Тень Элларии

— Я… я же говорил, — выдохнул он,нервно усмехнувшись, — что страха нет… но, кажется, врал.

Я ничего не ответил. Лишь сжалпальцы, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Где-то в мыслях всё ещё жгло имя Виолетты, и теперья знал точно: пока оно со мной, я не имею права так глупо подохнуть.

— Пора заканчивать, — выдохнул я,собираясь с силами и поднимаясь на ноги.

Картина вокруг была хуже моих ожиданий. Половины отряда уже не было. Кто-то сорвался в расщелины,кого-то утащили демоны, чьи-то тела лежали на камняхнеподвижно. Офицера я увидел почти сразу: он лежал у обрыва, шея неестественновывернута, шлем расколот, взгляд пуст. Командовать было больше некому.

Матка ревела, сотрясая шахту.Огромная, уродливая, она ворочалась среди камней, прикрытая мелкими созданиями, как щитом. Настоящий муравейник.Разрушь сердце —и всё остальное рассыплется.

— Кто ещё жив? — рявкнул я, не узнавсобственного голоса.

Несколько гвардейцев обернулись.Пятеро. Измождённые, в крови, своей и чужой, с расширенными зрачками идрожащими губами. Тот самый парень, что меня спас, стоял рядом, прижимая ладонь к боку.

— Офицер… — начал кто-то.

— Мёртв, — отрезал я. — Если хотитевыбраться отсюда живыми — слушайте меня.

Они переглянулись. Времени насомнения не было: матка ударила хвостом о камень, и пол под ногами дрогнул.

— Она слишком быстрая, — продолжиля. — В лоб её не взять. Окружайте. Бьёте по лапам. Сухожилия. Не геройствуйте:режьте и отходите. Нужно замедлитьеё.

— А ты? — хрипло спросил кто-то.

Я посмотрел в сторону ревущей твари,чувствуя, как поднимается холодная, привычная сосредоточенность.

— А я вскрою ей глотку.

Слова повисли в воздухе, новозражений не последовало.

— Пошли! — крикнул я и первымсорвался с места.

Мы разошлись полукольцом. Матказаметила движение тотчас же, взревела и рванулась вперёд, нопервый удар пришёлся ей в заднюю лапу: клинок вошёл глубоко, тварь взвизгнула иприпала на бок. Второй удар — по другой ноге, затем третий. Гвардейцы работалигрязно, без изящества, но эффективно, отскакивая в последний момент, когдакогти и хвост с грохотом обрушивались на камень. Я отвлекал её, принимая основной гнев на себя.

— Левую! — крикнул я. — Ещё раз, полевой!

Матка замедлялась, движениястановились рваными, яростными, но уже не такими точными. Я дождался момента,когда она подалась на меня, раскрывая пасть. Прыжок, скольжение по окровавленномукамню, удар всем телом. Я вцепился в выступы на её шее, почти повис, чувствуя,как она бьётся, пытаясь стряхнуть меня.

— Сейчас! — заорал я, не зная,слышит ли кто-то.

Клинок глубоко вошёл под челюсть, с влажным хрустом. Я потянул его насебя, распарывая глотку. Горячая кровь залила руки и грудь. Матка захрипела,дёрнулась в последней конвульсии и обмякла, обрушившись на камни с глухим, окончательнымзвуком.

Я спрыгнул, отступая назад и тяжело дыша. Мелкие ящеры намгновение замерли, а потом, словно потеряв нить, начали метаться, разбегаться и падать в расщелины.

Внезапно после всего пережитого шахту накрыла оглушающая тишина.

— Живы?.. — спросил я хрипло.

— Пока да, — ответил знакомыйпарень, вытирая кровь с лица и нервно усмехаясь. — Чёрт… ты и правда бывалый.

Я кивнул, но не стал отвечать. Покаостальные приходили в себя, проверяли раненых и собирали оружие, я шагнул ближек телу матки. Огромная туша уже начинала остывать, но внутри неё всё ещёпульсировало нутро. Я опустился на одно колено, прикрывая движение спиной,будто просто осматривал, и позволил энергии скользнуть вперёд.

Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненнойчужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвалсянаружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужаяжизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман.

— Всё, — сказал я вслух, поднимаясь.— Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам наголовы, уходим наверх.

Споритьникто не стал. Мы шли молча, осторожно помогаяраненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше ненападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно,словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздухпоказался сладким.

В лагере нас встретили так, будто мывернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались нагоры.

— Они… они просто передохли, —говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина!

— Матка, — коротко сказал один изнаших, перебивая. — Их контролироваламатка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня.

Взгляды тут же повернулись в моюсторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно.

— Вот он, — раздалось из толпы. —Это он командовал! Без него бы мы…

— Не я, — перебил я спокойно, делаяшаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе комне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если быне он, мы бы не справились.

Парень растерянно моргнул.

— Я?.. Да я просто…

— Не скромничай, — отрезал я. — Тыдержал позицию, когда остальные дрогнули.

Гвардейцы загудели с новымэнтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мнеэтого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей.

Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум,победные крики и суета победы.

Глава 18. Виолетта

Каждый день начинался с усталости.

Язасыпала с ней и просыпалась тоже с ней, словно за ночь она неуходила, а просто меняла форму:из глухой тоски превращалась в тихое раздражение. Двор жил своей привычнойшумной жизнью. Гостисменяли друг друга, залы почти не пустели, разговоры текли бесконечным потоком,в котором повторялись одни и те же слова: выгодно, уместно, перспективно,достойная партия. Старые подруги, с которыми я когда-то делила детские тайны исмех, теперь отчего-то смотрели на меня иначе — с любопытством, недовольством или завистью.

— Ты слишком сурова, Виолетта, — с улыбкой говорила Марселла, поправляя кружевной рукав. —Мужчины любят, когда на них смотрят теплее.

— Или когда на них вообще смотрят, —подхватывала Леония, и за этим следовал тихий смешок.

— Вас это не касается. — ответила яи сама испугалась резкостив своём голосе. — Вы много на себяберете.

Марселла приподняла брови, на мгновениерастеряв свою безупречную улыбку, но тут же взяла себя в руки и тихорассмеялась, будто всё это было лишь невинной шуткой.

— Мы всего лишь желаем тебе счастья,— сказала она мягче, чуть наклоняя голову. — Ты сталаневыносимо строгой, Виолетта.

— Мы просто переживаем, чтобы ты неупустила хороший шанс,— отозвалась Иветта.

Я сжала пальцы, удерживая улыбку, которуюот меня ждали.

— Если я что-то и упущу, —произнесла я уже спокойнее, но всё так же твёрдо, — то это будет моё решение.

Повисла короткая, неловкая пауза.Разговор был исчерпан, пусть и не так, как им хотелось. Раньше я смирялась со своей ролью: молчала, улыбалась и не шланаперекор. Я не знаю, почему я безропотно соглашалась с подобным к себеотношением, мои давние «подруги»явно перешли черту…

Позже меня пригласили на прогулку всад.

Юноша представился учтиво. Он обладал правильной осанкой и безупречным костюмом, его звали лордРемиан, и он был из тех, кого при дворе считали идеальным вариантом. Он предложил мнеруку, и я приняла её скорее по привычке, чем по желанию. Мы шли по гравийнойдорожке между аккуратно подстриженными кустами. Над нами шумели кроны, в воздухепахло цветами и нагретымкамнем, но всё это казалось каким-тоненастоящим. Я ощущала от него смутную,необъяснимую угрозу.

— Признаюсь, — начал он с лёгкойулыбкой, — я давно хотел с вами поговорить без лишних ушей. При дворе так редкоудаётся остаться наедине.

— Здесь всё равно слишком многоглаз, — спокойно ответила я, глядя вперёд.

Он рассмеялся, приняв это закокетство, и шагнул чуть ближе, позволив себе фамильярный тон.

— Возможно, — сказал он, — но этолишь добавляет остроты. Вы производите впечатление женщины, которой быстростановится скучно.

— Вы проницательны, — ответила яхолодно. — Или просто говорите то, что привыкли говорить всем.

Он на секунду замялся, но быстронашёлся.

— Я говорю то, что чувствую. Ачувствую я интерес. Искренний.

— Интерес — не редкость, — заметилая, остановившись и повернувшись к нему. — Особенно здесь.

Между нами повисла тишина. Он смотрел на меня внимательно, оценивающе, словноприкидывал, с какой стороны подступиться.

— Вам, должно быть, тяжело, — сказалон мягче. — Такое внимание, столько ожиданий. Но поверьте, рядом с правильнымчеловеком всё это становится проще.

Я отвела взгляд, чувствуя, какподнимается знакомая глухая усталость.Рука невольно потянулась к кулону на шее, который вдруг начал мне мешать,словно стал тяжелее.

— Правильность — не то, что я ищу, —ответила я наконец. — И не то, что мне сейчас предлагают.

Он хотел что-то сказать ещё, но яуже сделала шаг в сторону, давая понять: прогулка окончена. Вежливо, без резкости и скандала — ровно так, как от меня ждали.Только внутри всё холодело лишь сильнее.

Я возвращалась к дворцу с ощущением,что меня медленно, но настойчиво подталкивают в сторону жизни, в которой дляменя уже всё решено. Отэтого хотелось кричать илиисчезнуть, хотя бы на время, хотя бы мысленно, туда, где не нужно было никоговыбирать и где меня не рассматривали, как удачное вложение.

Я дошла до своих покоев, не замечаяни служанок, ни тихих поклонов, ни перешёптыванийза спиной. Дверь закрылась за мной чересчур громко, эхом отозвавшись в груди. Только тогда терпение, которое я держалавесь день, лопнуло. Я сделаланесколько шагов вперёд и остановилась, все силы внезапно закончились...

Комната встретила меня привычнойтишиной: аккуратно заправленная постель, стопка бумаг с рисунками на столе,распахнутое окно и запах цветов, который я ещё утром находила приятным. Сейчасвсё это показалось невыносимо правильным ичужим.

Стук в дверь заставил менявздрогнуть.

— Прочь! — выкрикнула я. — Я не хочу никого видеть!

Видимо, кого-то из прислугивзволновала моя спешка.

Я опустилась на край кровати изакрыла лицо руками, стараясь дышать ровно, но это не помогло. Слёзы подступили резко, и черезмгновение я всхлипнула, позволив им течьсвободно.Это был не аккуратный, сдержанный плач, к которому меня приучили с детства, а рванаяистерика. За это время накопилось много: обида, усталость, злость, тревога и тоска по чему-то настоящему.

Перед глазами раз за разом вставал Ноа. Его ехидная усмешка,прямой взгляд, руки, в которых было столько уверенности и тепла. Лето с ним казалосьтеперь каким-то другим временем, почти сном: смех у воды, разговоры ни о чём,прогулки, где никто не взвешивал мои слова и жесты наневидимых весах выгоды. С ним я была просто Виолеттой, а не титулом. Я прижала ладонь к груди, нащупавпод тканью платья кулон, и от этого стало только больнее.

Я представила, как могла бывыглядеть моя жизнь, если бы всё сложилось иначе. Если бы у меня не было этогоимени и этих обязанностей. Маленький домгде-нибудь у моря или в горах, простые дни, наполненные делами, а не приёмами. Свобода выбирать, с кем говорить и куда идти. Я вообразила, как иду рядом с Ноа по пыльной дороге, смеюсь, ругаюсь,живу, по-настоящему. Иликак однажды просто сбегаю со двора, оставляя за спиной всё это золото и мрамор, чтобы наконецвздохнуть полной грудью.

Но фантазия рассыпалась так жебыстро, как и возникла. Реальность была здесь: за толстыми стенами, под охраной и гнетом чужих ожиданий.Я вытерла слёзы тыльной сторонойладони, чувствуя, как в телеоседает тяжёлая, вязкая боль.Хотелось верить, что где-то там, за пределами двора, Ноа тоже думает обо мне,что лето не было ошибкой.

Я так и сидела, сжавшись на краюпостели, когда в дверь снова постучали, на этот раз увереннее.

— Виолетта, — раздался за дверьюголос Корнелиуса. — Открой. Или я войду сам.

Я невольно всхлипнула и вытерлалицо, но ответить не успела:дверь приоткрылась, и он действительно зашёл, аккуратно прикрыв её за собой.Корнелиус всегда таким был: не грубым, но и не тем, кто будет долго ждатьразрешения. Ссамого детства онсуществовал где-торядом, точно тень: то незаметный, то внезапно оказывающийся между мной и опасностью. С какой-тостороны, я была рада, что он находит на меня время.

Он остановился у двери, огляделкомнату, задержал взгляд на моём лице и сразу всё понял.

— Значит, всё-таки довели, —произнёс он спокойно, но в голосе мелькнуло раздражение, адресованное явно немне.

Корнелиус был двадцатитрёхлетнимнаследником короны. Высокий, уверенный, сдетства окруженный вниманием, он давно перестал быть мальчишкой, с которым мыбегали по галереям и прятались от учителей. Сейчас передо мной стоял будущийкороль: изысканный в манерах, но удивительно хладнокровный.

— Матушка попросила меня поговоритьс тобой, — сказал он, подходя ближе. — Сказала, что ты заперлась и не хочешьникого видеть.

— Как мило, — глухо ответила я. —Теперь мои слёзы будут обсуждать на семейном совете?

Он усмехнулся и без спроса сел рядом со мной. Почти так же, как делал это много летназад, когда я плакала из-за первых придворных интриг или жестоких детскихнасмешек.

— Когда-то ты ревела громче, —заметил он. — И не пряталась.

Я не выдержала и отвела взгляд,чувствуя, как глаза снова наполняются влагой.

Корнелиус вздохнул и, после короткойпаузы, обнял меня за плечи. Неловко, но искренне. Этот жест застал меня врасплох: он редко позволял себе подобную близость.

— Тише, — сказал он негромко. — Яздесь не для нотаций. Хотя… — он чуть скривил губы, — без них, боюсь, необойдётся.

Я невольно усмехнулась сквозь слёзы.

— Ты всегда был на стороне двора.

— Я всегда был на твоей стороне, —поправил он. — Просто иногда ты ошибаешься.

Я подняла на него взгляд. Его лицобыло серьёзным.

— Виолетта, — начал он, — тебе пораперестать делать вид, что всё это происходит против твоей воли. Ты давно не тадевочка, которую привезли во дворец и учили кланяться правильно. Ты — фигура.Политическая, социальная, очень ценная.

— Я не просила об этом, — прошептала я.

— Никто из нас не просил, — пожал онплечами. — Я не просил быть единственным сыном короля. Не просил, чтобы на меняс детства смотрели как на будущую корону, а не как на человека. Но это неотменяет реальности.

Я сжала кулон в пальцах.

— Они хотят, чтобы я выбрала мужа, —сказала я глухо. — Я как вещь. Как выгодное вложение.

— Нет, — он покачал головой. — Онихотят, чтобы ты выбрала правильно. Любой из этих юношей укрепитположение королевской семьи. Твойсоюз — это стабильность, влияние, новые договорённости. И неважно, что в тебенет королевской крови. Титул и имя давно сделали своё дело.

Я молчала, лишь шмыгнула носом,пропуская часть его слов мимо ушей.

— Именно поэтому ты должна перестатьубиваться, — сказал он жёстче. — Потому что ты здесь ключевая. Ты думаешь, чтоони выбирают тебя, оценивают и взвешивают? Если захочешь, сможешь управлятьэтим браком так, как тебе нужно.

— Ты говоришь так, будто это игра, —прошептала я.

— Это и есть игра, — спокойноответил он. — Просто с высокими ставками. Ты обладаешь властью, Виолетта.Сейчас — мягкой,завуалированной. Позже— прямой.Ты можешь заставить плясать под свою дудку не только жениха, но и весь его род,если будешь достаточно умна.

Я молчала, чувствуя, как его словадавят, но в то же время странно отрезвляют.

— Тебе не нужно страдать, —продолжил он мягче,— ненужно цепляться за иллюзии и делать из этого трагедию, — он криво усмехнулся.

— А ты? — тихо спросила я. — Ты никогда… не хотел иначе?

Корнелиус замер на мгновение, а затем отвёл взгляд.

— Хотел, — честно сказал он. — Нобыстро понял, что двор не про «хочу». Он знаеттолько«надо».

Он встал, расправил камзол ипосмотрел на меня сверху вниз. Уже не как старший друг, а как принц.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он напоследок. — И тебе пора этопринять. Перестань ждать, что кто-то спасёт тебя из этой жизни. Здесь спасаютсясами.

Он направился к выходу, но на пороге остановился и добавил уже тише:

— И если вдруг станет совсем тяжело…ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрылась. Холодные,логичные и безжалостно правильныеслова Корнелиуса эхом отдавались в голове.Возможно, он прав. Возможно, у менядействительно есть власть.

Вечероммне пришлось присоединиться к общему ужину. Нужно было вести себя как ни в чемне бывало, будто день не состоял из неловких разговоров, натянутых улыбок инадломов.

Я переоделась, выбрав платьеспокойных тонов, собрала волосы и долго вглядываласьв своё отражение, пытаясь понять:кого именно сегодня ждут увидеть закоролевским столом?Юнуюледи с безупречными манерами или новую фигуру в игре? В итоге я просто выпрямила спину ивышла из покоев.

Большой зал был залит мягким светомлюстр, длинный стол уже ломился от блюд, а слуги двигались почти бесшумно. Я заняла своё место, как делала это сотни раз, и лишь тогдапозволила себе поднять взгляд на короля.

КорольЛанкастер сидел во главе стола, как всегда строгий, уверенный, с тяжёлым взоромчеловека, привыкшего держать в руках судьбы людей. Его тёмные волосы уже тронуласедина, а лицо было изрезано морщинами не столько возраста, сколько вечного напряжения. Он редкоговорил за ужином больше необходимого, предпочитая слушать и наблюдать, ипотому каждое его слово имело вес.

Послемоего возвращения ко двору я видела его почти каждый вечер. Но онпочти никогда не обращался ко мне напрямую.

— Виолетта, — произнёс он, и разговоры за столомсмолкли сами собой.

Я вздрогнула и повернулась к нему,отложив столовые приборы и сложив руки на коленях.

— Да, Ваше Величество?

Он смотрел на меня пристально,оценивающе.

— Сегодня ты гуляла в саду, — сказалон спокойно. — Лорд Ремиан составил тебе компанию. Скажи, каково твоёвпечатление?

Матушка сидела рядом, сохраняябезупречное выражение лица, но я кожей чувствовала её внимание. Остальные застолом тоже слушали, пусть и делали вид, что заняты ужином.

— Лорд Ремиан учтив и внимателен, —ответила я после паузы, тщательно подбирая слова. — Он умеет вести беседу.

Король слегка приподнял бровь.

— Но?

Я на мгновение сжала пальцы подстолом, чувствуя холод металла колец.

— Но беседа — не всегда то, что говорит о человеке больше всего, — произнесла я ровно. — Иногда важнее то, чтоостаётся между словами. Мне показалось, он может быть жесток и спонтанен.

В зале воцарилась тишина. Король смотрел на меня ещёнесколько секунд, словно взвешивая мой ответ, затем медленно кивнул.

— Разумно, — заключил он наконец. — Ты стала лучше разбираться в людях. Этохорошо.

Он сделал глоток вина и добавил, уженебрежно:

— Время идёт. Я хотел бы, чтобы тыотнеслась к этим знакомствам серьёзно. Не как к развлечению.

— Я понимаю…

— Надеюсь, — отрезал он и отвёл взгляд, возвращаясь кразговору с советником.

— Ваше Величество… — обратилась яосторожно. — Скажите,выгодный брак — это единственная роль, которую вы мне приготовили?

Король Ланкастер медленно повернулголову ко мне. Он не выглядел удивлённым — скорее задумчивым, словно этот вопрос был лишь деломвремени. Советник рядом с ним тут же умолк и опустил взгляд, а по столупрокатилась ощутимая волна напряжения.

— Смелый вопрос, — произнёс корольспокойно, но в его голосе прорезалась сталь. — Особенно за ужином.

— Я не спрашиваю из дерзости, —продолжила я, стараясь говорить твёрдо.— Я хочу понимать своё место. Вбудущем.

Король откинулся на спинку стула инекоторое время молчал, разглядывая меня так, словно видел не девушку, выросшуюпри дворе, а взрослого человека, который впервые осмелился говорить с ним наравных. Накал, который я ощутила минуту назад, медленно сошел на нет.

Матушка рядом заметно напряглась, ноне вмешалась. Я чувствовала её присутствие всем телом, однако взгляд не отвела.

— Ты не королевской крови, — сказалон без жестокости, но и без попытки смягчить правду. — Но ты носишь титул,признанный домами, уважаемый и полезный. Ты выросла здесь, понимаешь устройстводвора, умеешь держать лицо и слышать больше, чем говорят вслух. Это уже делаеттебя фигурой, а не пешкой.

Я сжала губы, чувствуя, как внутриподнимается знакомая смесь горечи и злости.

— Фигура, которую нужно выгодноразменять? — тихо уточнила я.

— Фигура, — повторил он, чутьнаклонив голову, — которая может выбрать, на какой стороне доски стоять.

Он посмотрел на меня пристально, испытующе.

— Я не готовил тебя к роли жены,которая будет молчать и улыбаться, — продолжил король. — Я готовил тебя к ролисоюзника. Для своего дома. Для короны. Для самой себя, если ты окажешьсядостаточно умной, чтобы это понять.

Я опустила взгляд в тарелку,чувствуя, как слова Корнелиусаперекликаются с речью короля. Власть. Ответственность. Выбор, но взаданных рамках.

Матушкакоснулась моего бедра, и я взглянула на неё. В её глазах застыл тихий ужас.Когда ужин был закончен, она тут же потянула меня к выходу. Она не проронила нислова, пока мы шли по коридорам. Её шаг был быстрым, пальцы крепко сжимали моёзапястье, будто она боялась, что я сбегу. Лишь когда двери моих покоевзакрылись, она обернулась.

— Никогда, — сказала она тихо, нотак отчётливо, что у меня внутри всё сжалось, — никогда больше не говори сКоролём в таком тоне.

Я растерялась. Не от её слов, а оттого, как они были сказаны. Матушка редко повышала голос, но сейчас он дрожал,и это пугало сильнее любогокрика.

— В каком «таком»? — осторожноспросила я. — Я всего лишь задала вопрос.

— Ты поставила его в положение, гдеон был вынужден отвечать, — резко перебила она, а затем осеклась, сделала вдохи продолжила уже сдержаннее:— За ужином. При советниках. При людях, которые ловяткаждую интонацию.

— Но он ответил спокойно, —возразила я, всё ещё не понимая причин еёпаники.— Он не выглядел рассерженным. Напротив…

— Виолетта, — матушка подошла ближеи взяла меня за плечи, заглядывая в глаза, — ты не понимаешь, о чём говоришь.

Я нахмурилась, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Тогда объясни мне. Ты выглядишьтак, будто я совершила нечто ужасное. Почему ты так испугалась?

Она на мгновение отвела взгляд,словно подбирая слова, а затем покачала головой.

— Это не твоё дело.

Эти слова резанули сильнее любогоупрёка.

— Как это — не моё? — тихо, ноупрямо переспросила я. — Речь шла обо мне. О моей жизни. О моём будущем.

— Именно поэтому… — ответила она жёстче, чем хотела,и тут же смягчилась:— Именно поэтому тебе не стоит в этолезть глубже, чем позволено.

Я выдернула руку из её пальцев и отступилана шаг.

— Ты всегда так говоришь, —выдохнула я. — «Не лезь», «не задавай», «так принято». А потом удивляешься, чтоя ничего не понимаю и чувствую себя вещью, которую передвигают с места наместо.

Матушка устало прикрыла глаза,словно эти слова попали в цель.

— Я не удивляюсь, — сказала она едва слышно. — Я боюсь.

— Чего? — спросила я почти шёпотом.

Она посмотрела на меня долго ивнимательно, и в этом взгляде было столько сдерживаемых эмоций, что мне сталоне по себе.

— Того, что ты начнешь думать, чтоможешь вести себя подобным образом, — наконец ответила она. — И того, что заэту иллюзию тебе придётся дорого заплатить.

— Король сказал, что у меня естьвлияние, — возразила я. — Что я не пешка.

— Он сказал правду, — кивнуламатушка. — Но это сложнее.

Она подошла к окну, оперласьладонями о подоконник и продолжила, не оборачиваясь:

— Влияние — это не свобода,Виолетта. Это ответственность перед теми, кто сильнее тебя. И чем ближе тыподходишь к центру власти, тем меньше тебе прощают.

Я молчала, чувствуя, как по телуразливается холод. Казалось, меня бросили в центр озера, не научив плавать.

— Король Ланкастер не жесток, —добавила она тише. — Но он прагматичен. И он никогда не забывает тех, ктооднажды заставил его объясняться.

Я сглотнула.

— Значит… мне нужно улыбаться и соглашаться?

Матушка повернулась ко мне, и в её глазахмелькнула боль.

— Значит, — сказала она мягко, —тебе нужно научиться выбирать, когда говорить, а когда молчать. Ради себя самой.

Она подошла ближе и осторожно коснуласьмоей щеки.

— Пожалуйста, — добавила она почтишёпотом, — не делай так больше. Я не переживу, если ты привлечёшь к себе ненужное внимание.

Я кивнула, хотя в душе всёпротестовало. Матушкавыглядела напуганной всерьёз, и это передалось мне. Но вместе с тем креплоощущение, что мне снова не договорили самого важного. И что правда кудаопаснее, чем я могу себе представить.