Тень Элларии

— За здоровье, — буркнул кто-торядом, поднимая кружку.

Я машинально приподнял свою в ответ,но не стал смотреть на них. Алкоголь начал разливаться по телу, притупляя краяощущений, сглаживая острые углы мыслей. Обычно этого хватало. Обычно.

Но не сегодня.

Я допил первую кружку почти сразу ивзялся за вторую. Мир вокруг стал глуше, а лица менее чёткими. Хорошо. Нужнобыло именно это. Хоть что-то, что заглушит внутренний шум.

«Я хотел быть рядом».

Эта мысль вынырнула внезапно, безразрешения. Простая, почти детская. Хотел. Не «мог бы», не «следовало», аименно хотел. Видеть её утром. Слышать, как она смеется над чем-то пустяковым.Замечать, как она хмурится, когда думает. Быть тем, к кому она тянется простопотому, что так легче дышать.

Я сжал пальцы вокруг кружки таксильно, что костяшки побелели.

«Хотел и не имел права».

Потому что всё, что было между нами,случилось не в мире, где есть место таким, как я. Это был неправильный и украденный кусок времени.Я позволил себезабыть, кем являюсь.

И лето всегда заканчивается.

А она… она не осталась на обочинежизни, цепляясь за воспоминания. Она пошла дальше. Взяла то, что ейпредназначено, и сделала это, судя по всему, достойно.

Я усмехнулся и сделал ещё один глоток.

«Конечно, она справилась. Онасильная».

Где-то глубоко внутри теплилосьоблегчение.

Я думал заглянуть в столицу. Этамысль жила во мне последние дни почти незаметно. Посмотреть.Издалека. Убедиться, что она в порядке. Может быть, даже не показываться.Просто увидеть и уйти.

Теперь эта идея казалась опаснойглупостью.

Зачем?

Чтобы напомнить о себе? Чтобывсколыхнуть то, что она, возможно, уже аккуратно сложила и убрала подальше?Чтобы внести трещину в жизнь, которая, наконец, обрела устойчивость?

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

Нет.

Если я действительно хочу для неё добра,то должен держаться подальше. Даже если это больно. Даже если меня продолжиттак штормить.

Я сделал ещё глоток, но алкогольбольше не помогал. Он лишь размазывал мысли, делал их вязкими, но не убирал. Всё равно было неспокойно.Нутро будто металось, не находя выхода, не желая принимать ни один из вариантовполностью. Мне до сих пор было трудно контролировать себя в такие моменты.

— Успокойся, — пробормотал я себепод нос, не заботясь о том, слышит ли кто-то. — Всё правильно. Так и должнобыть.

Я пытался зацепиться за логику, захолодные рассуждения, за ту часть себя, которая всегда принимала решения безлишних эмоций. Она говорила: «Ты сделал, что должен. Ты ушёл. Ты не разрушил.Ты дал ей шанс». И это было правдой.

Но была и другая часть. Та, что неподдавалась расчётам. Её не удавалось заткнуть ни алкоголем, ни рассуждениями,ни привычной отстраненностью. Она билась внутри, как запертый зверь, и от этогостановилось только хуже.

Я допил кружку и поставил её на столрезче, чем хотел.

«Позже», — подумал я. — «Может быть,позже».

Не сейчас. Не тогда, когда всётолько выстроилось. Если я и появлюсь снова в её жизни, то не как ошибкапрошлого, не как тень лета, а как кто-то, кто не разрушит её мир одним своимприсутствием. Или не появлюсь вовсе.

Эта мысль была одновременноутешением и приговором.

Я поднялся, пошатнувшись, бросил настол монеты, даже не проверяя, хватит ли, и направился к выходу. Где-то на самом дне уже начиналовыстраиваться знакомое, холодное равновесие.

Если она счастлива — значит, ясделал всё правильно.

Даже если самому от этогоневыносимо.

Глава 24. Виолетта

Я никогда не буду счастливой.

С этой мыслью я разглядывала своёотражение в зеркале, пока вокруг меня, словно по отработанному ритуалу, кружилаприслуга, поправляя ткань, закалывая волосы, проверяя каждую складку и каждуюдеталь. В зеркале была не я. Точнее, не та, к которой я привыкла. Белоснежноеплатье с тонкой вышивкой, жемчуг на шее, аккуратно уложенные волосы, в которыевплетали живые цветы, и взгляд… спокойный и собранный. Такой, каким он обязан быть сегодня.

Двор с самого утра гудел как улей. Слуги сновали по коридорам,отовсюду доносились приглушённые голоса. Ароматы лилий и благовоний смешивалисьс запахом свежей выпечки, предназначенной для пира. Где-то внизу настраивалиинструменты и расставляли столы. Весьэтот шум жизни словно существовалотдельно от меня.

— Ваше Высочество, — мягко окликнула одна из служанок, расправляя рукав моего платья, — если вы немного приподнимете плечо…

Я подчинилась, взглянув на неё, а потом снова уставилась в собственные глаза. Где-то глубоко в душе воцариласьтишина: ни паники, ни истерики, ни слёз. Наверное, именно этого от меня иждали. Сдержанности. Достоинства. Покорности.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я.

И в комнату впорхнули придворныедамы. Марселла, как всегда, безупречная, содобрительным взглядом, Элеонор, чуть взволнованная, будто это её собственная свадьба, иИветта, чьё любопытство невозможно было скрыть даже в такой день. Они замерли у порога, и на мгновение в спальне воцарилосьбезмолвие.

— Виолетта… — протянула Марселла, подходя ближе. — Ты выглядишьвеликолепно. По-настоящему по-королевски.

— Настоящая невеста, — добавила Элеонор с робкойулыбкой. — Все будут в восторге.

Я кивнула, принимая комплименты без тени протеста, но ибез искреннего отклика. Иветта подошла ближе, склонилась ко мне и шепнула, почтизаговорщически:

— Ты такая спокойная. Я бы на твоём месте уже не могла дышать от волнения.

Я посмотрела на неё в отражении иедва заметно улыбнулась.

— Я просто устала волноваться заранее.

Этобыла почти правда.

Придворные дамы ещё покрутились вокруг, обмениваясь новостями оприбывших гостях и убранстве залов, а затем, словно осознав свою ненужность,одна за другой исчезли, оставив после себя лишь густой шлейф дорогих духов.

Сразу послеэтого в комнату вошла матушка

Она остановилась у двери и какое-то время молчаизучала меня. В её глазах читалось всё: гордость, напряжение, затаённаяпечаль и нечто более тёмное, чего я не желала касаться. Розмари приблизилась,положила ладони мне на плечи и слегка сжала их, словно убеждаясь в моейреальности.

— Ты прекрасна, — произнесла она вполголоса.

— Я знаю, — ответила я так же тихо.

Она поправила выбившуюся прядь у моего виска, затем еёвзор скользнул ниже, к кулону на шее. Я заметила, как на миг она оцепенела, нопромолчала. И я была бесконечно благодарна ей за это молчание. Казалось, чтолишь этот холодный камень способенпридать мне сил пережить этот день.

— Пора. Гости уже собираются.

Слуги отступили, позволяя мне подняться. Платье оказалось тяжелее, чем я ожидала, и яна мгновение пошатнулась, но тут же обреларавновесие. Я — будущая королева, к роли которой мнеещё предстоит приготовиться. Всегда играть свою партию, не распыляться на эмоции, делатьвсё, чтобы власть оставалась в руках.

Пожалуй, к этому мне стоитстремиться: заручиться поддержкойсторонников, чтобы удержаться на плаву, помогать Корнелиусу и не пропускатьинтриги, способные стоить жизни…

Я ещё раз взглянула на жемчуг, на белизну ткани исобственное бесстрастное лицо. В голове вновь прозвучала та самая мысль, но ужебез боли, как сухая констатация факта: я никогда не буду счастливой.

Сад встретил меня ослепительным светом.

Он был залит солнцем, таким ясным ичистым, будто само небо решило благословить происходящее. Белые дорожки,устланные лепестками, тянулись к арке, увитой живыми цветами и тонкими лентами,что едва заметно колыхались от ветра.Музыка зазвучала мягко и торжественно, и все разговоры стихли, словно мир задержал дыхание.

Я вышла.

Шаг за шагом, чувствуя, как подолплатья скользит по камню, как десятки одобрительных, любопытных иоценивающих взглядовкасаются кожи. Я шла рядом с матушкой, держаспину прямо, голову —высоко. Только внутри всё сжималось, будтокаждый дюйм приближал меня не к началу, а к окончательному приговору, вынесенномуза меня. Впереди,в светлом парадном костюме, безупречный иуверенный,стоял Корнелиус. Онвыглядел так, словно это была очереднаясцена, где он безукоризненно знал свою роль.

Когда я подошла ближе, он наклонилсяко мне и тихо прошептал:

— Дыши. Всё идёт как надо.

Я кивнула и тем самым позволилацеремониймейстеру начать.

Слова звучали безупречно. Слишком складно. О долге, о союзе, о будущем, осиле дома и благополучии королевства. О том, как этот брак станет символомединства и стабильности. Я слушала, но смыслскользил мимо, не задерживаясь. Мысли уносились туда, где было лето, свобода,смех без свидетелей и ощущение, что мир может быть иным.

Когда настало время клятв, япочувствовала, как дрогнули пальцы.

Корнелиус заговорил первым. Его голос был ровным и уверенным, он произносил слова так,словно действительно верил в них. Или, по крайней мере, умел заставить поверитьдругих. Он обещал поддержку и уважение, и люди вокруг внималиему с одобрением, а некоторые даже с умилением.

А потом настала моя очередь.

Я открыла рот и вдруг не смогла вымолвить ни звука. Горло сжалось, дыхание сбилось, а в глазах защипало. Слёзы подступили стремительно, и я ощутила, как они катятся по щекам, оставляя горячие следы. Где-то втолпе ахнули, кто-то прошептал что-то вроде «как трогательно». Я почти видела, как на глазахрождается легенда: невеста плачет от избытка чувств и важности момента.

Но я знала правду.

Я плакала потому, что сердце кричало: «Так быть недолжно!».Потому что казалось, будто я стою на краюобрыва, не имея возможности сделать шаг в сторону. Потому что где-то глубоко жилаглупая, отчаянная надежда, что сейчас, именно сейчас, случится что-тоневозможное. Что в сад ворвётся кто-тозапыхавшийся, нарушит чинный порядок, сорвёт церемонию и скажет те самые слова.Ноа… или хотя бы кто-то, кто напомнит, что у меня когда-то был выбор.

Ничего не произошло.

Музыка продолжала играть, солнцесветило всё так же ярко, Корнелиус стоял рядом, сжимая мою руку чуть крепче. И я всё-таки произнесла слова клятвы. Тихо, но чётко. Доконца.

Когда церемония завершилась, садвзорвался аплодисментами. Нас поздравляли, улыбались, бросали цветы, и я снованадела на себя нужную маску. Мы миновали ликующую толпу и вскорепереместились в главный зал, где уже всё подготовили для празднества.

Там царилишум и свет. Длинные столы ломились от угощений, бокалы звенели, музыкастала живее. Гости оживлённо переговаривались,обсуждая церемонию, будущее, политику и грядущиеперемены. Корольвосседал во главе стола, довольный и собранный, а матушка рядом с ним сохранялабезупречное спокойствие. Корнелиус время от временинаклонялся ко мне, говорил что-то шутливое, будто стараясь разрядить атмосферу,и я отвечала ему улыбкой, почти искренней.

Со стороны всё выглядело идеально.

Праздник тянулся бесконечно.

Музыка сменилась уже несколько раз. Гости, разогретыевином и беседами, смеялись громче, их движения становились развязнее. Мнечудилось, что воздух в зале густеет с каждой минутой. Я же чувствовала усталость — не физическую, а внутреннюю,давящую.

Корнелиус склонился к моему уху, его голос прозвучалприглушённо:

— Хочешь исчезнуть?

Я повернула к нему голову, не сразу осознав смысл слов.

— Что?

— Сбежать, — он чуть приподнялбровь. — Сейчас. Пока они заняты собой. Всё равно по традициям мы должныночевать вместе, так что никто не удивится, если мы уйдём первыми.

Я оглядела зал. Король увлёкся спором с советниками, матушку окружилидамы, гости полностью погрузились в веселье.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он усмехнулся. — Я утомился. А ты… — он посмотрел на меня внимательнее, — выглядишьтак, будто ещё немного и просто уснешь прямо здесь.

Я колебалась всего секунду.

— Да, — выдохнула я. — Пойдём.

Мы поднялись почти незаметно.Корнелиус уверенно повёл меня через боковой проход, известный лишьтем, кто вырос во дворце. Гул зала быстро остался позади, сменившись безмолвием коридоров, мягким эхом шагов иприглушённым светом ламп.

В его покоях было тепло и спокойно. Дверь закрылась, и тишина стала почти осязаемой. Явыдохнула и словнотолько сейчас позволила себе расслабиться.

— Я сейчас… — я потянулась кшнуровке на корсете. — Это невозможно носить так долго.

Корнелиус кивнул. Он прислонился к столу, наблюдая замной без привычной насмешки.

— Хочешь, помогу?

— Да, — ответила я, не задумываясь.

Он подошёл ближе, встал за моейспиной. Его пальцы коснулись шнуровки, и я почувствовала, как корсет начинаетослабевать, позволяя наконец сделать глубокий вдох. Я закрыла глаза,наслаждаясь этим облегчением.

— Вот так, — пробормотал он. —Скажи, если будет неудобно.

— Пока всё… — я замялась, —нормально.

Но его руки задержались дольше, чем требовалось. Они уже не просто работали со шнуровкой. Ладони легли наталию, скользнули ниже положенного. Прикосновение не было грубым, но внём появилась уверенность.

Янапряглась.

— Корнелиус, — произнесла яспокойно, но чётко.

Онне убрал рук, лишь на миг затаил дыхание.

Я повернулась к нему лицом, всё ещёпридерживая платье.

— Мы договаривались, — напомнила я.— Это союз. Не больше.

Он смотрел на меня несколько секунд,словно взвешивая что-то.

— Мы теперь супруги, — сказал оннаконец. — И рано или поздно это перестанет быть просто договорённостью.

Онзаговорил тише, и в его голосе прорезались властные нотки:

—Я стану королём. И у меня должен быть наследник. Законный.

Меня словно окатили холодной водой.

— Корнелиус… Ты… Ты не можешь сомной так обращаться.

Он поднял руку и осторожно коснулсямоей щеки, будто проверяя границу.

— Я не собираюсь брать тебя силой, —сказал он негромко. — Мне это не нужно.

Я невольно выдохнула, чувствуя, какнапряжение слегка отпускает. Попыталась выпутаться из его объятий, но он не отпустил.

— Я хочу, чтобы ты полюбила меня.Так же, как я полюбил тебя.

Эти слова застали меня врасплох.

— Ты? Полюбил меня? — я произнеслаэто шёпотом, всё ещё не до конца веря услышанному. Он ухаживал за мной, былвнимателен, слухи о его похождениях стихли… но всё равно это признаниеоказалось неожиданным.

Корнелиус заметно поник и поджалгубы. Казалось, он и представить не мог, что я могла воспринимать его вниманиекак нечто несерьёзное.

— Прости… — поспешно сказала я исделала шаг ближе. Мысли путались. Он любит меня? Теперь он мой муж… Моё будущее.Мой дом. — Я просто… сегодня слишком много всего сразу. Я перенервничала.

— Так давай расслабимся, — он усмехнулся ипотянул меня к постели.

Я поддалась, наблюдая за ним и пытаясь увидеть егоиным. Не другом детства или союзником, а мужчиной. Онзаботился обо мне, проявлял терпение. Если быть честной с собой — он вовсе небыл плохим человеком. А хранить дистанцию вечно означало рано или поздно прийтик разладу и нестабильности, о чём матушка предупреждала не раз.

Корнелиус уложил меня на постель, ия судорожно вздохнула,чувствуя, как смешиваютсятревога и попытка принять происходящее.

— Хорошо… — тихо сказала я, глядя ему в глаза. — Яобязательно полюблю тебя.

Глава 25 Ноа

Я уже слишкомдолго скитаюсь. Накопил в себе столько силы, что, казалось, тело может не выдержать. У всего есть предел. Самое времяразведать обстановку и решить, что делать дальше.

Столица встретила меня хаосом.

Эрилион гудел: улицы были забитылюдьми, на площадях спорили, кричали, читали вслух свежие указы. В воздухевитала не паническая, но вязкая, липкая и въедающаяся под кожу тревога. Войнас Кайрэном перестала быть слухом. Её объявили открыто.

Причина виделась очевидной и болезненно знакомой. Кайрэн годами давил,манипулировал, выдвигал условия, за которыми скрывалось одно — подчинение.Глубокий союз, в котором Элларии отводилась вторичная роль, зависимоеположение, красивое слово вместо цепи. Когда корона отказалась, Кайрэн ответил предсказуемо: перекрыл торговые пути.

Металлы перестали поступать. А без них королевство начиналозадыхаться.

Рельсы, поезда, трамваи,электрические линии, суда — вся эта выстраданная цивилизация держалась наресурсах, которых в самой земле Элларии почти не было. Я видел, как этоотражается на городах: за полгода появились простаивающие мастерские, ржавеющиемеханизмы, напряжённые лица инженеров, понимающих, что время работает против них.

Ночевал я в дешёвой гостинице на окраине. Не потому, что не мог позволить себе лучше, а из желания избежать лишних вопросов. Скрипучая кровать,тонкое одеяло, запах пыли и чужих снов. Я почти не спал. Сила внутри не даваларасслабиться, будто требовала движения, действия.

На рассвете я вышел.

Дворец… Он встретил меня тишиной,натянутой как струна. Гвардия стояла на постах плотнее обычного, патрули былиусилены, но это не имело значения. Я не ломился вперёд. Я просто шагнул вперёд и позволил миру забыть о моём существовании.

Я шёл мимо гвардейцев, и их взглядыпроходили сквозь меня, цепляясь за ничто. Мояволяне была грубой. Я не прятался, нестановился тенью. Я просто… не был важен для их восприятия. Потоки энергиимягко огибали меня, внушая одно простое ощущение: здесь никого нет.

Во внутреннем дворе я миновал придворных. Шелест платьев, приглушённые голоса, запахидухов и холодного камня. Я слышал обрывки разговоров о фронтах, о поставках, окороле, который всё чаще закрывался в советах.

Имя ударило неожиданно.

Виолетта.

Я остановился на веранде второгоэтажа и выглянул в сад, прислушиваясь к женским голосам где-то в стороне. В беседке за чаепитиемсидели придворные дамы. Они болтали, смеялись, обменивались пустяками. Для нихчто война, что мир — жизнь почти не менялась, всё оставалось на своих местах.

А потом взгляд зацепился за нее.

Она сидела чуть в стороне отостальных —с идеальной осанкой, собранная, строгая, будто отделённая от общего шуманевидимой границей. Она участвовала в разговоре, кивала, что-то отвечала, ноэмоции на лице были выверены. Здесь она была хозяйкой.

— Уро, давай поздороваемся… — тихопроизнёс я.

Змейка выскользнула из моего рукаваи, коснувшись земли, тут же рассыпалась дымкой, скользя по каменным плитамсада. Я остался ждать.

Как же она была красива. Нежноеплатье, расшитое бисером и лентами, мягко подчёркивало фигуру, волосы былисобраны в сложную, изящную причёску, открывая шею.

Виолетта вздрогнула и опустилавзгляд, почувствовавчужое присутствие.Начала поправлять подол платья. Внешне она оставалась спокойной,собранной — ни одного лишнего жеста. Но я знал: Уро до неё добрался.

— Ваше Высочество, всё в порядке? —спросила одна из дам, помогая служанке поставить на стол новый поднос с горячимчайником.

— Да, всё в порядке. Показалось, —ответила Виолетта и выпрямилась. Она даже не оглянулась по сторонам,продолжая беседу.

Что? Почему? Она не поняла?

Или… не желала видеть?

— Ну же, выходи, лапушонок… —пробормотал я и едва заметно махнул рукой, дотягиваясь энергией до стола.

Через секунду одна из дампоперхнулась, отставив чашку.

— Он ледяной! — возмущённовоскликнула она.

Виолетта наконец огляделась. Язаметил, как напряглись её плечи. Я шагнул чуть ближе к свету, выходя из тени,и наши взгляды сразу пересеклись. Вгрудиразлилось тепло. Я замер, как и она,и улыбнулся.

— Виолетта, что-то не так?

— Вы так побледнели…

— Это из-за чая?

— Что-то мне нехорошо, — тихосказала она, поднимаясь из-за стола. — Я пойду прилягу. А вы продолжайте.

Я усмехнулсясвоим мыслям.Интересно, как она живёт, чем дышит теперь… Я вернулся в холл и направилсявниз. Коридор показался слишком длинным. Я свернул за поворот к лестнице исразу столкнулся с ней.

Виолетта тяжело дышала, будтоспешила. Она крепко сжимала подол платья вруках. И всё же она осталась прежней… Хрупкой, нежной, с огоньком вглазах, который я узнал бы где угодно.

— Привет, — выдавил я после повисшейтишины и поймал себя на том, что любуюсь ею.

— Что ты здесь делаешь? — спросилаона с напором, но почти шёпотом. С тем напором, которого я раньше от неё неслышал. Она злилась.

— Видимо, пришёл навестить, —ответил я, хотя знал, что это не было моей первоначальной целью. Сейчас яподдался нутру. — Ты не изменилась.

Она окинула меня оценивающимвзглядом. Я даже не предполагал, как сейчас выгляжу в её глазах. Конечно, я возмужал, тело стало крепче, но в целомвнешний вид меня не заботил. Я носил лёгкий плащ, скрывавший оружие и амулеты.Волосы остригал, лишь когда они начинали лезть в глаза. Для многих я казалсячудаком. Помню, как один ребёнок на рынке расспрашивал, не пират ли я.

— Зато ты — очень даже. — выдохнула она иосмотрелась вокруг. Внимательная, сообразила. Я знал, что поблизости нет ни души, поэтому и болтал сейчас. — Я ведь ждала тебя.

Слова ударили, как обух по голове.

— И я здесь.

— Спустя два года, — она покачалаголовой, и в её взгляде мелькнуло разочарование.

Она ждала. Почему? Она ведь…счастлива? Выглядела сильной, живой, нетронутой тревогами.

— Пойдём, — сухо бросила она. — Нас могут увидеть. Если, конечно, тебя уже незаметили и не подняли тревогу.

— Вряд ли, — ответил я и последовал за ней.

Не так я представлял эту встречу…

— Так как твоя жизнь?

— Не жалуюсь.

— Ты… Холодна.

Я понял: для неё я — напоминание об иномвремени. О чём-то, что больше не имеетместа здесь. Я знал, что так может быть. Знал и всё равно привлек внимание.

Вскоре Виолетта остановилась у однойиз дверей и приоткрыла её, пропуская меня внутрь. Её покои. Пространство былосветлым: высокие окна, тяжёлые шторы, изящная мебель и густой аромат цветов ибумаги. Всё говорило о порядке, вкусе и власти.

Я обернулся и не успел произнести ни слова.

Виолеттапоймала моё лицо в ладони и накрыла мои губы своими. Я растерялся, несразусообразив,что происходит. Слишком резко, слишком близко, слишком живо... Я отвык оттакого. От чужого тепла, от того, что к тебе прикасаются не с целью ранить, апотому что хотят. Но в следующеемгновение её близость заставила всёвнутривспыхнуть. Будтокто-то сорвал замок и выпустил наружу то, что я держал под контролем.

В глазах потемнело, дыхание сбилось,а тело отозвалось так остро, что на мигя потерял равновесие. Те редкие всплески эмоций, что случались со мной раньше, показались детскимлепетом по сравнению с тем, что накрыло сейчас. Это было не просто желание —это было возвращение к жизни.

И я поддался. Ответил на поцелуй ипотянул её ближе —возможно, резче, чем следовало. Окуталстрах: если отпущу, еслиостановлюсь, всё исчезнет, растворится, как всё хорошее в моей жизни. Онаприкусила мою губу и запустила пальцы мне в волосы. От этого прикосновения по телу прошлановая волна —горячая, пульсирующая, оседающая где-то глубоко.

В голове крутилась куча вопросов:почему сейчас, как, зачем, что будет дальше?Но я не мог их задать. Виолетта не позволяла отстраниться испешно начала снимать с меня плащ. Ткань соскользнула с плеч и через секундуупала на пол, окончательно отсекая внешний мир. Затемона потянула меня к постели, и япозволил. Впервые за долгое время позволил себе не контролировать ситуацию, непросчитывать последствия и не держать себя в руках.

Я перенял инициативу этого безумия. Хотел развязать её платье, но пальцыдрогнули, иленты порвались с характерным, громким звуком. Виолетта упала спиной напостель, увлекаяменя за собой. Я навис сверху, ощущая, как её рукискользят по моей груди и животу под рубашкой. Отэтих прикосновений тело отзывалось мгновенно: каждая нервная клеткапробуждалась от долгого сна.

Дыхание окончательно сбилось. Виолеттаоторвалась от моих губ, сразуподставляя шею. Я прильнул к её горячей коже, жадно покрывая поцелуями, обводя языком, словно хотелзапомнить её на вкус. Казалось, явоспринимаю её не только кожей, но и всем своим существом. Я начал стягивать с неё платье, и вскоре ткань былаотброшена в сторону, как что-то лишнее. Следомполетела моя рубаха. Прохлада воздуха лишь усилила контраст с её теплом.

Виолетта вдруг опрокинула меня наматрас рядом и уселась сверху. Я успел лишь взглянуть на нее, поражённый её решимостью,этим нетерпением —этой новой, незнакомой мне Виолеттой, — прежде чем она вовлекла меня в новый поцелуй. В этот момент я окончательно осознал, насколько сильномне её не хватало. Не физической близости, а её самой.

Прикосновения её пальцев внизуживота, пока она расстёгивала мои брюки, заставили вздрогнуть. Я сжал в рукахеё бёдра, притягиваяближе. Я не мог насытиться нипоцелуем, ни её сбивчивымдыханием, ни тем, как каждая моя клетканаполнялась, отзывалась итянулась к ней.

И мы слились в блаженстве. Без мыслей, без будущего и прошлого. С губ Виолетты сорвалсясладкий стон, затем ещё один, и каждый из них отзывался во мне вспышкой. Я чувствовал её всю: как она дышит, как напрягается, какдоверяет мне. Этодоверие било сильнее любого воздействия силы.