Песнь Мирра. Темница Хора

– Иди, – наконец сказал Настоятель. – В свою келью. Пока.

Слово «пока» прозвучало так же, как из уст Терона, когда он говорил о Малом Круге.

***

Терон догнал её уже в коридоре.

– Ты гордишься собой? – спросил он без привычной усмешки.

– Нет, – ответила она. – Я… понимаю, что сделала глупость. – Она посмотрела на него. – Но, если бы я это не сделала, думала бы теперь, что схему можно исправить, просто сидя в библиотеке.

Он кивнул.

– На этом уроке ты поняла главное, – сказал он. – Любое твоё движение «откликается». Души, Формы, Темница, Писцы – всё слышат.

– А ты? – спросила она. – Ты слышишь?

– Я? – он вздохнул. – Я давно уже только слышу. Делать мне уже почти ничего не позволено. – Плечи его едва заметно опали. – Поэтому я и толкаю тебя. Не от хорошей жизни.

Они остановились у окна‑щели.

За ним виднелась полоска серого неба. Где‑то там, за Куполом, Писцы ещё решали, вырвать страницу или дать Мосту поиграть с чернилами.

– Они не отпустят тебя, – тихо сказал он. – Ни Совет, ни Обитель, ни те, кто выше. Они будут пытаться держать тебя здесь, пока можешь петь «как положено».

– А я не могу, – прошептала она.

– Знаю, – кивнул. – Потому что под этим мрамором ты уже слышишь «мотив другой Песни». – Он посмотрел ей в лицо. – Пора.

– Пора что? – сердце кольнуло.

– То, чего Обитель боится больше всего, – ответил он. – К тому, что ты уйдёшь.

***

Ночь в Обители не была тёмной.

Даже когда гасили свечи и затихали песнопения, стены хранили остаточный свет. В жилах мрамора шёл слабый, ровный огонёк, чтобы души, блуждающие в Залах, не заблудились.

Мирия сидела на краю кровати, одетая.

Перед ней – небольшой свёрток: сменная одежда, несколько листов пергамента, маленький нож, мешочек со снедью на пару дней и немного воды – всё, что она могла назвать «своим». Амулет с маленьким знаком Мары висел на шее и казался тяжелее обычного.

«Я правда это делаю?»

Мысль была не столько сомнением, сколько удивлением.

За дверью стояла тишина. Лишь изредка слышались мягкие шаги ночной стражи. Где‑то вдали – глухой, ленивый звук: меняли караул у более важных дверей.

Она поднялась.

Подошла к стене, провела рукой по камню.

– Прости, – почти беззвучно сказала она Обители. – Я не против тебя. Я… против того, что ты закрываешь глаза.

Камень, разумеется, не ответил.

Но ей показалось, что под пальцами прошла та самая лёгкая дрожь, которую она уже научилась узнавать: Сердце.

Коридоры в это время были пусты.

Она шла не прямым путём.

Не к главным воротам, не к парадным лестницам. Терон показал ей, когда‑то схему «старых ходов»: тех, которыми, когда‑то ходили Первородные, пока Обитель не научила людей "умирать". Теперь в неё путь открыт лишь их душам.

Сейчас эти ходы заперты рунами.

Но, не для тех, кто знает, «какую ноту сдвинуть».

У одной из боковых дверей она остановилась.

Небольшой, неприметный проём, который служители чаще всего обходили стороной – привыкли считать его «ненужным». На камне – старый, почти стёртый знак: круг, перечёркнутый кривой линией.

– Это… – вспоминала она слова Терона, – …место, где стены Обители соприкасаются с тем, что вне её Песни. Когда‑то через неё ходили Первые, за очищением. Теперь этими ходами никто не пользуется.

Она подняла руку.

Руна, которую он показал ей в библиотеке под видом «абстрактного примера изменения ноты», сама всплыла в памяти.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросил тот же внутренний голос.

– Нет, – ответила она честно. – Но хуже, чем ничего, уже не будет.

Она начертала знак.

Камень дрогнул.

Не сильно – будто древний механизм, забывший о своём назначении, попытался вспомнить. Потом с хрипом, скрипом отъехала внутрь панель – открывая узкий, тёмный ход.

Из него пахнуло реальной, непривычной ночной прохладой.

Не очищенным воздухом Обители, не выверенным сквозняком. Сыростью, землёй, травой. И ещё – очень слабым, но явным запахом: «Скверны».

Она вздрогнула.

– Дальше… – прошептала, – …другой мир.

***

Она шагнула в темноту.

Ход оказался уже, чем коридоры Обители. Стены – сырее. Камень под ногами хлюпал старой водой, а не хранил выверенное тепло. Запах здесь был совсем другим: влажной земли, плесени, старых корней. Никакого воска, никаких трав.

Через несколько десятков шагов свет, просачивающийся из трещин Обители, остался позади. Впереди была только слабая, серая полоска – выход под склоном холма, чёрные силуэты редких деревьев и полоска чужого неба.

Мирия оглянулась в последний раз.

За её спиной камень уже стал просто камнем. Обитель не отзывалась, не звала, не пыталась удержать. Только где‑то очень глубоко под подошвами всё ещё шёл знакомый глухой удар Сердца.

Она поправила на плече сумку, втянула холодный воздух – резкий, с привкусом сырого ветра – и пошла прочь, не оглядываясь.

***

Когда её шаги стихли в зарослях, тень отделилась от стены старого хода.

Кто‑то стоял в том самом месте, где мрамор Обители соприкасался с живой породой, прислонившись плечом к шву. Плащ сливался с темнотой, лицо было скрыто капюшоном. Лишь рука, обнажённая до запястья, на мгновение вышла из тени – тонкая, жёсткая, с узкими пальцами.

Он слушал не её шаги – «ритм» под ногами. Как меняется удар Сердца, когда из‑под купола уходит та, кого оно уже отметило.

– Поздно прятать трещины, – негромко сказал он в пустоту.

Камень, разумеется, не ответил.

Тень развернулась и растворилась в темноте леса. Снаружи, под чужим небом, одна девочка впервые шла по земле без Песни Обители над головой.

А мир – тот самый, который Трое, когда‑то нарисовали кругом на полях свитка, – сделал ещё один тихий надлом в сторону неизвестного.

Где‑то под ногами снова мягко, но отчётливо ударило. Сердце. И в этом ударе было: трещим.

Глава V. Андрогаст в крепости

«Камень помнит только то, что в него вбили.

А Хранитель – то, что не смог сам добить»

– Андрогаст

***

Север бил в стены, как пьяный в дверь, где ему больше не рады.

Ветер ревел, выл, шёл порывами, таская по небу клочья серой ваты. Снежная крупа летела пригоршнями, скребла по лицу и камню, шуршала на зубах. Иногда казалось: если выйти за стену и встать прямо – хватит одного неудачного вдоха, и тебя вылижут из мира без следа.

Замок Хранителей не строили красивым.

Его вытолкнули из скалы, как гной из нарыва, и оставили – серый, угловатый, без лишних башен. Никто не задумывал его как крепость – кому придет в голову штурмовать Обитель Хранителей? Камень здесь не шлифовали: так и ложился, как слез с горы. Трещины не заделывали до конца; в них забивался снег, замерзал, рвал дальше. В этих швах жила правда: ничто не держится вечно.

Гаст стоял на верхней галерее и смотрел вниз.

Лес начинался сразу за отвесом – чёрно‑зелёная шерсть земли. Дальше – хребты, завернутые в туман. Над всем этим, выше облаков, висел купол мира. Его здесь не видно, но он всё равно был – как давняя травма: не видишь, а чувствуешь, как тянет на погоду.

Он чувствовал трещины.

Не глазами. Костей хватало. Камень под сапогами отдавал что‑то похожее на биение: где‑то далеко, за горизонтом, свод Мирра опять выл, опять поддавался под чужим нажимом. Как старая дверь, которую всё забывают смазать.

– Опять скребёт, – пробормотал он.

Ворон, сидевший на зубце рядом, каркнул, согласившись.

Птицы здесь были свои – Орденские. Такие никогда не заблудятся в метель и всегда найдут получателя. А все дело в том, что сам Вал приложил к ним свою божественную руку. С виду обычные, но умнее и что самое важное – они имеют мысленную связь с каждым из Орденцев, и в особенности с Гастом. Чёрные, как смоль и немного крупнее обычных они практически не имели равных в воздухе. Они жили на зубцах, на карнизах, на кончиках стрельчатых башен, но в их полном распоряжении был целый загон во дворе.

Ворона наклонила голову, глядя на него одним глазом.

– Это не про тебя, – сказал он ей. – Ты чуешь, когда что‑то дохнет. Я – когда мир трещит.

Птица каркнула ещё раз – как будто «и что дальше?» – и взлетела. Чёрное пятно оторвалось от стены, смешалось с метелью, пропало.

Сзади, по каменным плитам, прозвучали шаги.

Размеренные, чуть глухие – броня поверх мягкой подошвы. Не спешка, не бег. Человек, который знает, куда идёт, и не видит смысла мять воздух впустую.

– Мастер Андрогаст, – сказал голос у входа на галерею. – Прилетел ворон.

Гаст не обернулся сразу. Дал ветру ещё раз ударить в лицо, как плетью. Потом отстранился от парапета, повернулся.

В проёме стоял один из молодых – по меркам Ордена. Тридцать с небольшим, без седины, без старых шрамов на лице. На груди – кираса с тремя аккуратными зарубками – каждая за вылазку, откуда вернулся весь отряд.

– Что принёс? – спросил Гаст.

Юноша протянул свёрнутую полоску пергамента.

– От северного кордона, – сказал он. – Печать – Арея.

Имя поставило точку в разговоре.

Арей был из тех, кто слишком молод, чтобы молчать, и достаточно умен, чтобы писать, не спрашивая разрешения. Его отряд стоял ближе всех к Чёрному Лесу. Если он писал – значит, или его прижало, или уже прижало весь Север.

Гаст взял письмо.

Пальцы сами нашли знакомый узел на шнуре. Печать – простая, восковая, без лишних символов. Он сломал её, развернул пергамент.

Почерк был резкий, неровный, как у человека, привыкшего писать на колене, а не за столом.

«Мастеру-Хранителю Андрогасту.

Пишет вам Арей, Хранитель северной горной заставы.

Вчера люди с наших патрулей нашли в горах выжившего мальчишку. Имя – Аллай, лет по виду 14–15. Из пятерых, что ушли в закрытый перевал (по их словам – по карте старика, "за сокровищами"), вернулся один.

Состояние – истощён, напуган, говорит бессвязно, но кое‑что повторяет: – "там свет, там тьма, там не наше"; – "люди спят стоя"; – "мясо ходит"; – "они в стенах".

На теле следов звериных укусов нет, только ссадины и следы длительного голодания. Пахнет, простите за выражение, не болотной Скверной и не гнилью, а чем‑то иным.

Мы перекрыли тот перевал, по уставу поставили метки "не ходить", но сами туда не спускались: состав у нас слишком мал.

Прошу указаний.

Арей.»

Андрогаст дочитал и повёл большим пальцем по краю пергамента.

Скверной его было не удивить. Он видел её в болоте, где кости вылезали на поверхность, как грибы после дождя. Видел в Лесу, где деревья обрастали чужими ртами. Видел в людях, когда чёрное пятно под кожей ползло вверх, пока не начинало говорить чужим голосом.

Но «люди спят стоя» , «мясо ходит» , «они в стенах» – это было не из привычного списка.

– Не болотная, – тихо сказал он. – И не лесная.

Скверна любила типы. Та, что жила в топях, вела себя, как гниль. Та, что заводилась в старых могилах, – как плесень. Здесь было что‑то другое. Пахнет «не гнилью, а чем‑то иным» – Арей слова зря не тратил.

Что‑то иное в его ремесле почти всегда означало: или новая форма, или старую кто‑то подкармливает иначе.

Этого хватало, чтобы дело перестало быть «ещё одной зачисткой».

– Я отвечу сам. – сказал Гаст, складывая письмо.

Юноша кивнул и исчез в проёме.

Гаст ещё раз взглянул на серый лес, на хребты за ним. Ветер ударил в лицо. Вдалеке, под облаками, что‑то глухо качнулось: Купол снова ловил чужой удар. Мир понемногу проседал, как пол под тяжёлой мебелью.

Он пошёл вниз.

***

Комната писарей была узкая, длинная, вся в полках со свёрнутыми свитками. Пахло старой бумагой, железом чернил и усталостью. За столом, у стены, сидел писарь – мужчина с тонкими пальцами и глазами человека, который слишком много видел чужих донесений о чужих смертях.

– Мастер, – поднял он голову.

– Пиши, – сказал Гаст, садясь напротив. – Отвечаем Арею.

Писарь окунул перо, замер.

– Хранитель Арей, – диктовал Андрогаст. – Письмо твоё получил. За то, что не полез без сил в щель отдельно благодарю. Мальчишку держи при себе, постарайся выведать детали, но не дави сильно, как бы умом не тронулся окончательно.

Перевал пока держите перекрытым. Людей туда не пускать.

Я выезжаю сам с малым отрядом.

Ждите. В забой без нас не лезьте.

Мастер ‑ Хранитель Андрогаст»

Писарь аккуратно свернул пергамент, капнул воска, прижал печать.

Ворон ждал уже на жерди у окна.

Птица была крупной, с блестящими перьями и умным глазом. Она терпеливо дала привязать свиток к лапе, подождала, пока поправят узел.

– К Арею, – повторил Гаст.

Ворон, разумеется, не понимал слов. Он знал маршрут. Стукнул клювом по раме, расправил крылья и ушёл в серую кашу неба.

– Всё, – сказал Гаст. – Остальное – на наших ногах.

***

В казарме пахло потом, оружием и тушёной кашей.

Серые плащи висели на крюках, сапоги – рядами под лавками. Кто‑то точил нож на оселке, кто‑то подшивал ремень на кирасе, кто‑то спал, уронив голову на руки.

Гаст не стал бить в колокол.

Зашёл, встал посреди прохода.

– Кто хочет ещё раз посмотреть, что Скверна делает с людским мясом, – сказал просто, – встаньте.

Поднялись все.

Он медленно провёл взглядом.

– Скаур, – бросил Гаст. – Ты в прошлый раз в завале ребро чуть не оставил – пора проверить, как держит.

Скаур вышли в проход.

– Серим, ты тоже пойдешь, – сказал Гаст. – Хватит двоих. – Он обвёл всех остальных взглядом. – Остальные – здесь. Скверна не станет ждать, пока мы вернёмся. Со своими делами разбирайтесь без меня.

Никто не обиделся.

В Ордене давно понимали: идти в гору к неизвестной дыре – не честь и не позор. Просто очередная смена.

В арсенале мечи ждали молча.

Каждый взял свой. Мечи в Ордене не меняли по прихоти. Клинок, с которым уже ходил в грязь, был надёжнее любого нового. Щиты – тоже свои: со знакомыми вмятинами, с застрявшими в кромке зубами тварей.

Лекарь молча протянул каждому по маленькой глиняной бутылочке.

– Выпейте перед самым входом, – сказал. – Если в голове начнут шептать стены – глушите этим. Лучше блевать, чем слушать.

– Внизу всё равно вытошнит, – буркнул Скаур. – Какая разница от чего.

Коней вывели во двор.

Низкие, крепкие, с толстыми шеями. Глаза – тёмные, внимательные. Они не ржали громко; только фыркали, видя, что седлают их не для прогулки.

Гаст проверил подпругу, лёгкость меча в ножнах, оттяжку плаща.

– Знаете, куда едем? – спросил он, глядя на своих.

Скаур только усмехнулся своим рыжим шрамом:

– Вниз, – сказал. – Опять.

– Вот и хорошо, – кивнул Гаст. – Ступайте уже. Пока снегом не завалило.

Седой у ворот, тот самый, что всегда ворчал, когда кто‑то уходил, сплюнул в сторону.

– Вернитесь, – сказал. – Не ради нас. Ради того, чтобы хоть кто‑то сказал, что там правда, а не очередные байки.

– Вернёмся, – ответил Андрогаст, – и расскажем.

Ворота поднялись.

Холод сразу вцепился в лица. Ветер ударил неприятно, но их это только подстегнуло. Кони шагнули вперёд, в серую круговерть.

Три воина выехали за стены.

Для крепости это был обычный день.

Для Гаста – ещё одно дело, которое пока значилось в его голове как: «странная Скверна в горах, мальчишка выжил, проверить».

Пока всё просто.

Зима. Лес. Горы.

И работа: посмотреть, что там за «мясо ходит» и что за «люди в стенах», и решить: можно ли это решить обычным мечом.

Глава VI. Чёрный Лес и Варг

«Кто видел чудовище в книге,

думает, что знает, как оно дышит.

Пока не услышит этот звук у себя за спиной».

Андрогаст

***

Сердце билось в горле, когда холодный воздух Леса ударил в лицо. Это было не Сердце мира – её собственное. Но второй глухой стук, где‑то под подошвами, никуда не делся.

День выдался серым. Небо висело низко, будто нехотя. Сырой ветер гонял по холмам клочья тумана. Земля под ногами чавкала – ночью прошёл мелкий дождь.

Обитель осталась далеко позади – белым зубцом на горизонте. Теперь она была похожа на чужой замок, а не на место, которая она звала домом всю свою жизнь.

Мирия шла, пригибаясь под ветром. Плащ тянул назад, цеплялся за сухие кусты. Сумка била по боку. Ноги в тонких сандалиях мёрзли – каждый шаг по мокрой земле отзывался холодом.

Впереди тянулась чёрная полоса. Лес.

Чем ближе, тем отчётливее становился запах: прелой листвы, мокрой коры, старой гнили. Не тот лесной дух, о котором читала в книгах, – тяжёлый, мёртвый, как в склепе.

Она остановилась на кромке.

Деревья стояли густо, ствол к стволу. Кора у них была чёрная, местами серая, как старые шрамы. Ветки – кривые, смотрят вниз, как пальцы. Листья – чёрно‑бурые, скрученные. Интересно было, как они вообще держатся.

Лес почти не шумел. Ветра внутри не было. Отсюда казалось, что там – замкнутая, глухая тишина.

– Чёрный Лес, – выдохнула она.

Слова прозвучали неправдой. В книгах он был ещё страшен, но всё равно «место». Здесь – живое чёрное пятно.

Она сжала ремень сумки покрепче.

– Если я здесь развернусь… – начала вслух и не договорила. Повернуть назад казалось хуже, чем шагнуть вперёд.

Она подняла подол плаща и вошла между деревьев.

***

Свет тут же стал другим.

Он не исчез, но стал тусклым, серым. Лучи, пробивавшиеся сверху, ломались на ветках, превращаясь в рваные полосы. Тени были не чёрными, а густыми, будто в них можно было увязнуть.

Под ногами – ковёр из сгнивших листьев вперемешку с обломками веток. Никаких тропинок – только редкие, чуть более ровные участки. Иногда земля под ним проваливалась, и нога уходила по щиколотку в холодную жижу.

Каждое дерево казалось на одно лицо. Если обернуться, не сразу поймёшь, откуда пришёл.

Мирия сперва старалась идти прямо, держась какого‑то выбранного направления. На третьем десятке шагов поняла, что уже не знает, в каком направлении движется. Сзади и спереди – одни и те же стволы.

Она остановилась, вслушалась.

Тишина.

Не абсолютная – лес жил. Где‑то капала вода. Где‑то мягко шевельнулось что‑то мелкое. Но привычных лесных звуков – птичьих криков, треска сучьев – почти не было.

– Прекрасное место, – сказала она вслух. – Терон бы оценил.

Звук её голоса прозвучал чужеродно. Сразу захотелось говорить тише.

Она шагнула дальше. И ещё. Обходя коряги, перешагивая через корни.

Через полчаса она уже еле передвигала ноги: мышцы ноют, спина болит. Сандалии набились грязью. Мокрые ремешки натёрли кожу.

Голова начала немного кружиться – то ли от запаха гнили, то ли от голода.

«Надо остановиться, перевести дух,» мелькнуло. Она огляделась: кругом одни и те же деревья. Нигде ни просвета, ни полянки.

Она опёрлась о ствол ближайшего. Кора под ладонью оказалась гладкой, чуть теплой, совсем не как у нормального дерева. Под пальцами нащупались бугорки – будто крупные вены.

Позади нее внезапно раздался тяжелый вздох.

Она отдёрнула руку.

– Наверное лучше ничего не трогать. Мирри, ты уже не в Обители – вырвалось у нее с каким-то нервным смешком.

***

Первым пришёл не звук, а запах.

Даже на фоне Леса он был другим. Резкий, сладковатый, с явным мясным духом. Пахло не просто гнилью, а свежим, тёплым мясом, которое кто‑то ел не так давно грязными зубами.

Она зажала рот ладонью, чтобы не закашлять.

Потом пришёл звук.

Хриплое сопение. Тяжёлое, влажное. Как будто кто‑то огромный тянет воздух через слипшиеся от крови ноздри. Между этими вдохами – чавканье, всхлипывающие звуки.

Где‑то рядом.

Она медленно двинулась, стараясь ступать боком за стволами, к источнику.

В выемке между корнями лежала туша.

Когда‑то – олень. Рога валялись в стороне, как выломанные сучья. Тело было разодрано: шкура сорвана с боков, мясо вывернуто наружу. Кости блестели мокрым белым мрамором; с ребёр свисали светлые полосы сухожилий. Живот вспорот, изнутри словно грязные, мокрые черви выползли наружу остатки внутренностей.

Над этим всем, вкопавшись лапами в землю, возился Он.

***

Он был крупнее обычной собаки и меньше лошади. Тело – бугристое, неправильное. В одних местах кожа висела лоскутами, в других её не было вовсе – голая, блестящая красноватая плоть. Под ней, в некоторых местах, было заметны какие-то волнообразные движения, будто там шевелилось что‑то живое.

Спина – с горбом. На холке торчали жёсткие, чёрные, как обгоревшие, клочья шерсти. Вдоль хребта местами поблёскивали оголённые позвонки.

Лапы – длинные, чересчур. С суставами на странных, лишних местах. Лапа иногда сгибалась там, где у обычного зверя её просто нет. Когти – чёрные, кривые, длиннее пальцев. Сейчас большая их часть была полностью погружена в землю, но на одной лапе, что стояла на туше они виднелись во всей красе.

Хвост… лучше было не смотреть на хвост. Слишком много разорванной плоти, похожей на присохшие кости и солнцем высушенные кишки.

На голове, когда‑то, возможно, был обычный звериный череп. Теперь он казался слишком вытянутым. Челюсть растянулась, обнажив два ряда мелких, ровных, как у рыбы, зубов. Глазницы были глубоки; в них блестело что‑то тёмное, влажное. Из‑под одной глазницы тянулся вниз тонкий, розовый отросток, похожий на дополнительный язык.

Языки – обычный и этот – по очереди вытаскивали куски мяса из груди оленя и заталкивали глубоко в глотку. Звук того, как зубы крошат кости, был самым невыносимым.

Мирия на миг забыла, что нужно дышать.

Вот они, картинки из книг, только без рамки, мелькнуло и тут же ушло.

Под ногой предательски хрустнула ветка.

Голова варга дёрнулась.

Он остановился, замер. Рты чуть приоткрылись. Ноздри втянули воздух громко, как кузнечные мехи. Мгновение – и он развернулся к ней.

Глаза – пустые, тёмные, но взгляд в них был. Не звериный – голодный.

Он издал низкий, глухой звук. Не рычание, не лай. Скорее – грубый вопрос: «Кто?»

Ответить нечем.

– Назад… – чуть слышно сказала она. Больше себе.

Варг сделал шаг.

Грудь качнулась, оголённые кости слегка натянулись. По ранам прошла новая порция слизи. Из уголка рта, если это можно было так назвать, потянулся тонкий ручеёк чёрного.

Ещё шаг.

Он не спешил. Добыча всё равно никуда не денется.

Мирия отступила, нащупав пяткой корень. Взгляд не отрывался от зверя.

Бить или бежать? – мысль была короткой, сухой.

Бег – глупость. В корнях и кочках он её догонит быстрее. Оставался Свет. Тот самый, что Лес пил, как воду.

***

Она подняла левую руку.

Обычно в Обители это был подготовленный жест: выстроенная формула, выверенная нота. Сейчас – просто инстинкт.

– Прочь! – выкрикнула она коротко.

Слово вырвалось с воздухом, а вместе с ним – и то, что копилось внутри последние дни: страх за мать, ярость на Темницу, жгучее раздражение от бессилия. Всё это смешалось и рвануло наружу.

Свет ударил. Не красивая чистая линия, а вспышка, рваный сгусток.

Он попал варгу в грудь.

Кожа и мясо там взорвались белым пламенем. Запахнуло палёным – не волосами, не деревом, а именно сырой плотью. Звук был такой, будто воду вылили на раскалённый железный лист.

Варг взвыл.

Вой был неожиданно высокий, почти человеческий. Он отшатнулся, дернулся, попытался оторвать от себя пламя, лапами разгребая то место, куда пришёлся удар. Когти цепляли собственную плоть, рвали её, кидали в стороны. С кусками мяса отлетали и какие‑то чёрные, твёрдые образования – то ли кости, то ли нечто новое.

На миг показалось, что он рухнет.

Но Лес вокруг не остался в стороне.

По земле, как по ткани, прошла дрожь. В воздухе запахло иначе – свежим, мокрым мхом, холодным ветром из‑под земли. Тьма под корнями будто потянулась вверх. Свет, который она выплеснула, не исчез просто так. Он начал проваливаться – вниз, к корням. И через эти корни что‑то шло обратно – в того, кому она его всадила.

Пламя на груди варга стало тускнеть. Белое – сереть. Жёлтый дым сменился серым.

Под обгоревшей кожей шло движение. Как если бы кто‑то изнутри лепил новую грудь. На обожжённой поверхности начали нарастать новые наросты – не кожа, а сырая, блестящая масса.

– Нет… – прохрипела она.

Но уже поздно.

Варг вскочил снова. Грудь у него теперь была ещё уродливее, из неё торчали какие‑то лишние костяные отростки. Глаза – если это были глаза – похолодели.

Он ринулся.

***

Она не успела придумать второй приём.

Всё, что оставалось – уходить в сторону, как учили, когда деревянная дубинка летит в голову.