Тень Элларии

Энергия здесь была повсюду. Она недавила, не пугала и не тянула силой — она принимала. Я почувствовал, как в груди что-то отзывается. Такого я ещё не ощущал.

Двери храма оказалисьполуразрушенными, но всё ещё стояли. Я толкнул одну. Дерево скрипнуло,осыпалась пыль, и внутрь ворвался холодный воздух. Пол был усыпан опавшимилистьями, но пространство сохраняло форму. Высокие потолки, остатки потускневших фресок на стенах, словно краски впитались в самкамень.

Я шёл медленно, прислушиваясь. Ниловушек, ни охраны, ни следов недавнего присутствия. Сначала взору открылся пустой зал с алтарём. Потом — боковой коридор, и за ним стеллажи.

Много. Бесконечно много. Книги,свитки, фолианты, уложенные аккуратно, с заботой, несмотря на века. Некоторыебыли запечатаны, другие покрыты пылью, но ни одна не рассыпалась. Древняяэнергия здесь сохраняла знание так жебережно, как цветы хранили храм снаружи.

Я провёл пальцами по корешку однойиз книг. Здесь хранилось не просто знание, а опыт:ошибки, открытия ипопытки понять мир.

Дальше было хранилище. Я понял это ещёдо того, как увидел содержимое:каменные ниши, ящики и витрины из стекла, которое немутнело со временем; минералы, насыщенные энергией и пульсирующие тихим светом; артефакты, кольца, амулеты, клинки,предметы без формы, чьё назначение можно было лишь угадать. И проклятые вещитоже — тяжёлые, тёмные, изолированные, но неуничтоженные.

Я опустился прямо на каменный пол,позволяя себе выдохнуть. Я никогда не смогу впитать в себя все знания, что тутнаходятся, но явно проведу здесьмного времени.

Позже я стал целенаправленно искатькниги на языках, которые знал. Их оказалось удручающе мало… Столько знанийвокруг, и почти всё пока недоступно. Я поймал себя на том, что надеюсьвернуться сюда однажды уже другим, более… подготовленным. Более умным.

Первой мне попалась энциклопедия,посвящённая видам энергии и связям между ними. Разумеется, всё называлосьиначе: магия, нити судьбы, колдовство, проклятия, благословения — старые словадля явлений, которые я знал слишком хорошо, пусть и не под этими именами. Ячитал, забывая о времени. Многое из описанного было мне знакомо на уровнепрактики: о поглощении энергии, о том, что при смерти существа его душарастворяется в мире, возвращаясь в общий поток, о том, что именно душавосстанавливает израненное тело, а тело и разум, в свою очередь, способнызалечить трещины самой души.

Следующей книгой был самый настоящийучебник. Учебник для ведьм. Он ощущался так, словно я держу в руках слитокзолота. О ведьмах сейчас было известно крайне мало — их всех погубила инквизиция, всяинформация была стерта. Возможно,остались дальние потомки, способные проявлять силы, но о таких никто не слышал.

— Так они души не видели… —пробормотал я, бегая взглядом по строчкам.

Ведьмы могли влиять на души другихсуществ. Не просто коснуться и вырвать, как я, а изменять… Если целителипропускали энергию через тело и плоть, исцеляя материю, то ведьмы работалиглубже — с самим нутром существа. Даже на расстоянии. Те самые проклятия иблагословения, от которых люди сходили с ума от страха. Теперь я понималпочему. Это была сила, от которой не спрячешься за бронёй или стенами.

Чем дальше я читал, тем яснееосознавал уникальность этихженщин. Неизвестно, откуда возник их дар, но путь, которым они шли,поражал. Ведьмы черпали силу не из себя. Они впитывали энергию природы, считаяиспользование собственной души прямой дорогой к гибели.

Благословения, очищение… На этойглаве я застрял надолго. Ведьмы могли очищать и укреплять чужие души, чтобы тело крепло ипродолжало жить, словно никакая болезнь никогда и не существовала. Смертельнобольные поднимались на ноги не потому, что их плоть латали, а потому, чтоизнутри исчезалигниль и надлом, не дающие миру удерживать их здесь. Я поджалгубы и невольно отвёл взгляд от книги к узкому окну, за которым колыхалисьцветы, впитывая дневной свет. Виолетта… Неужели… При дворе действительно можетбыть ведьма? Настоящая. Придворный лекарь, советница, кто-то, кто годамиостаётся в тени. Вот почему её душа была такой сильной? А может, ведьма способна поддерживать самусебя, очищая собственную суть снова и снова?

Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Врядли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое япоказывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующиевытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из другихсуществ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ниразу.

Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, аместами —свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храмея пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитатьэнергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет сталтусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов.Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти неследовало.

— Вот и цена, — пробормотал я самсебе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так.

Я попытался иначе. Не тянуть, аслушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрылглаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышалмедленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что яулавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. Аиногда — ничего. Тогда я открывал глаза ивставал, снова хватаясь за книги.

— Ты слишком привык брать, — говориля вслух, потому что тишина здеськазалась чересчурплотной.— А если попробовать иначе?

Я экспериментировал с мелочами. Заставлялпыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень,не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило,иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу,глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось.

Чем дольше я оставался здесь, водиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое ятак и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я,книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губитьчто-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Нознание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я нехочу это осквернять.

Иногда я ловил себя на том, чторазговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившисьс моими потоками.

— Если бы ты была здесь, — тихосказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости.

Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине япочувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами.

Глава 22. Виолетта

Я никому не сказала о том, чтоуслышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем болеепридворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать моислова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то подрёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня:движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этомупрорваться наружу. При дворе слабость чуютмгновенно.

Вместо этого я сделала то, что умелалучше всего в последние месяцы: взяла себя в руки и продолжила укреплятьпозиции. Если уж меня собираются использовать как фигуру в чужой партии, я, покрайней мере, должна понимать правила игры. Я начала чаще бывать в библиотеке,задерживалась там дольше обычного, разбирая хроники, торговые договоры, старыерешения совета иотчёты по поставкам и налогам.Имена, которые раньше скользили мимо сознания, теперь обретали вес и смысл. Яузнавала, кто из лордов склонен к осторожности, кто — к резким шагам, кто слишком зависимот внешней торговли, а кто, наоборот, мечтает о военных решениях, но боитсясказать это вслух.

Я стала чаще появляться на приёмахне как украшение зала, а как внимательный слушатель. Подмечала интонации,задерживалась рядом с теми, кто обычно говорил с советниками короля, аккуратно,без напора, будто из праздноголюбопытства задавала вопросы.

Особенно важно для меня былозаручиться расположением самих советников. Не всех сразу… Это было быневозможно и выглядело бы подозрительно, но тех, кто привык мыслить холодно идалеко вперёд. Я не спорила с ними, не пыталась демонстрироватьосведомлённость, которой ещё не обладала, а сосредоточенно слушала изапоминала. Иногда задавала уточняющий вопрос, иногда соглашалась, позволяя им говорить больше.Людям нравится, когда их считают умными. И я училась этим пользоваться, пусть в душе всё ещё было непривычно от собственной собранности ирасчётливости.

При этом я старалась держаться так,будто всё происходящее — естественный этап моего взросления, а не паническаяпопытка подготовиться к удару, который я уже видела в тени. Каждая улыбкакороля за ужином, каждый взгляд Корнелиуса, каждый разговор о восточныхпоставках отзывались напряжением, словно я всё время балансировала на тонкойграни. Иногда хотелось сбежатьв сад, спрятаться среди деревьев и позволить себе хотя бы несколько минут бытьтой самой девочкой, которая верила, что жизнь может сложиться иначе.

Но я должна научиться жить в этоммире.

Вызов к королю пришёл внезапно, безпредварительных намёков и обходных разговоров. Слуга появился у дверей моих покоевровно и почтительно, но в его тон не оставил пространства для отказа илиотсрочки. Король желал видеть меня немедленно. И не одну.

У входа в кабинет меня ждалКорнелиус. Он стоял, небрежно опираясь плечом о колонну искрестив рукина груди. Заметив меня, он лениво улыбнулся, чуть склонил голову в приветствии.

Я мгновеннопоняла, о чём будет разговор…

Я слабо улыбнулась в ответ.Присутствие принца действовало странно успокаивающе, словно рядом был кто-то,кто по умолчанию не позволит этому миру раздавить меня окончательно.

Кабинет короля встретил наспривычной строгостью: тёмное дерево, тяжёлые гобелены, стол, заваленныйбумагами. Король Ланкастер выглядел собранным и отстранённым. Всё, что он собирался сказать, ужедавно решено и теперь лишь ожидает правильной формулировки.

— Садитесь, — произнёс он, не тратявремени на любезности.

Мы подчинились. Я выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях. Корнелиус же уселся чуть развалясь, закинув ногу на ногу, будтонарочно подчёркивая контраст между нашим положением и его отношением кпроисходящему. А знает ли он о происходящем? Он ведь был не глуп, могдогадаться…

Король некоторое время молчал,перебирая бумаги, словно давая нам возможность собраться с мыслями. Затемподнял взгляд.

— Я не стану ходить вокруг да около,— сказал он ровно. — Ситуация требует прямоты.

Я кивнула. Горло сжалось, но я непозволила себе ни одного лишнего движения.

— Речь идёт о Кайрэне, — продолжилон. — Их требования становятся всё более… настойчивыми. Они настаивают наукреплении союза через объединение домов. Металлы, которые они поставляют,критически важны. И они это знают.

— Манипулируют, — лениво вставил Корнелиус.— Мы это уже обсуждали. И что?

Король бросил на сына короткийпредупреждающий взгляд, но не стал его одёргивать.

— Именно. Отказ в их условиях будетвоспринят как оскорбление. А открытая конфронтация сейчас — слишком рискованныйшаг.

Я почувствовала, как сжалось всё тело. Каждое его слово подтверждало то, что я уже слышала, нотеперь это звучало не из-за двери, а прямо в лицо.

— Поэтому, — король сделал короткуюпаузу, — нам необходимо иное решение. Такое, которое позволит отказать Кайрэну,не выглядя слабыми или неблагодарными.

Корнелиус усмехнулся и слегканаклонился вперёд.

— Мы что, не можем отнятьтерритории?

— Нет, — отрезал король. — Это непримет наш народ. И не примет знать. Поэтому…

Я затаила дыхание.

— Вы поженитесь, — произнёс корольспокойно, глядя прямо на нас. — Ты, Корнелиус, и ты, Виолетта.

Комната словно опустела от звуков. Япочувствовала, как сердце пропустило удар, как по спине прошёл холод, но преждечем я успела сказать хоть слово, Корнелиус легко, искренне и весело рассмеялся.

— Вот это поворот, — протянул он. —Ты просто хочешь, чтобы я перестал таскать в покои всех подряд?

Я невольно посмотрела на него,ошарашенная, и он тут же подмигнул мне.

Король вздохнул, явно не разделяяего юмора.

— Это не шутка, Корнелиус.

— Я знаю. И план понимаю. — ответилтот неожиданно серьёзно, но всё ещё с тенью улыбки. — Пытаюсь сделать момент менее… гнетущим.

Я наконец обрела голос.

— Ваше Величество… — начала яосторожно. — Разве нет другого выхода?

Король не ответил. Лишьмногозначительно посмотрел на меня. И я поняла, что даже нет смысла предлагатьсвои додумки, что приходили мне в голову после подслушанного разговора.

Я взглянула на Корнелиуса, поджавгубы. Он склонил голову набок, изучая меня.

— Думаю, вам нужно это обсудить. —сказал король спокойно, буднично, словно не происходило ничего особенного.

Корнелиус поднялся первым, я — вслед за ним. Лишь когда за намизакрылась дверь кабинета, он повернулся ко мне.

— Скажи честно, Ви, — тихо сказалон. — Ты сейчас думаешь, что это конец света?

— А у меня на лице написано? —язвительно спросила я. Деваться некуда… — Ты знал?

— Да, — без колебаний ответил он. —И, судя по твоему удивительному спокойствию, ты тоже.

— Да… — я с глубоким вздохомдвинулась подальше от кабинета короля,невольно коснувшись рукой кулона на шее. Мне казалось, он стал холоднее…

Корнелиус последовал за мной.

— Если смотреть с практическойстороны, это лучший вариант, — продолжил он уже мягче. — Мы неплохо ладим. Идавай честно: после всех твоих отказов тебя могли выдать за какого-нибудьстарого лорда с подагрой и отвратительным характером.

Я невольно фыркнула, и самаудивилась этому. Напряжение чуть ослабло, словно стало больше воздуха.

— Кроме того, — продолжил Корнелиусуже тише, — это союз. Формальный. Мы оба знаем правила двора. И думаю, что несобираемся делать жизнь друг друга адом.

— Да, ты прав. — я улыбнулась.

Мы вышли в сад. Воздух здесь былпрохладнее, пах листвой и цветами. После тяжёлых стендворца он казался почти спасением. Мы остановились у аллеи, где насникто не мог услышать.

— Нам нужно обсудить правила, —произнёс Корнелиус, скрестив руки. — Первое, от меня: никакого контроля. Ни ты,ни я не лезем в личную жизнь друг друга.

От подхода Корнелиуса я расслабилась, не могла прекратить улыбаться. Начало казаться, что этавозможность стала спасательным кругом.

— Согласна, — кивнула я. — Второе:на людях мы единое целое. Без намёков на разлад. — я не хотела быть тенью.

— Разумеется. Народу нужна красиваяистория, — усмехнулся он. — Третье: честность между нами. Если что-то выходитиз-под контроля — мы говорим об этом сразу.

— Что ты имеешь в виду?

— Среди женщин в нашем кругу сплетнираспространяются быстрее. А информация — вещь нужная.

Я задумалась на мгновение идобавила:

— Тогда ещё одно. Мы союзники. Немарионетки друг для друга.

Корнелиус внимательно посмотрел на меня, апотом протянул руку.

— Тогда договор.

Я пожала её, чувствуя странноеспокойствие. Это не было счастьем. Но от былой безысходности ничего неосталось.

Вечером, после ужина, я устроилась вгостиной рядом с матушкой, взяв с собой блокнот и карандаш. Мы почти неразговаривали, каждая была погружена в свои мысли, но это молчание не тяготило.Я поймала себя на том, что впервые за долгое время мне действительно хочетсярисовать. Линии ложились на бумагу сами собой, складываясь в знакомый силуэт. Яне стремилась к точности, не выверяла пропорции, но образ выходил слишкомузнаваемым, чтобы притворяться, будто это случайность.

Я скучала. Неотчаянно, а глубоко и тихо — так, как скучают по тому, кто стал частью внутреннегомира. Где он сейчас? Жив ли, цел ли? Прошло больше года с нашей последнейвстречи, и это время изменило меня сильнее, чем все предыдущие годы при дворе.Я больше не цеплялась за воспоминания как за спасение, но и не отказывалась отних. Они были как опора, как напоминание,что я способна чувствовать иначе.

Он обещал меня навестить. И, бытьможет, вот-вот появится, и эта встреча снова сдвинет что-то.

— Ты всё молчишь… — произнесламатушка, и её голоснастойчиво вырвал меня из мыслей. — Как вы с Корнелиусом восприняли новость?

— Спокойно, — ответила я не сразу. —По крайней мере внешне. Мы оба знали, что рано или поздно всё к этому придёт.

— Это хорошо, — сказала она. —Паника сейчас была бы худшим из возможных вариантов. Речь идёт не просто осоюзе или красивой истории для народа. Ты станешь будущей королевой.

Я знала это и раньше, но,произнесённые вслух, эти слова будто прибавили вес реальности, от которогоневозможно было отмахнуться.

— И именно поэтому, — продолжиламатушка уже строже, — тебе нельзя относиться к этому как к удобнойформальности. Фиктивность хороша на бумаге, но не в жизни при дворе. Людичувствуют фальшь быстрее, чем ты думаешь. Если ты позволишь всему идти насамотёк, это рано или поздно сыграет против тебя.

Я подняла на неё взгляд.

— Корнелиус не станет мне врагом, —сказала я спокойно. — Мы договоримся.

— Договоры рушатся, — возразила онамягко, но уверенно. — Тебе нужно сблизиться с ним. По-настоящему. Не как ссоюзником, а как с мужчиной, с которым ты будешь делить жизнь, власть и решения. Он привык брать, Виолетта.Привык, что мир вращается вокруг него. Если ты не займёшь в этом союзе своёместо, он сделает это за тебя.

— Я не собираюсь позволять ему вестименя за собой, — ответила я после короткой паузы. — И не собираюсь играть роль,в которой мне будет тесно.

Матушка вздохнула и на мгновениеприкрыла глаза.

— Я не прошу тебя ломать себя, —сказала она тише. — Я прошу тебя быть умной. Использовать то, что у тебя есть.Корнелиус может стать твоей опорой… или твоей самой большой проблемой.

Я выпрямилась, убирая блокнот всторону.

— Я разберусь сама, — произнесла яровно. — Я уже не ребёнок, матушка. И если этот брак неизбежен, я сделаю всё,чтобы он не лишил меня ни голоса, ни воли.

Она долго смотрела на меня, словнозаново оценивая, и наконец кивнула.

— Надеюсь, ты поймешь, во что Гидеон тебя ввязал…

— Пойму, — ответила я.

Через неделю Король объявил опомолвке и скором браке своего сына и своей падчерицы.

Но это значило и то, что скоро разразится война,что куда страшнее.

Глава 23. Ноа

Город Эрнос встретил меня шумом.После недель, проведённых среди ветра, хвои и глухого эха собственных шагов покамням, это ощущалось как пощёчина. Голоса накатывали волнами, смех звучалрезко и грубо, где-то спорили, где-то ругались. Приграничная территория,выжженная солнцем и ветрами. Каменные дома здесь строили низкими и приземистыми,будто врастая в землю, улицы были узкими, неровными, с выбоинами и следамистарых ремонтов. Такие города всегда жили громче других, словно шум был ихспособом убедиться, что они ещё живы. Над крышами висела пыль, а в переулкахпахло потом, лошадьми и металлом.

Я вошёл в таверну, придерживая бок,и замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет в зале был желтоватым, неровным, будто его нарочно делалимягче, чтобы скрыть усталые лица. Люди сидели плотно, плечом к плечу, задлинными столами, и никто не обратил на меня внимания. Ещё один израненныйпутник — таких здесь видели часто.

Тело отзывалось болью на каждоедвижение. Сломанные рёбра тянули при каждом вдохе, будто внутри кто-то медленнопроворачивал нож. Рука была туго перемотана, ткань уже пропиталась кровью изасохла, но пульсация под бинтами не стихала, отдаваясь в плечо. Ссадины жглипод одеждой, особенно там, где ткань тёрлась о кожу.

Я выглядел паршиво и чувствовал себяне лучше. Последняя битва всё ещё стояла перед глазами, словно въелась подвеки. Это были не мелкие твари и не одиночные демоны, к которым я давно привык.Стая. Изуродованные, сросшиеся между собой существа, будто кто-то нарочно свёлв одно целое несколько искажённых форм. Я сжёг слишком много сил, удерживаяогонь и металл одновременно, и когда один из них всё-таки прорвался, ударпришёлся почти в упор. Не смертельный, но не без последствий. Рёбра треснули отудара, руку распороло когтями, а дальше были только рефлекс, ярость и желаниевыжить любой ценой.

Впервые за долгое время вокруг былинастоящие, живые, со своими заботами и историями люди. И это ощущалось странно.Неправильно. Как будто я снова оказался не на своём месте.

Я сел за дальний стол, заказал еду иводу и старался не привлекать к себе внимания. В таком состоянии лучше бытьтенью. Пока ждал, прислушивался, сам того не желая. Разговоры в таверне шлислоями, накладывались друг на друга, но один голос вдруг вырвался вперёд,громкий, пропитанный хмелем и раздражением.

— Нет, ты только вдумайся, — говорилплотный мужчина с седой щетиной, стукнув кружкой по столу. — Принц. Ипринцесса. И объявляют брак!

— Да брось, — отмахнулся другой, повиду торговец, — при дворе всегда всё странно.

— Странно — это одно, — вмешалсятретий, поношенная куртка выдавала в нём бывшего гвардейца. — А это... Брат ссестрой!

Слова ударили сильнее, чем любойкоготь.

Я замер, сжав край стола так, чтопобелели пальцы руки.

— Формально, — продолжил тот жеголос, — крови общей нет. Но попробуй объясни это народу. Сегодня уже полгородашепчется.

— А мне вот интересно, — хмыкнулпервый, — что за спешка такая. Девчонка ещё толком жить не начала, а её уже подвенец.

— Дак говорят любовь у них.

Я перестал слышать остальное. Шумтаверны будто отдалился, стал глухим и потерял важность. В груди что-то резкои болезненно сжалось, и на мгновение я даже подумал, чтоэто снова сломанные рёбра дают о себе знать. Но нет. Это было другое.

В голове вспыхивали обрывки образов,чересчур яркие и чересчурживые, чтобы их игнорировать. Смех.Тепло её рук. То, как она смотрела. Я медленно выдохнул, ощущая, как внутриподнимается что-то опасное, тяжёлое, не похожее на привычное ничто.

Мне принесли еду. Я машинально поблагодарил коротким кивком и только тогда понял, что руки дрожат. Не отусталости. От злости? От страха? От чего-то ещё, куда более неприятного.

Я уставился в тарелку, не видя её.Значит, вот так. Всё это время, пока я блуждал по лесам, ломал кости ивытаскивал души из тварей, мир не ждал. Он шёл дальше. Виолетта шла дальше.

Я не притронулся к еде, а поднялся сместа и, подобрав тарелку, просто подсел к мужчинам, вклинившись на скамьюмежду ними.

— А в политике всплесков нет? —спросил я.

Мужчины сначала растерялись от моейнаглости. Но алкоголь в крови их быстро расслабил. Беседа с незнакомцем, темболее с молодым парнем, не была чем-то страшным.

— На фиктивность намекаешь? Да какойтам. Тихо всё, полный штиль, — хмыкнул тот, что сидел слева, широкоплечий, споседевшей бородой и покрасневшим от выпивки лицом. — Объявили — и всё. Какбудто, так и надо было.

— Ага, — подхватил второй, помоложе,но уже с потяжелевшим взглядом человека, который слишком много видел. — Выросливместе, говорят. С детства рядом. Красивая история, если не копать.

Я молчал, слушая, чувствуя, какслова ложатся тяжёлым грузом, поверх уже существующей боли.

— Да и выглядит она довольной, —добавил бородач, отпив из кружки. — Видел её издали, когда объявляли. Улыбка доушей.

— Вы были в столице? — спросил я,оглядев мужчину.

Лжет или нет было легко понять подрожанию души.

— Ага. Шума было… — он не лгал.

— Умная девка, — сказал второй. —Понимает, что к чему. Станет королевой и получит власть и влияние. Не каждая так может. Да ипринц… — он усмехнулся. — не дурак. С таким рядом не пропадёшь.

Я кивнул.Это звучало как что-то правильное, логично и удачное…

— Да и пускай. Правители счастливы —народ счастлив. — мужчина поднял свой бокал, а после жадно начал пить.

— Значит счастлива… — тихо произнеся и оглянулся на официантку, проходившую мимо. Не раздумывая, преградил ейпуть.

— Выпить, — сказал я глухо. —Что-нибудь крепкое. И побольше.

Она бросила на меня быстрыйоценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь молча записала и ушла. Мужчинырядом уже потеряли ко мне интерес, разговор снова поплыл куда-то в сторонуслужбы, дорог и старых историй.

«Значит, счастлива».

Слова снова всплыли в голове, будтоя нарочно прокручивал их, проверяя на вкус. Счастлива. Улыбка до ушей.Спокойная. Уверенная. Такая, какой она становилась, когда принимала решение ибольше не сомневалась.

Официантка вернулась, поставилапередо мной две кружки, запах алкоголя резкоударилв нос. Яне стал тянуть, а взял первую и сделал большой глоток, не давая себе ни секундына раздумья. Горло обожгло и сжало,но боль была знакомой, простой. Не такая, как та, что сидела внутри и не имелаформы.