил. А они нападали. И каждый раз, когда клыки и когти летели ко мне, происходило нечтостранное… Видимо, инстинкты, которые у обычныхлюдей притуплены, вырывались наружу.Еда буквально шла ко мне в руки. Я выживал не потому, что был умным илисильным, а потому, что мир почему-то решил меня не отпускать.

Волкнизко и предупреждающе зарычал и сделал шаг вперёд, возвращая меняв настоящее. Я выпрямился, ощущая, как по венам течет привычное спокойствие.Никаких эмоций. Только ясность. Я даже не вытащил оружие. Не было нужды.

Я отошел назад и двинулся дальше.Мелкий демон не стоил моего внимания и времени.

Сумерки опустились быстро, будто лесустал терпеть свет и погасил его. Между стволами сгустилсямрак, земля словно растворилась в темноте, и идти дальше стало бессмысленно.Я замедлился, оглядываясь, когда среди деревьев проступил силуэт старой хижины. Она была перекошенной, вросшей в землю,словно лес давно считал её своей. Потемневшие брёвна, крыша, просевшая подмхом, крошечные окна без стекла, затянутые паутиной. Человеческая работа,забытая и пережившая своих хозяев. Лучшего укрытия на ночь и не придумать.

Внутри пахло сыростью, хвоей и застарелым дымом. Пол проваливался под ногами, в углу валялись остаткикакой-то мебели, давно превратившейся в труху. Я расчистил место у стены,проверил потолок, убедившись, что крыша не рухнет мне на голову, и развёлслабый огонь в остатках очага. Пламя было маленьким, скупым, но хватало, чтобыдать немного тепла. Я сел, прислонившись спиной к бревну, и позволил себе навремя отключиться.

Проснулся я резко, словно кто-тодёрнул за невидимую нить. Сон оборвался без перехода, и первое, что я услышал — это глухой, рваный, с хрипом и влажным сопениемзвук, от которого по коже прошёл холод. Снаружи двигалось нечто массивное,из-за чего земля под хижиной едва заметноподрагивала. Затемпоследовал удар. Не случайный, не проверочный, а целенаправленный и злой. Стены скрипнули, с потолкапосыпалась крошка.

Я бесшумно поднялся, погасил огоньдвижением руки и замер, прислушиваясь. Снаружи раздался низкий, тянущийся,пропитанный яростью и голодом рёв. Это был не крик обычного зверя. В нёмчувствовалась искажённая суть. Хижину снова тряхнуло, брёвна застонали, дверь затрещала,едва удерживаясь на сгнивших петлях.

Я подошёл к окну и осторожновыглянул. Лес за пределами хижины тонул в полумраке, но даже этого светахватило, чтобы разглядеть его... Демоническиймедведь стоялв нескольких шагах от входа, огромный, выше лошади, с перекошенным крупнымтелом и шерстью, будто пропитанной сажей. Глаза горели мутным белым светом,пасть была слишком широкой, с неровными клыками, а дыхание выходило облакамипара.

Он бился о дверь снова и снова, неспеша, зная, что время на его стороне. Не зверь, а осадная машина, ведомая лишьяростью.

Хижина не выдержит долго. Это былоочевидно. Я отступил от окна и бросился к сумке, выуживая из неё револьвер, чтоприкупил недавно. Кинжалом такую тварь не взять. Я сорвал задвижку с двери ивыскользнул наружу, едва успев отскочить в сторону, когда медведь с рёвомпроломил стену, будто она была сложена из гнилых веток, а не брёвен.

Я выстрелил почти в упор. Грохотразорвал тишину леса, вспышка осветила перекошенную морду. Пуля вошла точно в голову, но ничего не произошло. Демон лишь дёрнул шеей, будто егоукусило насекомое, и заревел так, что у меня заложило уши. В следующий миг онрванулся вперёд, и я понял: это не охота, это погоня.

Я отскочил, выстрелил ещё раз, потомещё, целясь в грудь, в суставы, в глаза, но каждое попадание лишь подстёгивалоего ярость. Он шёл напролом, сметая кусты и валежник, ломая деревья,будто лес был декорацией, а не препятствием. Это не рядовой демон.

Я отбросил револьвер и призвал кинжалы, позволив энергии поднятьих в воздух. Лезвия полетеливперёд, вонзаясь в шею, бока, лапы,оставляя чёрные, дымящиеся раны, но тварь будто не чувствовала боли. Я добавил жара: пламя вспыхнуло, обвило его тело, выжгло шерсть и наполнило воздух смрадом горелой плоти, но медведь лишьвзревел и ударил лапой, отбрасывая меня в сторону. Я перекатился, едва избежавклыков, и почувствовал, как по венам впервые за долгое время ползёт не холоднаяясность, а что-то липкое и неприятное. Страх.

— Уро! — выдохнул я.

Змей сорвался с моей руки багровойтенью, вцепился в загривок демона, впрыскивая яд и свою долюсилы. Медведь взбесился окончательно: он заметался, врезался востатки хижины, превращая её в груду щепок и пыли. Удар за ударом, рёв зарёвом, и вдруг когти настигли меня. Они прошли по руке, точно раскалённоежелезо, разорвали ткань и плоть. Вспыхнула ослепляющая боль, выбивая дыхание. Я отшатнулся. Кровь тёплой струёй залила ладонь.

Хижина рухнула, погребя под собойвсё, что ещё секунду назад служило укрытием. Я отступал, сжимая раненую руку. Впервыеза долгие месяцы ситуация выходитиз-под контроля. Демон не умирал, не замедлялся и не слабел. Он был живым воплощениемтупой, неостановимой силы, и в его пылающих глазах был только, как мнеказалось, голод. Егоплоть затягивалась: рваные раны смыкались, обугленные участки темнели иисчезали, будто время для него текло иначе.

Как же он силён…

Я споткнулся и рухнул на землю,ударившись спиной о дерево,и не сводил взгляда с существа, котороемедленно приближалось. Этобыло нечто новое, подтверждающее уникальность этих земель. Царь зверей. И душаего… Она была тёмной, густой, как беззвёздная ночь, но не металась и не искриласкверной. В ней не было тех болезненных разломов, которые я привыквидеть. Я столкнулся с чем-то, о существовании чего даже не подозревал.

Зверь остановился прямо передо мной.Я вытянул руку —скорее инстинктивно, надеясь поднять щит, выиграть хотя бы миг. Из рукава сновапоказался Уро, шипя и готовясь защищаться. Но медведь не атаковал. Онсклонил массивную голову и начал вдумчиво обнюхивать мою ладонь и змею. Горячее дыхание обжигало кожу. Язамер, сердце глухо стучало где-то в горле, а потом, сам не до конца понимаяпочему, подался вперёд и осторожно коснулся его морды.

— Он не видит угрозы… — тихопроговорил я, скорее для себя.

И в этот момент в памяти всплылазапись из дневника ведьмы — та самая, которую я раньше не до конца понимал, считалотвлечённой философией.

Ведьма писала, что свет и тьма неравны добру и злу. Добро и зло — это штиль и хаос, выбор и его отсутствие. Адемоны, одержимые скверной, лишь живут в другой тональности мира. Значит, ихдуши могут поддаться болезни… или нет. Это проклятие, но не приговор.

«Уроборосбыл моим другом, несмотря на то, что его душа черна, как смоль». —пролетело в мыслях.

Друг. Мне не помешал бы ещё одинспутник с такой силой ис такой мощной регенерацией. Я смогу его питать, делиться энергией, датьему цель. Ему будет комфортно и легко рядом со мной, а мне — безопаснее и в этих диких землях, ипозже. Пока моя ладонь всё ещё лежала на грубой тёплой шкуре, я прикрыл глаза исосредоточился, отсекая боль. Мне нужно было повторить то, что я когда-тосделал с Уро: проникнуть в чужой поток, не ломая, не подчиняя, а предлагая. Слиться на грани, показать выбор,стать чем-то большим, чем просто охотник и добыча.

Я позволил своей энергии вытечьнаружу и почувствовал тяжёлый, древний, но не враждебный ответ. Связь началаформироваться —хрупкая и опасная.

Поток углубился. Я слушал,не давя, и в ответ ощутил, как чужая мощь медленно разворачивается навстречу, словно массивная дверь,которую не открывали веками. Этобыло не подчинением, а скорее молчаливым согласием,тяжёлым кивком древнего существа, привыкшего выживать в одиночку. Связьсомкнулась внезапно, без вспышек и грома, но так глубоко, что у меняперехватило дыхание. Мир на мгновение качнулся. Я резкосхватился за раненую руку, пальцы скользнули по липкой от крови коже, но боли япочти не было —её смыло волной чужого присутствия, густого и тёплого, как земля под корнямидеревьев.

Я поднял взгляд и встретился с нимглазами. В белизне больше не было ярости, было только внимательное спокойствие, вкотором сквозило признание. Вгруди резко сдавило, а затем я ощутил, как чужая энергия обвивает меня. Словно меняобняли. Я не удержался и хрипло, почти безумно рассмеялся, запрокинув голову ктёмным кронам. Сердце билось так, будто хотело вырваться на волю.

Это был восторг. Связь пульсировала,выравнивалась, и я ощущал, как сила зверябережнокасается моейраны, стягивая края. Всё ещё смеясь, я тихо выдохнул, глядя на существо передомной. Друзья, семья… Виолетта говорила, что это важно. И этот гигант, кажется, посчитал меня своей семьей. Ему было одиноко.

— Вот, значит,как… — прошептал я ужеспокойнее, но с тем же огнём внутри. — Значит, будем вместе.

Глава 20. Виолетта

Ясидела у окна, набрасывая в блокноте пейзаж и наблюдая, как сад медленнонаполняется дневным светом. За последнее время я сказала «нет» чаще, чем за всю свою жизнь до этого, и каждое последующее давалось легче предыдущего. Непотому, что мне стало всё равно, а потому, что я перестала сомневаться в себе.

Придворные дамы появились, каквсегда, без предупреждения. Лёгкий шорох платьев, сдержанные поклоны, улыбки, вкоторых таилось слишком много смысла. Марселла была первой, как обычно, за ней — Леония и юная Иветта, ещё не научившаяся прятать любопытство замаской светской учтивости. Они расселись так, будто эти покои принадлежали не мне, адворцу целиком.

— Виолетта, — начала Марселла ласково, — мы все так переживали.Ты отвергла лорда Ремиана, виконта Феррона… и, если верить слухам, дажепредложение семьи Кальдеров не удостоилось второго разговора.

— Слухи преувеличивают, — ответила яспокойно, не оборачиваясь. — Второго разговора не было потому, что первого былодостаточно.

Леония тихо ахнула, будто я сказала что-тонеприличное, а Иветта с трудом сдержала улыбку.

— Ты понимаешь, — продолжила Марселла уже строже, — как это выглядит состороны? Ты отказываешься от блестящих возможностей. Многие бы отдали всё затакой выбор.

Я медленно повернулась к ним, положилаблокнот на подоконник и посмотрела прямо, не повышая голоса, но и не смягчаяего.

— Именно. У меня есть выбор. И я имвоспользовалась.

Я уже устала от того, что вся мояжизнь крутится вокруг «выгодности».

— Ты стала резкой, — заметила Леония, поджав губы. — Раньше ты была… податливее.

— Раньше я была моложе, — парировала я. — И гораздо меньше понимала, чего от меня хотят и чегохочу я сама.

Марселла наклонила голову, изучая меня,словно новую картину, повешенную не на том месте.

— Ты рискуешь, — сказала онанаконец. — Двор не любит, когда нарушают негласные правила.

Я улыбнулась. Не вежливо, апо-настоящему.

— Да, Марселла, не любит. Но скажи мне честно, — ячуть прищурилась, — разве рискую сейчас я?

Иветта неловко кашлянула, явно незная, куда девать глаза.

— Мы желаем тебе добра, — попыталасьсгладить Леония.

— Вы ошибаетесь в том, что решили,будто можете мне что-то желать, — отрезала я. Дополнять чужие сплетни не хотелось.

Я не стала говорить вслух о том, чтоуже знала: ошёпоте за спиной, о взглядах, в которыхменя оценивали как нечто сомнительное; о слухах, в которых я вдруг становиласьглупой, неотёсанной девчонкой, недостойной внимания серьёзных домов. Эти сплетни не возникали сами по себе. И я слишком хорошо понимала,кому выгодно выставить меня именно такой. Пресекать это было необходимо, дажеесли выбить устоявшееся мнение из людей, помнящих меня прежней, — задача не из лёгких.

Марселла поднялась на ноги, явнооскорблённая, уже собиралась уйти, будто этот разговор был ниже её достоинства. За ней подтянулись и остальные.

— Раз уж вы пришли, — спокойнопроизнесла я, не дав ей сделать и шага, — стоит заняться чем-то более…содержательным.

Она замерла. А я почувствовала, какнапряжение со стороны дам оседает под моим взглядом, становясьуправляемым.

— Присядьте, — произнесла я мягко, но так, что это прозвучалоне просьбой. — Расскажите, какие последние новости ходят при дворе. Давайтеобсудим.

Леония переглянулась с Иветтой, и в этомвзгляде мелькнуло сомнение. Они вернулись на свои места, пусть и не такуверенно, как входили.

— Говорят, — начала Леония осторожно, — что король недоволенвосточными поставками. И в целом сотрудничеством с Кайрэном.

— А ещё, — Иветта заметно оживилась,наклоняясь ближе и понижая голос, — поговаривают, что у лорда Бранвикапоявилась новая фаворитка. Совсем юная, из обедневшего дома, и королева этимкрайне недовольна.

Марселла усмехнулась, качнув головой.

— Если это правда, скандал выйдетгромкий. Он ведь едва успел уладить историю с предыдущей.

Я кивнула, оглядев их всех.

— Вот видите, — сказала я спокойно.— Сколько тем, достойных обсуждения, помимо того, за кого и когда меня выгоднеевыдать.

— И это ещё не всё! — продолжила Иветта, явно входя вовкус. — Говорят, на прошлой неделе видели, как леди Селин выходила из покоевгерцога Армона на рассвете. Слишком рано для дружеского визита, не находите?

Леония тихо хмыкнула.

— Если об этом узнает её муж,последствия будут… неприятными.

Поставки с востока, Кайрэн… Сейчасвсей этой бюрократией и контролем торговли занимался принц.

— А что насчет Корнелиуса? Я давно его не видела, — произнеслая, не сильно интересуясь именами,что называли девушки.

Реакция была мгновенной. Марселлафыркнула, не скрывая усмешки, Иветта придвинулась ближе, а Леония слегка закатила глаза, словно имяКорнелиуса давно стало синонимом головной боли.

— О, принц живёт на полную, —протянула последняя. — Вчера — леди из южного крыла, позавчера — певичка,привезённая для частного выступления. И ведь каждая уверена, что именно она — особенная.

— А он умеет это внушать, — добавилаИветта с тихим смешком. — Говорят, он может быть невероятно внимательным, покаему это интересно. Цветы, подарки, обещания… а потом ничего.

Марселла пожала плечами, но в её взглядескользнуло неодобрение.

— Король закрывает на это глаза,пока Корнелиус не выносит свой характер за пределы дворца. Но на прошлой неделе он перешёл черту.

Я чуть приподняла бровь.

— Каким образом?

— Совет, — ответила Марселла. — Очередное заседание. Корольобсуждал вопросы казны и поставок, а Корнелиус… — она сделала паузу, — сорвался.

Леония оживилась, явно наслаждаясьрассказом.

— Он кричал. Не просто повышал голос, а орал так, что слышно было вкоридоре. Обвинил советников в тупости, в том, что они «цепляются за цифры, непонимая реальности». Один из старших лордов попытался его осадить, и зря.

— Корнелиус назвал его бесполезнымпережитком прошлого, — тихо добавила Иветта. — И сказал, что таких, как он,давно пора отправить доживать свой век подальше от власти.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Ямедленно вдохнула, скрывая выражение лица.

— А король? — спросила я.

— Король промолчал, — ответила Марселла. — Это и пугает.

Я кивнула, принимая информацию, какшахматист принимает новый расклад фигур.

— Значит, он уже не просто играет, —произнесла я задумчиво. — Он начинает давить.

Марселла внимательно посмотрела на меня,словно только сейчас уловила сдвиг в моём тоне.

— Ты говоришь так, будто это тебякасается, — заметила она осторожно.

— Потому что касается, — ответила яспокойно. — Корнелиус ведёт переговоры, контролирует поставки, участвует всоветах. Если он теряет самообладание при лордах — это не просто вспышка гнева.

Леония закатила глаза, явно разочарованнаятем, что разговор уходит в сторону скучных, по её мнению, тем.

— Виолетта, ты слишком серьёзно всёвоспринимаешь. Он принц. Ему многое дозволено.

— До тех пор, пока это не начинаетрасшатывать положение, — отрезала я. — Восточные поставки, недовольствоказны, молчание короля… это не придворный спектакль.

Иветта нахмурилась, вертя в пальцахкрай платка. Вкомнате повисло молчание, совсем иное, чем прежде. Уже не неловкое, анастороженное. Я ясно чувствовала: мы смотрим на один и тот же двор, но видимего совершенно по-разному. Для них он был местом интриг, для меня — сложной, хрупкой конструкцией. Былапричина, по которой Корнелиус вспылил. Сложилось ощущение, что он, возможно,хотел разорвать сотрудничество с Кайрэном, но его не поддержали.

Я поднялась, поправляя складкиплатья.

— Благодарю вас за разговор, —сказала я спокойно. — Вы были… полезны.

Марселлаприподнялась, желая что-то добавить, но я уже направилась к двери. Не дожидаясьреакции, я вышла на поиски Корнелиуса. Мне нужно было узнать, что случилось на самом деле.

Япочти дошла до западного крыла, когда заметила, что дверь королевского кабинетаприоткрыта. Совсемчуть-чуть, ровно настолько, чтобы из щели вытекали голоса. Я узнала их мгновенно изамерла. Ровный, голос матушки. И усталый,низкий бас короля.

Я не собираласьподслушивать. Но в тот момент ноги отказались слушаться.

— Кайрэн играет всё грубее, —говорил король. — Они тянут с поставками, задерживают партии и пересматривают условия. Металлыидут с перебоями, и они это знают.

— На нашей территории такихместорождений нет. Мы зависимы, и Кайрэн этим пользуется. — спокойно ответиламатушка.

— Пользуется и давит! — раздражённо продолжил король. — Союз домов... Объединение кровей... Как будто мы обязаны принять ихусловия только потому, что они держат нас за горло.

Я сглотнула, вцепившись пальцами вскладки юбки. Плохи дела.

— Они хотят, чтобы мы сделали следующийшаг, — сказала матушка после короткойпаузы.

— У них нет сыновей. Только дочь. Я не отдам Корнелиуса, — резкобросил король. — Не Кайрэну.Это не союз, это медленный захват. Даже мой сын сразу это понял, но не смогдонести Совету.

— Я согласна, — так же ровноответила матушка. — Но у нас не так много ходов, как вам хотелось бы думать.

В комнате послышались шаги, скрипкресла. Я представила, как король опускается за стол, проводит рукой по лицу. Это жест,который я видела десятки раз за ужином.

— Если мы просто откажем в союзе, —продолжил он тише, — это будет выглядеть как оскорбление. Аристократия задаствопросы. Народ тоже. Война после такого отказа будет выглядеть нашейинициативой.

— А она всё равно кажетсянеизбежной, — заметила матушка.

— Да, — выдохнул он. — И нам нужныэти месторождения! Но я не могу начать её без повода. Мне нужен предлог.Красивый. Понятный.

Я почувствовала, как внутри всёсжалось.

— Тогда нам нужно создать историю, —сказала матушка, и в её голосе прозвучало что-то холодное и деловое. — Историю,которую будет легко рассказать.

— Историю… Несчастную любовь, — выдохнул король.

— Что?.. — голос матушки стал тише.

— Ту, что длится годами. С детства.Виолетта и Корнелиус росли вместе при дворе. Все это знают.

У меня потемнело в глазах.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю объявить их помолвку,— продолжил король также спокойно. — Не союз с домом, не сделку, а чувство. Народ это примет. И тогдаотказ Кайрэну будет выглядеть не политическим шагом, а вынужденной мерой. Онихотят разрушить красивую историю, навязать свою принцессу.

— Гидеон, нет…

— Это укрепит династию, — медленнопроизнёс король. — И развяжет нам руки. Пусть Кайрэн выглядит агрессором. А мы — стороной,защищающей своё.

Я отступила на шаг, потом ещё на один,прижимаясь спиной к холодной стене. В груди стало тесно, будто воздух внезапностал слишком тяжёлым.

— Виолетта же справится? — наконец спросил король.

— Она справится.

Ответ ударил больнее всего.

Я закрыла глаза, пытаясь удержатьподступающую дрожь. Война… Я должна стать аргументом для народа, чтобыразвязать войну…

Я сделала шаг прочь, стараясь невыдать себя ни звуком, ни движением. Сердце билось в ушах, а в душе медленно,но неумолимо поднималась смесь ярости и ледяного понимания.

Вот кто я теперь. И Корнелиус тоже.

История, которую удобно рассказать.

Глава 21. Ноа

Дни сливались. Солнце вставало игасло, туман стелился по низинам, ночи были холодными и долгими. Я ел мало,почти не спал, но усталость не брала. Я всё отчётливее чувствовал направление,будто сама земля подталкивала меня вперёд — вглубь, туда, где энергия сгущалась, становилась плотной и вязкой. Это ощущение нельзя было спутатьни с чем: не демоническое искажение, не отголоски чужого присутствия, а нечто старше, чище и первозданнее.

На четвёртый или пятый день лесначал меняться. Деревья расступались, стволы становились толще, а корни массивнее. Онипереплетались, словно нарочнопреграждая путь. А потом я увидел цветы. Сначала один — белый, словно светящийся, с лепестками, похожимина тонкий воск. Потом ещё и ещё — целые поляны, покрывающие землю там, где, по всем законам,не должно было расти ничего. Запах был прохладным, свежим, и от него хотелосьвдохнуть глубже, остановиться и расправить плечи.

Я замер.

Это было оно.

Храм. Огромный, древний, вытесанныйиз тёмного камня, поросший мхом и лианами, с обвалившимися местами сводами и колоннами, на которых ещё угадывались резные символы. Нерелигиозные в привычном смысле, а линии силы, узоры, повторяющиедвижение потоков и дыхание мира. Цветы окружали егокольцом, и я понял,что ни зверь, ни случайный человек сюда не зайдёт.